Ломоть

1

Когда рыбы возвращались в зимовальные воды, они оповещали об этом нарядным музыкальным шествием. В начале, конце и ровно по середине шли по краю двое мальчиков-мальков, которые несли фонари на шесте из бумаги, обмакнутую в голубую краску. На бамбуковых флейтах играли девушки-молодь, выбравшие путь в воде, пели же — выбравшие путь на берегу. Трясли связкой колокольчиков личинки, помогающие собраться песне воедино наподобие тому, как помогают сестрам и братьям во служении. Видя в первый раз шествие культа, можно перепутать его с ночным парадом духов: полная луна, парящие светлые силуэты и зловещий холодный свет. — Поздно они в этом году: уже выпал снег, — ворчливо пробубнил подчиненный Тоджи с полностью бритой головой. Тоджи был плох на имена — особенно на мужские — и потому за столько лет службы успел наделить каждого позывным, придуманным на основе яркого внешнего маркера. — Так жаль, что Ойма предпочла мертвых живым, — просипел Щепка. Щепка — потому что он был самым худощавым и с хрупкими костями. Ломался как щепка. — Ойма очень красивая. Я бы хотел с ней…   — Не боись, когда подохнешь — она тебя наконец-то согреет, — ответил полностью бритый. Тоджи звал его Бульоном: глаза были воспаленными вне зависимости от сезонности, мутные и желтоватые. — Да-да, согреет мой остывший и обосранный труп. — Найдешь кого получше, — Бульон перешел с ворчания на заговорщический шепот: — Должно быть много новых рыбех, которые будут ублажать в первый раз. — Они достанутся не нам. Как и всегда. — К ним подсел Крючок (из-за крючковатого носа) и откупорил бутылку. В последнее время после заданий группа Тоджи из отряда Кукуру часто собиралась на веранде, которая освобождалась высокими рангами в зимний период из-за продуваемого ветра и отсутствия навеса. Высокие ранги предпочитали прятаться в чайных домиках и во внутреннем саде с обогревателем. Тоджи не любил это место: слишком хорошо виден храм рыбьего культа. Храм уже стоял, когда начали строительство главного поместья клана Зенин (это было в эпоху Эдо), и потому было правильнее говорить, что именно клан соседствовал с верующими, а не наоборот. Но и низкие, и высшие члены клана считали культ сборищем скользких и помешанных шаманов и смотрели на них свысока хозяйственным и надменным взглядом. Впрочем, никто и не брезговал услугами, предоставляемыми храмом по своему давнему и странному верованию. Мужчины с радостью прилично платили, чтобы провести время с рыбами; пили с ними, танцевали, играли в азартные игры, имитировали романтику и страстных любовников. — Так и что они… То есть, как бы это сказать… — Пружина, как обычно, путался в словах. Дерганный, напряженный, ему не помогал расслабиться ни алкоголь и — в чем Тоджи уверен — не поможет ни ночь с хорошенькой женщиной под боком. — Ты платишь им деньги, а они делают?.. Пружина был новенький в отряде — мальчишка пятнадцати лет, и Щепка, ставший после его прибытия вторым по младшенству, отчего-то решил быть ему наставником. Поучал он по всем вопросам. И особенно разглагольствовал в вопросах, в которых не разбирался: — Смотри, дружок, все очень просто: ты приходишь, нажираешься, пьешь, отогреваешься в компании прелестниц. Выбираешь одну и бежишь с ней заниматься плотскими утехами. Можно как угодно и где угодно — рыбка никак не сможет отказаться, она уже проглотила наживку. Есть там какие-то занудные правила, но… Это все неважно, главное — не запутайся в завязках штанов. Тоджи отпил из бутылки, передаваемой Крючком, и осмотрел освободившуюся от задания часть отряда, сидевшую рядом с ним. Мало кто из них ходил к рыбам только ради плотского. Большинство разнеживались и от обычного времяпровождения, воспринимая слишком глубоко к сердцу стандартную любезность и услужливость. Личинки накрывали на стол к приходу компании (но и не против были угостить одинокого, голодного гостя, если тот проявлял желание), подсаживались мальки и молодь, выбравшие путь на берегу. Женские руки подливали рисовое вино, поглаживали уставшие к концу дня плечи, рты же их могли раскрыться при любой поднятой теме, а уши были остры, как и языки — на оскорбления и агрессию они отвечали колкостью, завернутой в игривость. Пели, танцевали и играли не только на инструментах, но и в го, шахматы, карута, кости и маджонг. Устоявшаяся отдушина для отрядов Кукуру и Акаши. Бульон любил купаться с рыбками, откладывал со знойных периодов деньги — жалкие крошки с господской милости. Он парил в горячей водице сломанные ноги и правую руку, а после засиживался с кем-нибудь из молоденьких в уголке, чтобы та ему почитала. Щепка бегал за Оймой — признанной всеми красавицей, но так как Ойма выбрала путь в воде, она