When elks crying

«Он переделывал облик мира. Он дарил миру новое. В ту ночь, когда он умер, мир обеднел на десять миллионов прекрасных поступков.»

Рэй Бредбери. 451 градус по Фаренгейту

Самодельная удочка давно пылилась в дальней кладовой, куда ее запрятал Ганнибал — Уилл с выражением величайшей скорби бросал на неё взгляды, когда изредка заглядывал за мелочами. Он больше не мог, как раньше, стоять часами в утренней прохладе, разгоняя ползающий по воде туман забросом лески с поплавком — возраст. Но они часто сидели у реки и провожали закаты, слушая шорох ветра в камышах, тихий плеск выпрыгивающей рыбы и собственное дыхание. Альфа давно уже не брал с собой блокноты и альбомы, потому что не мог без должного освещения четко проводить линии, а носить очки на улице упрямо отказывался, жмуря глаза на бухтение своего омеги. И пусть у них целый шкаф заполнен рисунками, на которых Уилл в дурацкой соломенной шляпе закидывает удочку или улыбается, стоя босиком на траве, с рыбой в руках, или обнимает мокрую после дождя собаку, или картинно ест виноград их первого урожая, или же едет верхом на гнедом иноходце и кричит от восторга; как собирает яблоки с дерева, раскачиваясь на хлипкой лестнице или же спит с книгой у камина — но Лектер-Грэм ни разу не упустил возможность расширить эту потрясающе личную коллекцию. Даже глупые записки с признаниями с холодильника отправлялись в папки и бережно хранились. Они прожили вместе так долго, что некоторые из листов с картинами их жизни успели пожелтеть, город успел сменить несколько управленцев, обрасти и слинять множеством вывесок, а саженцы в их саду — вырасти и вытянуться к небу стройными яблоневыми и вишневыми деревьями. Ганнибал старел красиво как вино, почти не поменявшись внешне — разве что морщины у глаз стали глубже, да острый профиль его челюсти стал мягче — Уилл избаловал его за последние пару лет вкусной едой и сокращением физических нагрузок. И он был всё так же прям в осанке и изящен в движениях, да только вот коварное время подкралось сзади, обнимая за отзывающиеся скрипом хрупкие колени. Мужчина с улыбкой во все ещё ясных желто-карих глазах смотрел, как его омега завязывает ему шнурки на кожаных туфлях перед прогулкой в пасмурные дни — тогда ноги ломило почти нещадно. Он отказался от привычной обуви через год, как только заметил, что его драгоценный кривится от прострелов в своей многострадальной спине. Модели на резинках у щиколоток оказались очень даже удобными и вполне себе практичными в носке. Уиллу шел возраст, хотя это и делало Ганнибалу больно тем, что они так поздно встретились — столько времени было упущено, столько всего осталось не сделанным, не пережитым. Его теплый омежий аромат стал еще мягче, тише, словно выдохшийся парфюм. Белое серебро в разнобой вплеталось в упругие кудри омеги, словно покрывая его голову инеем, да темная синь внимательных глаз выцвела до галочьей лазури. В этих глазах было столько неба, что порой Ганнибал смотрел в них и думал, что если небеса в Раю выглядят не так же, то ноги его там не будет. Вместо детей у них всегда были собаки: одна, три, пять, словно мир стремился показать им свою любовь, каждый раз посылая её физические воплощения, которые можно было бы обнять в грозу, вычесывать от репейников и получить в ответ гулкий радостный стук хвоста по полу. Когда одна уходила — приходила другая. Собаки не были заменой друг друга, они продолжали эту цепочку счастливых маленьких жизней, заодно продлевая и их жизнь. А затем стало трудно. Сначала лестница на второй этаж стала испытанием. Ведро с водой для хвостатой семьи оказалось неподъёмно тяжёлым даже для мощного Уилла. Они всё чаще ловили себя на мысли, что время в их случае измеряется не годами, а возможностями и силами: сколько осталось на заботу, на выгул, на беспокойную ночь в ветклинике. Последний их пес попал к ним волей случая (и волей Уилла, если уж быть откровенным): кудлатый бродяга с почти человеческими глазами и поседевшей мордой был обнаружен поздним вечером на парковке у супермаркета. Ганнибал молча укрыл заднее сиденье гамаком из багажника, запуская собаку в машину. А дома он сам подал миску для корма в руки виновато смотрящего омеги. — Мы справимся, дорогой мой. Не переживай. Это всего лишь пёс. Альфа покачнулся, когда благодарные объятия резко обрушились на него от всё еще по-молодецки крепкого Грэм-Лектера. Мужчина посмотрел в такие родные глаза напротив, сияющие янтарным блеском и потерся своим носом о нос мужа — невинный жест, полный обожания и нежности. Благодарность, не нуждающаяся в словах. Пес по имени Ной (потому что вечно спутанные длинные грязно-серые усы напоминали Уиллу бороду библейского старца) прожил с ними несколько прекрасных собачьих лет, позволив хозяевам любить себя, а им — быть любимыми в ответ. Он держался с мужьями-убийцами рядом почти все время, медленно шаркая когтистыми лапами из дома в сад и обратно. Порой он засыпал на полу в кухне у духовки, безбожно храпя и подергиваясь во сне, как и положено всем престарелым собакам. Прохладными вечерами Уилл гладил «последнего из рода Блох», как ворчал на него Ганнибал, по белой от старости шее и шептал на оттопыренное собачье ухо тихие просьбы не торопиться. Но время несется вперед, не щадя никого на своём пути. В ту ночь они оба резко проснулись, тревожно приподнимаясь на постели. Кровать жалобно скрипнула со стороны Уилла расшатавшимся винтом, за окном стрекотали сверчки. Альфа нащупал рукой своего омегу рядом, чуть сжимая пальцы на чужом плече, а он ответил тем же, невесомо проводя по Ганнибалову боку ладонью. Ной лежал на полу, непривычно тихий. Ганнибал встал вслед за Уиллом, внезапно неуклюжий из-за настигшей его в полутьме комнаты куриной слепоты. Омега опустился рядом с неподвижным псом, неверяще трогая на выступающей худой холке фантомно теплую, но всё еще такую же мягкую шерсть. Альфа присел возле мужа, скрипя коленями, и посмотрел в отражение своих карих глаз в чужом горе. А потом Уилл заплакал, тихо ссутулившись в жарких объятиях любимого человека, монотонно покачиваясь с ним в одном темпе под гулкий метроном сердца. И время, что бежало на всех порах, словно отступило от них этой ночью.

