Ломоть

4

Кума раздвинула сёдзи, и госпожа Михо вышла к важным чинам: представителям клана Зенин, которых Кума еще ни разу не встречала, и к старейшине, одетому, в отличие от всех в храме (что среди гостей, что среди служащих), современно. Мужчина с проседью и старческой сухостью в теле выглядел так, будто бы собирался к важному съезду чиновников или аристократии. И он действительно собирался — это не случайная прогулка в горах, не взбалмошное желание наесться и развлечься. — Уважаемые господа! — Михо-сан улыбнулась и поклонилась с чарующей игривостью, о которой Куме приходилось лишь мечтать. — Как я рада вас видеть в идущем году! Позвольте мне представить мою милую помощницу. Женщина обернулась, плавно подхватила Куму за руку и потянула на себя, а та, не вовремя застопорившись, задела перегородку и выдала неуклюжую походку. — Уже знакомы-знакомы, — махнул доброжелательно старейшина, присев за стол на почетное место. Куме стало совсем уж неловко: в прошлую их встречу она пролила чай с медом на его светлые брюки с идеальными стрелками и ремнем из змеиной кожи. Впрочем, катастрофы не случилось, на нее не накричали и никак после не наказали отработкой или постом. — Улыбайся, — требовательно шепнула госпожа Михо и тут же вернулась к громким, игривым речам: — Ну-ну, столько времени уже прошло! Кума-чан — растущий побег, совсем как бамбук: если упустишь из виду хоть на мгновение, и не заметишь, как он разросся. Так что познакомьтесь снова, ведь скоро наша Кума-чан примет новое служение. — Как еще раз имя? — спросил мужчина с европейской курительной трубкой, сидевший напротив старейшины. — Кума, — ответила уже сама Кума. Из-за того, что Михо-сан потрепала ее за рукав. Мужчина улыбнулся. Но эта улыбка не такая, как у госпожи (говорящая: «Падайте в ноги от моей красоты»), и не такая улыбка, как у старейшины (говорящая: «Я отношусь снисходительно к глупостям»). Мужчина улыбнулся, и Кума скукожилась, будто бы подожгли не трубку, а ее. Слишком уж она впечатлительная, неуклюжая и глупая. — «Медведь»? Присаживайтесь, Михо-сан, мы вас заждались. — Кивнул. — Кума-сан. Храм должны перестраивать каждые двадцать лет — это верная и многовековая традиция, но она уже не пользовалась прикладной популярностью, несмотря на более доступные, современные методы реконструкции. Благодаря традиции, которую все же можно прощупать глазами и поддерживать языками, и ежедневным уборкам храм имеет живой вид: европейские каменные и деревянные пристройки прилегали к основному, хилому корпусу, как к матери, и спорили с братьями. Центральный храм более гармоничен, в отличие от северного — семейных склок не было, и придатки наследовали одну из особых черт родителя, довольствовались этим и гордо всаживались в почву, не стремясь сразиться за внимание смотрящего. В северном все было наперекосяк — не то, к чему Кума привыкла. «Мы семья, ты должна помнить это в первую очередь». Верно, в семье не бывает все складно — и данное отражается в доме. Культ не скрывал различия и за штукатуркой не прятал; находил красивое и полезное в том, что в канон не вписывалось. Важных чинов было принято встречать жрицей в отдельной комнате с дорогой арендой — в вынутом прямоугольнике с большим периметром. Здесь замешивались все периоды жизни культа: дальше от выхода стена была каменной (из магматической породы, «Посмотри внимательно на сияние в плитах: ярко-голубой отлив так озорно струится, как после взмаха от рыбьего хвоста»), справа от входа — непрозрачные панели, слева — ниша с репродукцией эротической гравюры времен позднего средневековья, с просторечной икебаной и всегда чуть приоткрытой перегородкой во внутренний двор для проветривания и