Домик в лесу: лето 1982го

             Проснувшись около десяти утра, когда за окном уже расцвело, и лучи солнца проникали сквозь оконные стекла, Вова не сразу понял, что чего-то не хватает. Он открыл глаза, лежа на краю кровати и уставился на пустое место подле него. Смятая пожелтевшая простынь и ни следа от того, кто этой ночью делил с Адидасом постель, держа за руку. Вова провёл рукой по простыне, прожигая место пустым взглядом. Внутри неприятно заныло. Свалил с утра пораньше чтобы...что? Чтобы не пересекаться лицом к лицу?              Обычно Вова выбирал тактику избегания. И сегодняшний поступок Кащея вызвал в нём противоречивые чувства. С одной стороны — какое ему вообще дело по каким делам направился взрослый мужчина, который ничего ему не должен, и не обещал ничего по большому то счету? С другой стороны обидно. Как-никак вчера между ними произошёл момент особой близости, что-то давно забытое вновь вышло наружу, и Вова не понимал пока что с этим делать. К тому же, он снова остался совершенно один. И мысли о том, что же делать дальше, грызли его с новой силой.              Ближе к обеду, когда лежать на кровати и листать «Унесенные ветром», найденную в тумбочке у входа (судя по всему, сам же Вова оставил её здесь лет пять назад), стало совсем скучно, он пересел в кресло, раскрыл окно нараспашку и порылся в мешочке, принесенном Колей. В нём обнаружилось печенье «к кофе», и Адидас умял несколько штук, запивая из бутылки с водой. В голову лезли разные мысли, и все они крутились вокруг Кащея. Впрочем, Вове это было даже на руку, ведь утопать в чувстве вины по поводу Наташи сил не было совершенно. Сожрать себя из-за этого он ещё успеет. Суворов сел, закинув ногу на ногу. Из окна тянуло морозом и свежестью. Он набрал полные лёгкие зимнего воздуха и наслаждением выдохнул, выпуская пар изо рта. Идея закурить сейчас, в этой атмосфере, показалось кощунством, и он убрал руку от кармана с пачкой «Явы».              — Придурок, — вырвалось в слух, и Вова приложил руку ко рту.              «Идиот, просто идиот. Сам виноват. Не хрен было за руку хватать» — только и думал Адидас, вспоминая минувшую ночь. Отрицал, а сам чувствовал, как щеки покрывались багрянцем, а дыхание вдруг сбивалось, стоило только представить мозолистые руки на своих, карие глаза, такие заинтересованные, такие преданные. Вова мысленно отвесил себе подзатыльник. Рука сама потянулась к тумбочке, откуда утром он достал книгу. Он точно не знал, что именно хотел найти, но что-то подсказывало ему, что есть в ней то, что ему нужно.              Вова слез с кресла, опускаясь на колени возле тумбочки с двумя полками внутри. Он медленно перебирал всё от и до, периодически улыбаясь от чувства ностальгии. Вот простые карандаши, которые принёс Вова, когда возомнил себя художником. Вот засохшие жвачки, от которых им нужны были лишь вкладыши, а вот какие-то дырявые носки Кащея, которые он хотел превратить в тряпки для уборки. А достав следующую вещь, перед глазами вспышка воспоминаний пролетела так быстро, что он выронил из рук то, что ещё секунду назад держал. Тетрадь по алгебре за девятый класс.              Майский вечер. Родители Вовы уехали на выходные к тётке в соседний город, Марат предпочел остаться у матери Диляры. По радио звучала кряхтящая «Мечты сбываются», рыжий кот Суворовых, Митька, нежился на окне под лучами солнца, а из окна тянуло запахом свежей листвы и весенним теплом. Вова сидел за рабочим столом в позе креветки в одних трусах и майке, и что-то строчил в тетради по алгебре рядом с раскрытым учебником.              — Вов, ну хорош, а? Потом доделаешь, — жалобно протянул Кащей, лёжа на кровати позади Вовы.              — Да погоди ты, дай минут десять еще! — Буркнул Адидас, чиркая карандашом. Домашняя работа в этот раз оказалась объемнее обычного, и он сидел над одним чертовым уравнением уже битый час, пытаясь добиться того же ответа, что дан в конце учебника.              Кащей лишь закатил глаза, переворачиваясь на другой бок. Он ещё какое-то время просто недовольно пыхтел, а видя, что Вова ещё и не думает двигаться с места, поднялся сам и подошёл ближе. Коля оказался вплотную к Суворову, и обнял со спины, прижимаясь всем телом. Вова прекратил потуги понять уравнение, и распрямился, откладывая ручку. А затем недовольно простонал:              — Коль, мне немного осталось.              — А ты пиши-пиши, я не мешаю, — ехидная улыбка растянулась на его губах, и он, проследив за тем, как друг вновь берет ручку в правую руку, вдруг склонил голову и коснулся губами шеи.              Вова тяжело выдохнул, выводя «х-2х», а почувствовав, как поцелуи в шею стали настойчивее, он с грохотом выронил ручку, и развернулся к парню. Кащей поднял на Суворова невинный взгляд, поправляя кудрявые волосы.              — Ненавижу тебя, — прошипел Вова, но и сам не смог сдержать улыбки.              Он поднялся с нагретого места и двинулся в сторону Коли, что уже успел вернуться на кровать. Зарипов обвил руками его талию, аккуратно усаживая на колени, а затем провёл пальцами по спине, вызывая у Вовы мурашки. В комнате мигом стало жарче обычно, а кислород словно выкачали из легких Адидаса, и он вцепился в его плечи, тяжело дыша. Кащей притянул парня на себя, впечатываясь к приоткрытые губы. Он запустил руку в его волосы, слегка сжимая её в кулак на затылке. А второй — пробрался под майку, пробегаясь прохладными пальцами по разгоряченному телу.              И Вова обнял его в ответ, охотно поддаваясь каждому прикосновению. Никто и подумать не мог, что в этой атмосфере они совсем не услышат происходящего вокруг них. Кащей как раз стягивал с парня майку, как вдруг раздалось громкое:              — Марат? Вова? Есть кто дома? — Диляра постучала в комнату, намереваясь открыть дверь.              — Черт! — Вова мигом оторвался от губ Кащея, соскакивая с него и натянул свою майку. Шиворот-навыворот.              Он успел сесть за рабочий стол, а Кащей накрыл шорты подушкой, спешно поправляя растрепавшиеся кудри.              — Да, я дома, входи! — ответил Адидас, тоже приглаживая причёску.              Диляра вошла, приветливо улыбаясь. А затем её взгляд сощурился, заметив, что парни какие-то подозрительно тихие и раскрасневшиеся. Она кивнула Кащею, а затем перевела строгий взгляд на сына.              — Дрались что ли?              — Э… Ага, бой подушками, — первое, что пришло в голову Вовы, и он неловко почесал затылок, боясь переводить взгляд на Кащея.              Диляра сообщила, что вернулась раньше, так как её срочно вызвали на работу, а отец приедет ближе к вечеру, и закрыла дверь с обратной стороны. Когда шаги максимально отдалились, парни облегченно выдохнули. А Кащей громко рассмеялся. Вова уставился на него непонимающе.              — Ты че ржешь? Мы чуть не спалились.              — Не спалились же. Брось, Адидас, она бы в жизни не подумала, что мы… ну,              — Заткнись. Просто…заткнись, — и Вова уткнулся в свою тетрадь, возвращая мысли к уравнению.              Вова прожигал тетрадь взглядом еще какое-то время, а затем бросил её обратно в тумбочку, как и все остальное её содержимое, и плюхнулся в кресло. Теперь закурить было просто необходимостью. Он сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой (зажглась она не с первого раза, руки трусились, и он прошипел «блять» дважды), и затянулся.              