***

Ганнибал всегда просыпался раньше — инстинкт защитника и выработанная годами привычка наслаждаться размеренным дыханием своей пары. Дыханием, которого сейчас он не слышал. Милый Уилл лежал рядом, спиной к нему, чуть поджав к животу колени. Руки почти по-детски аккуратно прятались под подушкой. Омега выглядел расслабленно, словно впервые действительно смог заснуть без каких-либо тревог. Только вот кожа его была бледнее обычного, словно он луноликий Менес. Ганнибал протянул руку, с ледяной тревогой трогая мужа за плечо. За слишком холодное для спящего в теплой постели плечо. Он отказывался верить в то, что мир мог так с ним поступить. Вселенная просто не могла отобрать единственного дорогого ему человека без предупреждения, почти буднично. Он перевернул Уилла осторожно, слишком осторожно, как будто тот мог проснуться от резкого движения и сказать хриплым голосом, что Ганнибал снова драматизирует на ровном месте. Но Уилл глаз так и не открыл. Альфа опускает руку на неподвижную грудь, медленно поднимаясь пальцами к чужой шее — тишина. Тишина и холод. Жизнь покинула это тело несколько часов назад, а он так и не успел сказать своему прекрасному Уиллу, что любит его. Любит его больше всего на свете. Он сел в кровати и некоторое время не двигался, парализованный осознанием произошедшего. Он вдруг понял, что всю жизнь считал себя подготовленным к любым потерям: к своей смерти, к предательству, к голоду и нищете. И всё же, Ганнибал оказался беспомощен перед тем, как простая тишина может разбить его сердце вдребезги, как разносит на осколки окна автобуса пожарный молоток. Мужчина наклонился и прижался лбом к седому виску Уилла. И долго держал его так. Вдыхал остатки запаха — и чувствовал, как с каждой секундой тот исчезает, как уходит тепло, как смывается потоками времени сам факт существования его драгоценного, его невероятного Уильяма. Ему захотелось сказать хоть что-то — любое слово, пусть даже бессмысленное. Но горло сжалось. Он внезапно понял, что слова, которыми он умело управлял и манипулировал людьми и даже самим собой, здесь уже ничего не значат. — У тебя всегда было слабое сердце, душа моя. Жаль, что моё оказалось сильнее. Той ночью и тем утром он понял ещё одну очень простую вещь: одиночество — это не отсутствие людей как таковых, а отсутствие свидетеля твоей жизни. Того, кто видел бы тебя настоящим, кто знал твою домашнюю невыносимость и всё равно оставался рядом с тобой. Уилл был свидетелем его рассвета и его заката. И теперь свидетеля не стало. До самого рассвета он обнимал холодное тело, впервые надеясь, что ему наконец-то приснился кошмарный сон. Но его самый кошмарный сон оказался ужасающей реальностью.