больше не проводила времени с мужчинами. По крайне мере — живыми. Поэтому Щепка поглядывал на лестницы и заглядывал в длиннющие коридорчики — может, хотя бы посчастливиться встретить ее глазами. Крючок предпочитал мужскую ласку. Парней-служителей было немного, и прятались они так же, как и молодь-вода, — Крючка при приеме уводили в другие комнаты. Что до Тоджи, то он не пропускал компанейские путешествия, но за столом у него нарастал быстрее не аппетит к еде или сексуального характера из-за плавающих девушек, а азарт. Именно потому он не питал такой радости к возвращению культа по сравнению с товарищами — на погашение долга все еще не хватало. Михо слишком хорошо играла: то ли она настолько умная женщина (не зря же сердце прилива, по-простому — глава), то ли мухлевала, то ли была с рождения поцелованной богом удачи, противоположность Тоджи, поцелованному óни. Вспоминая ухмылочку Михо в тот последний вечер, теплый и душный, и ее фразочку («Уважаемый, дам совет: не стоит садиться за игральный стол с жрицей, я-то точно умею расставлять фигуры и делать верные ставки») Тоджи отнимает у Пружины бутылку. — Малой еще, — объясняет Тоджи. Пружина сжимается. — Но, Тоджи-сан, вы же возьмете меня завтра? — Что-то разве намечается завтра? — Он вскидывает брови и передает бутылку дальше — следующий пьющий и ответил. — Он про завтрашний вечер. — Бульон сжимает одной рукой свое колено, другой — горлышко. — Ты прослушал? Мы договорились сходить в храм завтра, если не увесят работой. — Скинешься на равных со всеми — пойдешь, — отвечает Пружине Тоджи и встает. Вся группа дружно прощается с ним, желает хороших снов, но зачем Тоджи хорошие сны — уж лучше бы сегодня для разнообразия наступило сонное небытие.

2

«Слишком взрослая, я таких не беру. И имя еще дурацкое…» — первое, что Кума услышала от госпожи Михо. Это было так давно, что она была не уверена, что взаправду — может быть, еще одно воспоминание, которое она спутала с красочным сном. По крайне мере, та госпожа Михо, которую знала Кума, не могла такое сказать. Та Михо-сан расчесывала ей волосы на ночь, посылала за ней, чтобы вместе принять горячую ванну, лично обучала пению, танцам, музицированию, чтению, писанию, естественным наукам, словесности и не жалела, как других, когда била бамбуковой палочкой за ошибки. Кровотечение у Кумы началось по сроку — она уже четыре года как женщина, а все еще имела ранг малька. «Одно дело, когда происходит расцвет тела, другое же, когда происходит расцвет духа. Ранги раздаются не за года, которые ты прожила, а за года, которые осознала» — говорила и госпожа Михо, и госпожа Хина. Кума все понимала, но это не уменьшало ее желания потерять свою прозрачность, быть как многие ее сестры по возрасту — молодью, по-настоящему взрослой с искрящимися чешуйками и сильными плавниками. Если бы она выбрала путь на берегу, то к ней бы приставили парочку мальков — маленьких совсем девочек, только выбравшихся из личинок, и они бы помогали ей в быту, слушались всякого слова и внимали емкие учения, как делала сама Кума, будучи в служении у госпожи Хины во время холодных месяцев, а у госпожи Михо — теплых. Такими мечтами грезила до дружбы с Оймой, после же ее уволокла сильнейшая жажда последовать примеру подруги и выбрать путь в воде: пожениться на море, подарить ему свою невинность и нанести черную татуировку на губы. «В этом году ты должна определиться», — выслушав ее, напомнила госпожа Михо перед тем, как взять ее с собой на зимовки в другой храм. Кума чувствовала себя подавленно и не могла во время музыкального шествия насладиться ни новыми красотами (ночными горами и изящными елями), ни скорым повышением в ранге, ни самой музыкой, которая всегда будоражила и вдохновляла. Шествие начиналось у главных ворот храма — там же и закончилось. Кума впервые была в нем, еще не успела оглядеть все уголки, запутаться и распутаться в коридорных лабиринтах. Она даже не была уверена, что запомнила дорогу до личных комнат госпожи, где также оставила свой чемодан с вещами. Пока остальные плавно расплывались по храму, как свет от занесенных фонарей, Кума остановилась возле Михо-сан, следящей за правильностью течения. Водяные молоди должны были глубоко поклониться перед символом божества, выставив вперед флейту, вымыть руки, рот в каменном бассейне и скрываться в своем крыле. Береговые молоди вместе с подопечными — вознести молитву, чуть склонив голову, и направиться в свои комнаты. Мальчики-мальки — отстегнуть фонари от палок и, оставив их на полу, помолиться и скрыться в третьем направлении. Когда зал опустел, госпожа Михо и Кума остались наедине с каменной скульптурой. Изображения божества не было — только