созерцания. Куме кажется, что тут-то все должно совпадать с центральными порядками: вид откроется на восходящую луну, которая отпечатается в пруде, и пьяные мужчины с придыханием откинут воротники. Михо-сан занимает место у входа за столом, а Кума садится по правую от нее руку — рядом с курящим и еще одним человеком из Зенинов, молчаливым и сдержанным. Старейшина — напротив госпожи. Госпожа довольно кивает и задевает панель с колокольчиком. Кума рефлекторно дергается, но остается на месте: сегодня ей позволили быть жемчугом (неполноценным, правда). Накрывать на столы и подносить развлечение не требовалось. Личинки занесли влажные, горячие полотенца, керамические тарелки, палочки, фарфоровые мисо-ложки и подставки под них. Пока гости, Кума и Михо-сан увлажняли руки, были разложены миски с супом из водорослей и пиалы с рисом, отдающим ароматом имбиря. Основным блюдом был снежный краб, из закусок — грибы и мидии в горячем горшочке. Начали с «Смиренно принимаю!», закончили с «Это было пиршество!». Легкий чай заменили горячительными напитками, были убраны пустые тарелки, и Михо-сан свободно разговаривала с мужчинами. Краб все еще остывал, когда к Куме обратились: — Какое же великое упущение, что вас прятали от нас. — Мужчина отвлекся от речи, чтобы повторно зажечь трубку, а Кума покорно подождала. — Мое имя — Наото Зенин, как вы уже поняли (не странно: она действительно поняла, вслушиваясь в разговоры), а это мой брат — Оги Зенин. Выбирается он сюда редко, поэтому простите ему скованность. Оги Зенин их не слушал — он переговаривался со старейшиной о чем-то важном. Не зря же хмурился и сжимал кулак. — Позвольте, я за вами поухаживаю. Наото Зенин взялся за графин с алкоголем, и Кума ярко запротестовала. — О нет-нет!.. Простите, мне запрещено выпивать, пока я официально не стану молодью. Михо-сан советовала много не кликать об их внутренних правилах и произносить наименования — сколько мужчинам ни объясняй, ни показывай, это мало до них дойдет, если они не увидят выгоду. Уж лучше ублажать и в мыслях: пускай воспринимают культ как милых рыбок, а не благородно верующих монахинь. — Я позволяю. — Михо-сан кивнула на уговоры Наото Зенина. Кума восприняла разрешение как несловесный выговор. Первая чаша вошла тяжело — Кума сделала жадный глоток, стараясь выплеснуть в горло все, как делали гости после клича («До дна!»), и поперхнулась зубастой горечью и соленой сухостью. Наото Зенин стукнул ей ладошкой по спине и рассмеялся. Михо-сан улыбнулась и уложила на тарелку подопечной крабовое мясо с икрой. — Заешь, дорогая, — был совет. — Нужно пить маленько, глоточками, — второй совет. Кума потрясла воздух перед лицом. Тело заполыхало, будто бы она перевоплотилась в дракона, и из ее пасти вот-вот вылезет огненный шар, а из раздвинутых чешуек — лава. Может, из-за горячности — из-за этого великого ощущения в теле — люди и пьют алкоголь? Кума пока особо не понимала, хоть голова еще не успела испытать помутнение разума. Скоро она многое поймет. Много вкусит, узнает. Наото Зенин учил ее пить, говоря о своих первых и последующих впечатлениях от посещений храма. Его до сих пор поражал красотой внутренний сад — значит, в центральном не был — и удивляло наличие двух подлинных картин классических художников. Стол разделился на два русла: Кума слушала простые мысли, обнесенные заумными выражениями и выкраденными из стихов сравнениями, кивала и хвалила очаровательную духовную чувственность Наото Зенина, а Михо-сан делала мягкие комментарии в политических дискуссиях старейшины и Оги Зенина. Саке постучало по мозгам Кумы, и она, весело подхватив пиалу, сказала мужчине, не перестающему курить: — Хотите анекдот? Старая бабушка и