Кажется, именно после того раза, когда их тайна чуть не стала явью по такой глупости, всё и пошло по одному месту. Они виделись, приезжали сюда, порой держались за руку. Но Вова больше не позволял целовать себя. Не позволял тянуть себя за волосы, обвивать руками талию и шептать на ухо в возбужденном бреду всякие нелепые вещи. И корил себя каждый раз, когда задерживал взгляд на губах Кащея дольше двух секунд.              Вова не был ссыклом в делах, что касались службы, драк на районе, оружия или сильных ран. Но в этой ситуации он боялся по-настоящему. И не понимал, что его пугает больше: то, что об их связи могли узнать, или то, что Вова в самом деле хотел Кащея. Не в этом грязном смысле, в котором парни их возраста хотели девушек в кино на заднем ряду или в заглушенной тачке на холме. Он хотел видеть его каждый день, чувствовать мерное биение сердца и ощущать сильные руки на своих плечах. Кащей тоже хотел этого, и открыто говорил. Шептал: «Вов, ты же знаешь, я без тебя загнусь», а Вова отмахивался, мол «Не говори ерунды», и сердце Коли больно сжималось.              Вечером Кащей так и не появился. Вова доел последнее печенье, прогулялся вокруг дома. Вновь открыл «Унесенные ветром», но буквы плясали танго, не собираясь в единые слова. Он психанул, захлопнув книгу, и бросил бедняжку под кровать.              Ночью Вова долго не мог сомкнуть глаз. Впервые за день он подумал о Наташе. Но не о том, как видел, как жизнь покидала её тело. А о том, как они впервые встретились. Как впервые после него, Вова что-то почувствовал к человеку. К женщине. Она появилась в его жизни, когда он уже решил, что ничего не чувствует. Что всё, что могло гореть, сгорело ещё в детстве, в том домике, на той скамейке. А Наташа разожгла в нём что-то новое.              Он любил её? Вова задавал себе этот вопрос сотни раз. И каждый раз ответ был разным. Любил. Не любил. Любил, но не так. А как? Наташа была светлой, Вове нравилось сравнивать её с летним рассветом после затяжной зимы. С ней было спокойно. Она не лезла в душу, не требовала того, чего он не мог дать. Наташа просто была рядом. Готовила ужин, ждала если требовалось, молчала, когда надо, и говорила, когда молчать становилось невыносимо. С ней Вова мог быть тем, кем хотел себя видеть. Самым обычным парнем, у которого скоро всё наладится. С ней он почти поверил, что может быть нормальным. Что всё «баловство», что было с Кащеем просто забылось. Детство кончилось, и всё прошло. А потом она умерла. И в ту секунду, когда её глаза закрылись, Вова понял одну страшную вещь: он не любил её так, как любят женщин. Он любил её как человека, который дал ему передышку. Он нуждался в ней, как свет в окне, когда возвращаешься домой после тяжелой смены. Как тёплые руки, когда замерзаешь или… как грешный человек перед дверьми церкви нуждается в раскаянии. Он был благодарен ей безмерно. И вина за её смерть разъедала его сильнее, чем если бы он убил кого-то своими руками. Потому что она погибла из-за него. Из-за того, кем он был на самом деле. Он убил её брата. Пусть и за серьезный проступок. Но Вова убил, запачкал руки и пытался позорно сбежать. И самая ужасная ошибка, которую он допустил — втянул в неё самого светлого человека, которого знал.              Вова перевернулся на спину, уставился в потолок. В углу комнаты догорала свеча и тени плясали на стенах. На миг ему показалось, что одна из теней похожа на высокую девушку. Он сморгнул слезы с глаз, утыкаясь в подушку.              — Прости меня, — шепнул он в пустоту.              Свеча погасла. И в комнате повисла холодная темнота.              