его символ: два карпа, скользящих друг по другу. — Как пыльно, — нахмурено заметила Михо-сан. — Здесь все еще стоит эта летняя пыль. — Она потерла скульптуру краем рукава. — Ужасно. Нам давно надо было наречь третью жрицу и возобновить правильную передачу храмов. Кума согласно кивнула. — Наречение бы помогло освежить культ и укрепить единство братьев и сестер. — Поэтому и интересно, что же ты по итогу выберешь: скрыться в море или вступить на берег ради свежести и единства. — Михо-сан улыбнулась. — Давай помолимся и отправимся спать. Госпожа хотела бы, чтобы Кума выбрала берег, а Ойма хотела от нее противоположное. Сама же Кума хотела быть взрослой и определившейся, но не делать выбор и поступать по-взрослому. В конечном итоге победит та сторона, которая окажет давление сильнее, а Кума смирится, даже если новые правила службы ей не понравятся, ведь единственное, что она изучила хорошо, это смирение. Кума проснулась раньше госпожи, чтобы собраться и распорядиться насчет завтрака и обеда. Овсяная каша на соленой воде с грибами и зеленый чай были поданы после того, как Михо-сан с помощью Кумы оделась в первый слой одежд и причесалась. Остальную одежду девочка предварительно достала из багажа, выгладила, вывесила и надушила ароматом водорослей и лимона. — Долго искала кухню? — спросила женщина, заправляя курительную трубку. — Тут ходы куда более запутанные, чем в центральном храме. Некоторые сестры говорят, что они находили потайные двери и люки. Но я ничего такого не видела. Отсутствие руководства летом расслабляет. А расслабленная голова начинает рождать небылицы, что приводит к помутнению рассудка. Культом в стародавние времена было возведено три храма, и было положено, чтоб во главе стояли три жрицы. Но это не означало, что за жрицей устанавливался определенный храм — она должна была циркулировать, как вода, по всем вместе с выбранными братьями и сестрами. Третью жрицу не нарекали очень и очень давно, поэтому в северном храме летом не было никого, кроме молоди, выбравшей путь в воде, в южном — зимой. Водные молоди не участвовали в сезонных миграциях. Кума также не участвовала до этого года, но лишь по желанию госпож, а не из-за внутренних правил. — Я пока ничего такого не слышала, — призналась Кума, рассеянно водя палочками по дну тарелки с остаточными комочками каши. — А ну-ка соберись, — Михо-сан постукала металлическим концом трубки по столику. — Неужели путешествие так на тебя сказывается? К вечеру будь готова. После завтрака и короткой беседы Кума должна была подготовить Михо-сан к ежедневному обряду подношения. Это означало — намаслить волосы, выбелить лицо, накинуть парадное кимоно, завязать пояс, прикрепить серебряную брошь в форме рыбы, накинуть платок и закрепить убором из мелких цепей. Цепи были также серебрены, и они обрамляли лицо и держали в центре лба круглую пластину с черным покрытием. Кума же одевалась скромнее и собиралась быстрее: на ней было хлопковое самуэ, голову стягивал пучок на затылке. После молитвы и подношений богу следовала уборка. Куме достался главный зал, и к ней выслали несколько личинок. Ручки их были маленькие, как и они сами, поэтому Кума оставила им чистоту статуи. Сама натирала пол и колонны. О начале обеда оповестили звоны колокола. Кума, оставив ведра, тряпки и помощниц, побежала по знакомому маршруту, чтобы забрать блюда, и там встретилась с Оймой. После двух лет разлуки подруга преобразилась: лицо ее и без косметики стало очень светлым, и глаза начали жмуриться от непривычно яркого света. На губах нанесена татуировка. — Рада тебя видеть, — тихо сказала Ойма и поклонилась. — Пошел слух, который я услышала даже на своей глубине, о твоем повышении. Кума решила опередить: — Я еще не выбрала путь. — Как грустно. Пару лет назад, когда еще мы обе жили в центральном храме, ты хотела отправиться вместе со мной в воду. — Да, но у меня нет особого таланта к лечению, и, возможно, запах трупов будет мне слишком противен. — Тебя госпожа Михо отговаривает? — Ойма цокнула. — О да, она бы хотела, чтобы ты выбрала берег для наречения. Но ты ведь знаешь, что новые Третьи жрицы долго не живут? Эта должность проклята. «Отсутствие руководства летом расслабляет. А расслабленная голова начинает рождать небылицы, что приводит к помутнению рассудка». Кума вымыла руки, забрала поднос с обедом и улыбчиво ответила: — Меня никогда не выберут. Я слишком глупая и неуклюжая для этого. Возможно, как бы она ни хотела стать взрослой, молодью, принимать верные и хитрые решения, околдовывать безусловным очарованием, которое источалось у нее в детстве и исчерпалось при наступлении пубертата, ей предначертано остаться лишь маленькой тенью.