молодая девушка поспорили — мужское естественно с костями или без? Девушка говорила, что с костями, а бабка — что без. Наото Зенин снисходительно улыбнулся — так же, как улыбалась ему Кума. Дым скрыл светляков, показавшихся в его глазах, растянутые усы — углубленность носогубных складок. — Дорогая, — Михо-сан прервала анекдот, погладив Куму по руке, что заставило подопечную опустить стопку, — подожди меня в Быстрине, найди старшую сестру — у нее в прическу вплетены камелии. Кума не заметила взгляды, которые провожали ее, зато заметила, что Наото Зенин наконец-то перестал посасывать трубку. Его рука была потная, тяжелая и скользкая, словно смазанная медом, лицо все еще пугало, так как было похоже на яростную самурайскую маску с конскими волосами из ноздрей. Но его деликатность понравилась Куме. Хоть и разговоры вышли пусты, а ее попытка показаться смешной и открытой прервалась, Кума впервые ощутила опьянение и принадлежащее только ей внимание мужчины. В Быстрине принимали гостей, которым не нужно было уединение и праздные пиршества. Хотя, может быть, они нуждались в этом сильнее аристократии — только позволить не могли, а храму нужно было выживать. В Быстрине кричали люди, музыка и всплески сакэ столового, сладкого сорта. Кума всегда поражалась звукоизоляции отдельных комнат. Пока она пыталась распознать среди цветов одни-единственные камелии, сестры подхватили ее за руки в танец — быстрый, потный. — Давай-давай! — подначивали рядом струящиеся. Кума давала: энергию, накопленную у нее с ужина, вывернутые страхи, изжоговые сомнения. Как хорошо быть жемчугом. Как хорошо быть взрослой: пить и наслаждаться. Неужели она готова променять это на отречение от света, на дружбу с мертвыми и больными; изящество, искры и вожделение — на испражнения, кровь и трупные пятна. Юношеская влюбленность в таинственность и конформизм стерлась, как летняя пыль, спиртовой салфеткой.

5

Группка Тоджи, как вошла во второй зал через галерею, пробовала все предложенные развлечения разом с аппетитом изголодавшегося пса: ели, пили, танцевали, подпевали, хлопали в ладоши, катали кости, болтали с давно знакомой молодью и молодью, которую видели впервые. Тоджи пока никто не прогонял — может быть, в храме к должникам относятся по-доброму, не чернят и не выделяют. Может быть, сможется не только оттянуть дату оплаты долга, но и договориться об ином способе возмещения. Починить, там, что-нибудь, установить связь, проверить исправность кабелей, поохотиться на оборзевших кабанов или, в конце-то концов, спуститься в цивилизованный мир за нуждами культа. Он быстрее справится с любой дурной галиматьей или научится видеть проклятья глазами, чем накопит деньги. Крючок отвратительно нажрался и ушел в следующий зал, где служили парни; Щепка и Пружина отделились; а Бульон растирал колено и неохотно составлял Тоджи компанию. Вскоре исчез и он — хорошенькие девушки в белых одеяниях объявили, что все подготовили, горячие воды ждут его, чтобы утихомирить опостылевшую боль. Михо вошла в Быстрину с нарочитой серьезностью и важностью. Заметила Тоджи сразу. Он цокнул. Михо нашептала что-то танцующей девушке, и по итогу подошла и она, и девушка — уже не танцующая, но яро дышавшая. Лицо краснющее, глаза голубые-преголубые, волосы лохматые и много родинок. — Я знала, что в вас больше чести, чем вы показываете. — Михо-сан присела на стул, поправляя платье. Ее круглая пластина из головного украшения заблестела под хмурыми лампами. — Целиком или по частям? — У вас же тут принято молиться. Поэтому я помолюсь о прощении. Или об отыгрыше. — Ужасно! — Притворно рассмеялась. — Я посмотрю в записях, сколько вы мне должны, и после буду судить. Подождите пару