***

             Два дня Кащей собирался с силами чтобы сесть за руль и поехать в сторону Глуховки, прихватив с собой немного еды и теплый плед. Когда он только вернулся от Вовы, то ещё несколько часов не мог прийти в себя, всё прокручивая в голове его теплые руки, дыхание запредельно близко, и его «не вздумай». Он сидел в своей квартире, нервно теребя пальцами тлевшую сигарету и всё думал. Думал о том, что делать с Вовой и как дальше двигаться по жизни, будучи вновь окунувшимся в чувства прежних лет. А потом в квартиру нагрянули менты. Постучали не так, как друзья или соседи, а сухо и коротко — дважды. Представились следственным комитетом и предложили выбор: побеседовать здесь или в отделе. Кащей, разумеется, выбрал свою квартиру, и «любезно» предложил пройти на кухню.              Двое в штатской форме, один в гражданском. Тот, что потолще предъявил корочку, но Кащей не разглядел, лишь сложил руки на груди и вопросительно выгнул бровь. Мужчины расселись: кто на табуретку, кто на подоконник. Коля стоял у двери, опираясь о кафель. Стали задавать вопросы. И первый же из них словно выбил почву из-под ног: спросили про Адидаса. Кащей состроил невозмутимое лицо и выдал эмоцию удивления, когда услышал про побег и убийство девушки. А на вопрос тощего в очках: «Так, вы понятия не имеете, где он?», Кащей лишь хмыкнул, давя улыбку: «Так точно, уважаемый… Кирилл Владимирович».              Мужики ещё какое-то время заполняли бумаги, а затем скептично обвели хату Кащея взглядом, и то ли лень копаться было, то ли и без того понимали, что не скажет ни слова, собрали манатки и вышли. А Кащей захлопнул за ними дверь, чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из грудной клетки. То, как вспотели его руки он заметил, когда потянулся в карман брюк за новой сигаретой. Он небрежно обтер ладони о ткань, и сунул в зубы сигарку.              Кащей смахнул холодный пот, понимая, что сегодня никуда ехать нельзя.              А на следующий день Демид сообщил, что пора бы устраивать сборы. Пацаны, которых во главе с Кащеем собирали последние несколько недель, наконец были готовы слушать новые правила своего старшего. У Коли не выпала возможность поехать к Адидасу. И в какой-то степени это даже радовало. Мысль о том, что придется смотреть Вове в глаза после того, как чуть не потянулся его поцеловать, была страшнее, чем мысль о тюряге вслед за Адидасом если выясниться, что он покрывает преступника в розыске. А Кащей и без того на нарах бывалый. Закроют, глазом не моргнут.              Кащей метался по качалке как зверь в клетке. Новые пацаны, коих отбирали Демид с Синим, человек пятнадцать, сидели на скамейках, на полу, на подоконниках, и молча наблюдали за ним. Демид с Синим переглядывались. Никогда ещё не видели, чтоб Кащей так нервничал.              — Значит так, — Кащей вдруг остановился, хлопнул ладонью по столу. Кто-то вздрогнул, округлив глаза. Гул пошёл по комнате. — Правила старые, как консьержка в общаге. Своих не сдавать. Чужих не трогать без разборок. На стрелки ходить только со мной или с Демидом. Всё понятно?              Пацаны дружно закивали. Один, совсем молодой, пацан лет тринадцати, поднял руку:       — Кащей, а если «Универсам» на нашу территорию сунется?              — А че, есть причины? — Кащей прищурился, и пацан тут же вжал голову в плечи. — Если сунутся — будем решать. Но без самодеятельности. Она у меня вот где, — Кащей взялся рукой за горло, — я сказал, без меня ни шагу. Усекли?              — Усекли, — хором загалдели пацаны.              Кащей прошёлся вдоль рядов, заглядывая в лица. Около одного остановился, щурясь. Пацан напрягся, но виду не подал.              — Ты чей будешь? — Кивнул ему Кащей, наклоняя голову изучающе.              — С шестого, — парень сглотнул, — мне Марат Суворов сказал, что ты новых ребят собираешь, а меня как раз с Разъезда попёрли.              Кащей дёрнулся, услышав фамилию и отвернулся, чтоб никто не заметил.              — Марат, говоришь… Ладно, попёрли за что?              — Суперам задолжал, деньги на лечение деду нужны были, — выдохнул парень.              — Нелюди, ей Богу, — воскликнул Кащей, а затем развернулся, обращаясь ко всем, — Вот такой хуйни чтобы не было. Свободны.              Кащей отошёл к окну. За стеклом стемнело, и только фонарь во дворе слабо горел, освещая узкую тропинку. Он представил, как сейчас в домике, в лесу, Вова сидит один. Может, тоже в окно смотрит. Может, думает о нём. Кащей мотнул головой, прогоняя дурацкие мысли, а затем вернулся в центр комнаты. Ребята разбежались кто куда, в зале остались лишь закадычные дружки.              — В общем, бабки собираем по новой схеме. Демид скажет, с кого сколько, — он кивнул Синему, — и главное — тихо. Менты сейчас злые, каждому второму задницу поджаривают. Если кто вляпается — сам выпутывается. Поняли?              Мужики кивнули.              — Всё, валите. В среду в это же время сбор.              Когда дверь качалки захлопнулась за последним человеком, Кащей остался один пялиться в пустоту. Раньше сборы подпитывали его пацанский дух, заряжали на всякие дела, поднимали настроение или давали возможность выпустить пар. Сейчас же он не ощущал ничего подобного. Скорее наоборот, не покидало ощущение, что он делает что-то не то. Словно его заставляют, и он на самом деле не там, где должен быть. Кащей смотрел, как за окном снег медленно опускается на землю, а лунный свет заставляет его искриться, словно кто-то рассыпал горсть алмазов. Он улыбнулся в пустоту, ощущая себя абсолютно сумасшедшим. А затем нащупал в кармане куртки ключи от машины, и плевав на всё, вышел на мороз.              Он сел в Иж, обернулся на заднее сиденье. Плед и пакет с провизией покоились на положенном месте и ждали своего часа. Кащей выдохнул три раза подряд, смотря в зеркало заднего вида. Машинально потянулся к своим волосам, дабы поправить непослушные кудри. Усталые, карие глаза смотрели на него и Коля вдруг заметил, как же сильно он постарел. Это произошло резко или он не замечал? Он поджал губы, и перевел взгляд на дорогу. Машина завелась и тронулась под бубнеж Кащея песни себе под нос.       