***

Самым мучительным стало даже не то, что Уилл умер. Самым мучительным было то, что Ганнибал продолжал жить. Ему казалось неприличным, что дыхание всё ещё двигает его грудь. Что его сердце не остановилось из джентельменской солидарности. Его морально уничтожало то, что тело упрямо требовало пищи и воды, тепла, света. Он ненавидел это животное упорство жизни — и в то же время держался за него, потому что ничего другого у него попросту не осталось. Не в силах и дальше находиться там, где все буквально дышало Уиллом, он переехал из их домика в Тоскане на юг провинции Манитоба в Канаде. Казалось, что если спрятаться среди лесов у залива, то разлука будет временной. Вечерами, слушая протяжные крики гагары, он смотрел на спокойную темную воду и всё равно мыслями всегда возвращался к Уиллу. Он ловил себя на том, что ожидает шагов, прислушиваясь к скрипу лестницы. Что ставит вторую чашку на столешницу. Он открывает рот, чтобы спросить У Уилла, где он оставил свои очки для чтения, и только потом вспоминает, что спрашивать больше не у кого. Через несколько недель наступил очередной тихий сентябрьский вечер, когда он впервые ничем не занял себя. Не открыл книгу. Не поставил пластинку на патефоне. Не пошел наводить порядок в добротном сарае, лишь бы не сидеть в тишине. Тишина и одиночество угнетали. Альфа с кряхтением сел в кресло-качалку у окна. Звёзды лежали на небе густо, как просыпанная неловкой рукой соль. Лес на горизонте стоял чёрной стеной, но не угрожающей — просто безразличной, как всегда. Мир оставался прекрасным и безразличным к человеческой боли. Ганнибал сидел неподвижно и смотрел, как в стекле отражается его собственное лицо — резко постаревшее и усталое, со ставшими резче обозначенными скулами. Ему вдруг пришло в голову, что так он мог бы выглядеть в другой жизни: совершенно одинокий человек, который никогда никого не любил, который не знает, что такое тёплая чужая рука на затылке, что такое утро, где ты не один. И это знание — что он успел узнать любовь и потерять её — было одновременно и благословением, и самым его страшным наказанием. Он слушал окружающую его ночь. Темнота мягко кутала окрестности в невесомое кружево тумана, зорко наблюдая множеством сияющих белых глаз за своими неспящими детьми. Где-то шуршали влажные листья, увлекаемые остывающим ветром в последний танец. По крыше прокарябала сдутая северным порывом ветка. А затем из глубины леса донесся протяжный, тоскующий крик. Низкий и долгий звук разрезал ночной воздух. Вапити. Этот звук был чем-то древним, первобытным. Крик, в котором есть и зов, и ярость, и невозможность достать того, кого зовёшь. В нём было желание быть услышанным и осознание, что тебя, возможно, никто не услышит. Ганнибал вздрогнул и медленно выдохнул — и почувствовал, как что-то внутри него откликается на этот зов, как если бы крик зверя был обращен к нему самому. Ему представилось, что его собственная душа кричит так же. Только он не может издать этот звук. Он — альфа, а альфы должны быть сильными. Альфы могут вынести всё. Он прожил невероятно долгую жизнь, доказывая миру и себе, что способен стоять на ногах, даже когда всё вокруг рушится. Он посмотрел на звёзды и попытался представить, где теперь Уилл — не в религиозном смысле, без философии на тему Рая и Ада, а в самом простом: где то тепло, которое было рядом с ним столько лет? Куда исчезает общий смех и ворчание по пустякам, которые были частью близости? Куда девается человек, когда перестаёт дышать? Ему захотелось ненавидеть эту вселенную за равнодушие к его потере. Но вместо ненависти пришла усталость — тяжёлая, вязкая. Он вдруг понял, что горе не похоже на шторм, который однажды уляжется, оставляя тебя в щепках посреди тихой воды. Оно похоже на калейдоскоп: меняет все воспоминания внутри, разбивает целое на осколки, делает любые радости более холодными, маленькие события — возводит в абсолют. И всё же среди этой усталости было что-то ещё: тонкая, невыносимо тяжелая благодарность. Он прожил с Уиллом жизнь. Не идеальную, не лёгкую, но абсолютно точно — настоящую. Уилл был рядом так долго, что успел стать частью его самого. И теперь этой части не стало — и именно поэтому одиночество ощущалось как ампутация, как потеря органа, без которого вроде бы можно существовать, но невозможно жить так же. Вапити закричал снова — уже дальше, гораздо глуше, но все еще пронзительно. Ганнибал прикрыл глаза. Его пальцы на подоконнике дрогнули, будто он хотел вцепиться в дерево, удержаться в мире, который перестал быть домом. «Если моя душа кричит», — подумал он, — «то, наверное, она всё ещё жива.» И в этом было что-то жестокое. И что-то необъяснимо правильное. Потому что пока она кричит — он будет помнить. Пока она кричит — Уилл не превратится в серый набор дат и фотографий. Пока она кричит — любовь не станет прошлым, а будет жить с ним. Он открыл глаза и снова посмотрел на далёкие звёзды. Звёзды молчали. Но Ганнибал всё равно смотрел, как будто надеялся увидеть в этом молчании знак — не утешение, нет. Просто подтверждение, что его боль не бессмысленна. А внутри его уставшей и совершенно седой груди, в самой глубине исстрадавшегося сердца, где обычно жила жестокость и сила, стоял этот пронзительный нечеловеческий крик — его собственный. И совершенно беззвучный. Вдалеке дышал осенней сыростью лес. Мир продолжал существовать. Природа готовилась к долгому сну и зиме.