3

Тренироваться в павильоне Тоджи не нравилось из-за плакатов со словами девиза клана. На входе по левой стороне «Выживание», по правой — «Сила». Внутри было написано «Наследие». Вместе: «Сила, выживание, наследие». Сила порождает выживание, а выживание дает возможность наследованию. Проклятый круговорот, в который попадает каждый член клана Зенин. И никогда не выбирается из него. Дни у отряда Кукуру были однотонны: патрулирование, тренировки, уборка помещений, уничтожение проклятий. Отряд делился на мелкие группы, у Тоджи с недавнего времени были в подчинении Бульон, Щепка, Пружина и Крючок. Высшее руководство (отец) посчитало (посчитал), что появление ответственности усмирит его пылкий нрав и научит смирению. Но этот кажущийся великодушным, стратегическим жест был не больше, чем глумлением: у Бульона сломанные кости и испорченное зрение, а Пружина и Щепка зеленые до невозможности. Один-единственный Крючок еще более-менее походил на бойца, но он ворчливый, в возрасте и любит выпить. Дни были однотонны, но квартет из калеки, малолеток и алкоголика умел наставить на них огромные кляксы. Тоджи выбирал для тренировок небольшую поляну чуть дальше поместья или часть двора, соседствующую с банным домиком. Сначала он уходил в свои излюбленные места подальше от группы тайно, чтобы остаться наедине, передохнуть и разгрузить голову. А после тайно уходить больше не получалось и приходилось терпеть присутствие подчиненных, которые вышли на его след по наводке опытного и соображающего Крючка, любящего гадить всем без разбору. Либо это такая клановая наследственная черта, либо причудливость пьянчуги. Впрочем, искать новое место для уединения Тоджи не стал. Не было возможности. — Вот так? — спросил Пружина. Он снова и снова пытался принять правильную стойку с мечом. А Тоджи снова и снова бил его по хилым мышцам и поправлял положение рук и ног. Убийство нервов и пустая трата времени. — А сам как думаешь? — Тоджи усмехнулся и встал напротив. — Ну попробуй ударь. Пружина попробовал, но гарда его катаны зацепилась за рукав. Меч выскользнул из рук. Видимо, его направили к Тоджи не столько из-за возраста, сколько из-за необучаемости и хилости. Учить-то он и не собирался — пришлось, когда начали надоедать преследованием. Щепка рассмеялся. Пружина смутился и надулся. — Эй, теперь ты. — Тоджи обернулся к Щепке. — Нет, возьми не тренировочный. — Но вы-то с деревянным. Тоджи проигнорировал. Щепка обнажил катану, хорошо наточенную, и покрутил ее в руках. Трюки с клинками он знал — и это, пожалуй, все, что он знал. Какую бы позу ни занимал, как бы ни старался красиво выкрутиться из-под атаки и столько бы силы в удар ни вкладывал (иногда даже пытался высвободить проклятую энергию, которая имелась у него в запасе), всегда оставался с синяками и ушибами. И всегда его копчик тер землю. — Смешно? — улыбнулся Тоджи, когда обезоружил Щепку. — Кто побеждает, тот и смеется. — Если бы вы научили меня справляться с проклятой энергией, я бы… — Ты бы что? Тебя все равно никто не обучит. Да, какая-то проклятая энергия у тебя есть, может, даже в больших объемах, но никто тебя не обучит даже покрывать ею меч. Уж я-то точно. — Как это все тупо! — Это не тупость — выживание. Думаешь, со мной кто-то нянчился? — Сила порождает выживание, а выживание дает возможность наследованию, — с насмешливым тоном процитировал Бульон, сидя возле банного домика в халате. — Тоджи, заканчивай с показательной поркой, уже вечереет. — Наконец-то можно будет выпить… — мечтательно вздохнул Крючок, посматривая в сторону водного храма. Они вымылись в бане и переоделись в чистое и утепленное. Между двумя горами, где находился храм, тесно прижатый, было прохладно. Завывал ветер, капал снег, пахло елями и жаренным мясом. Дорога была долгой из-за медлительности Бульона и невыносимой из-за песен Крючка и вопросов Пружины. Огромные главные двери с резьбой — распахнуты. В приветственном зале не шибко тепло, но хотя бы уже не дуло и не капало на голову. Тоджи смахивает влагу с одежд и волос, развязывает обувь, скидывает в прорезь ящика деньги и следует наравне с подчиненными за улыбчивой девушкой. Нужно было выманить все свое мужское очарование и состроить глазки Михо — вдруг не только позволит взять отсрочку по долгу, но и сыграть.