«Мечта сбывается и не сбывается,

Любовь приходит к нам порой не та,

Но все хорошее не забывается,

А все хорошее и есть мечта!»

***

      Вова сходил с ума. Буквально. Метался из угла в угол, сам с собой разговаривал, и всё молил Господа, чтобы стало легче. Сам он не из шибко то верующих, но в этой обстановке кто угодно Отче наш вспомнит. Кащея нет вторые сутки, и он перебирал в голове сотни вариантов по какой причине: менты загребли и уже едут за ним, опять в запой ушел, дела какие на районе. Самым неприятным для него предположением было то, что Кащей вдруг понял, что опять совершил ошибку той ночью, когда они позволили себе коснуться друг друга, вспомнив запретное. Вова барабанил пальцами по изголовью кровати, сидя в позе лотоса, и поглядывал в окно время от времени. Темень была кромешная, луна светила тусклее обычного. Адидас уже было думал ложиться спать, а утром надеяться, что машина на месте и он сможет удрать куда-нибудь, куда глаза глядят, совсем один. С этими мыслями он юркнул под одеяло, натягивая его с головой, словно пытаясь укрыться от монстров в темноте и закрыл глаза. Как вдруг в дверь постучали.              Сначала два раза, затем еще раз. А потом и вовсе за тарабанили ногами. Вова напрягся, стягивая одеяло. А затем тихо подошёл к двери, и приоткрыл на сантиметр. А затем выдохнул, впуская запыхавшегося Кащея, что шагнул как к себе домой едва Вова отошёл, впуская внутрь.              Адидас обвёл Колю оценивающим взглядом, и убедившись, что тот в порядке, широко улыбнулся. Дурацкой, нелепой улыбкой, которая, казалось, была не к месту, и Кащей выгнул бровь в немом вопросе.              — Я думал, ты не приедешь больше, — сказал Вова, усаживаясь в кресло и глядя на мужчину, распаковывающего пакет с вещами и едой.              Его глаза загорелись, глядя на булочки, пирожки, да плед. И он поднял на Кащея благодарный взгляд, спешно откусывая добротный кусман от булки с маком. Кащей хмыкнул, садясь рядом.              — Менты приходили, Адидас, — Вова напрягся в кресле, переставая жевать, — сказал, что понятия не имею, где ты. Поверили или нет не знаю. Но вчера рыпаться не стал. Потом дела с пацанами были, так что, — он развел руками, мол «как смог — так приехал».              Адидас не ответил, прожёвывая булку. А когда закончил есть, смахнул крошки тыльной стороной ладони, отряхнул руки о свитер и потянулся за сигаретой. Коля перехватил его руку, останавливая. Они пересеклись взглядом и у Коли сердце так ухнуло, что думал — остановится. Суворов послушно убрал руку от кармана, но из хватки мужчины не вырвал. Они молча пялились друг на друга в темноте, освещаемой лишь одной свечой. Глаза Вовы выражали жуткую усталость и блестели то ли от света свечи, то ли от невыплаканных слез. Кащей смотрел, словно пытаясь понять, что у него на уме, пытаясь разгадать что чувствует и от чего бежит. С Вовой всегда было сложно.              — Убери руки, — прошептал Вова, уворачиваясь от губ, что стремились чмокнуть его в щеку.              — Да что с тобой?! — Не выдержал Кащей, отходя назад.              — Ничего. Как раз-таки со мной всё нормально. Мы больше не можем вот…так, — Вова говорил одно, но глаза выдавали, что хочет он совсем иного.              И Кащей это видел. Всё видел и всё понимал. Вова и раньше смущался от любых касаний вне их домика, а после того случая с Дилярой, так вообще зажался и трясся каждый раз, когда они касались коленями или плечами. Тупая боль сдавливала грудную клетку, но поделать Коля не мог ровным счетом ничего.              — Да пошел ты, Вовчик, — он правда не хотел. Но обида и чувство злости на себя, на Вову, что до определённого момента позволял слишком многое, а теперь решил: всё, как отрезало, были сильнее желания сохранить дружбу.              Вова смотрел ему в след, кусая губы до крови. А затем развернулся и побрел домой.              — Я испугался.              — Что? — Раскрыл глаза в удивлении Вова, всё же убирая руку.              Кащей резко подскочил с кресла, и словно желая убежать подальше от этого неудобного разговора, что сам же и начал, переместился на кровать. Он сел на край, обхватывая голову руками. Суворов, немедля, сел рядом.              — Что слышал. Ты реально не вдупляешь?              Вова лишь потупил взгляд куда-то в сторону, решая отмолчаться.              — Меня заебало, что ты вечно куда-то бежишь, Суворов. Да и ты сам меня, если честно, заебал.              Адидас вздрогнул, услышав из уст Кащея последнее слово. По фамилии он называл его, кажется, раза три за всю жизнь. По спине пробежали мурашки. Коля продолжил:              — И по иронии судьбы тебе снова нужно бежать, — он грустно рассмеялся, стягивая с себя куртку и бросая её куда-то в сторону кресел. Та приземлилась на подлокотник. Зарипов сбросил обувь, укладываясь на кровать и закидывая руки под голову.              У Вовы в голове лишь перекати-поле, гонимое вертом. Он молча лёг рядом, тоже устремив взгляд в потолок и провел ладонью по лицу.              — Я сам себя заебал. И проклинаю каждый день. За Наташу, за родителей, за тебя.              — А за меня то чего? — Коля развернулся к нему, впечатываясь взглядом в профиль мужчины. Тот тоже развернулся, глупо улыбаясь, — а-а, вдупляешь, всё-таки. Вов, ты мне только вот что скажи, — он сделал паузу, придвигаясь чуть ближе, — между нами реально что-то было или это я еблан и всё придумал?              Последние слова он произнёс шепотом, невольно опуская глаза на губы Вовы. Тот рад был бы отвести взгляд, но словно в трансе, он тоже смотрел на губы Кащея, внутренне борясь сам с собой.              Он хотел что-то сказать, правда хотел, но сам не понял каким образом, положил руку на затылок Коли и притянул его к себе, за секунду сокращая сантиметры между ними, и прижимаясь губами к его. Кащей, словно ждал этого целую вечность, глухо простонал в поцелуй, тут же отвечая, приоткрывая губы и запуская пальцы в волосы Вовы. Коля целовал его так, будто пытался наверстать все годы молчания, все ночи, когда думал о нём в тюремной камере, все моменты, когда Вова проходил мимо, делая вид, что не замечает.              Вова отвечал жадно, забыв про все свои страхи. Его руки скользнули под свитер Кащея, коснулись горячей спины, и Коля выгнулся навстречу, шумно выдыхая. В тишине домика было слышно только их прерывистое дыхание и стук сердец. Или это одно сердце билось на двоих? Свеча давно потухла, и их тела были «спрятаны» обволакивающей темнотой даже от самих себя. Ни чувства стыда, ни вины, лишь они, ведомые, казалось, давно похороненной страстью.              Коля оторвался от его губ, мимолетно заглядывая в туманные глаза, а затем припал к его шее, настойчиво выцеловывая каждый миллиметр, одновременно касаясь тела под одеждой, холодными пальцами изучая словно заново. Вова откинул голову назад, прикрыв глаза, ладонями цепляясь за его плечи, ощущая, как всё нутро требует большего, а узел внизу живота с каждой секундой стягивается все сильнее. Ни одна женщина, с кем Суворов пытался что-то построить за все годы без Коли не вызывала в нём того, что вызывал Кащей одним смазанным поцелуем в щеку.              Кащей вернулся к его губам, спешно расстегивая ширинку на его джинсах, но получив тихое «нет, не сейчас», прекратил и вернул руки куда-то на спину, продолжая жадно целовать его, оставляя на теле багряные отметины.              Когда воздух закончился, они отстранились друг от друга на миллиметр, касаясь лбами, тяжело дыша.              — Блять, — прошептал Вова в темноте.              — Так было всё-таки?              — Было? Мне сейчас показалось, что оно и не заканчивалось, — все ещё стараясь отдышаться ответил Адидас.              Они с грохотом упали на кровать, возвращая взгляды в потолок. Лежали, касаясь мизинцами рук друг друга. У Коли в голове была пустота. Не та, которая возникает, когда не знаешь, что делать и нужен срочный ответ, скорее блаженная, спокойная. Чего нельзя было сказать о Вове. У него, как раз-таки, запустился целый механизм и все шестеренки, словно получив смазку, заработали одна за другой. Этот поцелуй заставил его вновь испытывать чувство страха, что его вот-вот закроют. Но не только потому, что тюрьма это само по себе ужасно, но и… причина, по которой он жутко не хотел стать изолированным на много лет лежала рядом с ним и сейчас доставала сигарету из кармана чтобы задымить прямо в кровати.              Когда Коля докурил и бросил бычок прямо на пол, он вновь развернулся, глядя на Вову. Тот лежал, закрыв глаза и размеренно дышал.              — Спишь? — раздалось в тишине.              — Нет. А ты?              — Я думаю, Вовчик. У меня знакомый один в Зеленодольске есть. Серега Косый, помнишь? Ну, длинный такой, в очках круглых, сутулый. Он такие ксивы делает, от настоящих не отличишь. Деньги я достану. Машину отгоним, сядем на поезд, а там…              — Ты че, со мной бежать вздумал? — Вова открыл глаза, и сел на кровати, глядя на Кащея сверху вниз. В темноте блестели лишь белки глаз. Кащей тоже сел, положил руки на плечи мужчины.              — Ты ж один, как всегда, обосрёшься на чем-нибудь — он улыбнулся, шепча прямо над ухом.              — Ты понимаешь, что, если тебя со мной поймают, ты, блять сядешь. Не просто за укрытие уголовника, за пособничество. Ты ещё и бывалый. Коль, ты извини конечно, но это бред, я в это вписываться не буду, — Адидас накрыл его руки своими чтобы убрать от себя, но Зарипов не позволил, лишь сильнее вписался пальцами в свитер.              — Завали ебало, хоть раз, Адидас, ну еб твою мать, — смотрел Коля, глупо улыбаясь. Кажется, для себя он уже всё решил.              И Адидас заткнулся. Он улыбнулся, опуская глаза вниз, и обмяк в руках Кащея, что переместились на его талию, вновь любопытно шаря по телу.              Когда Кащей, обнимая его сзади и прижимая к себе, видел сон так десятый, Вова все еще не спал, теребя нитки, торчащие из свитера. Он всё представлял себе как теперь всё будет. Как они, согласно плану, сбегут из этого города, сделают новые паспорта и уедут куда глаза глядят. Может даже заграницу. Туда, где тепло и… можно быть такими, как они. Абсолютно глупая, наивная мысль. Давно Суворов не позволял себе мечтать. Но это в его голове звучало так красиво и заманчиво, что он не мог не прогонять одно и то же снова и снова. Вова представлял, как сидит возле берега, у кристально-чистой воды, трогает гладкие камни, а рядом стоит Коля, смачно затягиваясь сигаретой. И никто не тычет в них пальцем, они никому не должны ровным счетом ничего. А затем в реальность заставила вернуться новая мысль. Вова нащупал руку Кащея, что пошевелился во сне, и крепко сжал её, словно боясь, что всё это — мираж.              Адидас вдруг понял, что не может просто так взять и уехать, не сделав одну вещь. Риск попасться был велик, но он чувствовал, что должен. Вова закрыл глаза, проваливаясь в сон, зная, куда завтра поедет первым делом. На могилу к Наташе.