минут. Кума, дорогая, развлеки мужчину, не дай заскучать. Тоджи никогда ее прежде не видел — наверняка новенькая, еще не принявшая настоящее служение. Разбираться в правилах культа было подобно копанию в дерьме, но отличать ранги девушек было важно: обнимешь не ту, малявку-служанку, и через пару предупреждений двери в гадюшник для тебя навсегда будут закрыты. От пролома толку не будет — культ берегут важные шишки: от старейшин до глав кланов. Неприятности на таком уровне никому не нужны — ни рядовому шаману, ни клановому выходцу. Поэтому: — Эй, ты кто? — спросил Тоджи у девушки.  Наряд у нее был как у служанок — хлопковое самуэ. Но волосы собраны, как у тех, кто вот-вот продаст свою девственность — боковые прядки закручены и издалека напоминали низкие хребты. — Кума. — Я не глухой. Я спрашиваю, кто ты из этих рыб — которая с мертвыми спит или с живыми? Или еду таскаешь? Хотя Михо-сан вряд ли бы поставила служанку наедине с ним. Служанкам и вступать в разговоры нельзя. Может, правила какие новые? — Жемчуг я. И не говорите такие мерзости! — Раскраснелась еще сильнее. — Никто с мертвыми не спит. — Она как-то приметила своим пьяным состоянием, что Тоджи все равно не получил ответ, и растянуто принялась объяснять: — Я выбрала живых, но еще чистая. — Конечно, ты такая же чистая, как и я. — А вы девственник, правда? — «Тупая, что ли, или настолько пьяная?» — Ой! Хотите анекдот? Анекдоты помогают снять напряжение в диалоге. — А ты чувствуешь напряжение? — Вы чувствуете. Я чувствую напряжение только при Михо-сан. Боюсь ее разочаровать. Махнул. — Дерзай. Рассказывай анекдот. — Старая бабушка и молодая девушка поспорили — мужское естество с костями или без? Девушка говорила, что с костями, а бабка — что без. Решили проверить: позвали в гости соседа и начали щупать его естество. Бабушка скоро убедилась, что костей нет, а девушка сказала, что кости, без сомнения, есть. Тоджи рассмеялся и оценил: — Отвратительно. Очарование, которое он копил для Михо, чтобы уговорить на послабления, случайно попало в девочку, сильно выбивающуюся на фоне сумасшедших сестер своей по-особенному тронутой башкой. Кума улыбнулась, будто бы ей сказали комплимент, и пересела на стул, ранее ненадолго занимаемый Михо-сан. — А вы кто? Лицо не японки: разрез глаз шире, кожа светлее, волосы густые, путающиеся, волнистые. «Кудрявые женщины самые развратные» — делился опытом Бульон. Но Тоджи не видел в ней юную развратницу — пьяненькая и хорошенькая непосредственностью девочка с уже округленными бедрами. Интересно, кто же выиграет на аукционе с главным лотом — девственностью медведицы? — Тоджи.

6

Возможно, отец считал, что его усы по-своему нагоняют ужаса среди подчиненных и наглых родственников. Возможно, он очень хотел вернуть моду на лицевую растительность — настолько приблизиться к эпохе самураев, насколько возможно было из конца двадцатого века. Тоджи не имел в запасе проклятую энергию, а значит, по соображению отца, не мог понять философию клана и ее наследовать. Он приучился говорить с ним, как с глупцом, самым завершенным глупцом, который был слеп и глух перед очевидным. Окоченели их отношения не сразу. Когда-то отец мог позволить быть чересчур щедрым на доброту и пытался в Тоджи, пока тому не исполнилось пять лет, пробудить проклятую энергию, которая, если верить словам старой женщины из водного храма, была закупорена. Чем — не понимала, и никакие ее мази, песнопения, тычки иголками и прочие процедуры не помогали. Ручей не тек, а то, что закупоривало течение, не суждено было поднять ни ей, ни другим.  «Как же ты можешь стать лидером? В тебе нет ничего, из-за чего люди за тобой бы пошли». Тоджи отсекли не только от матери, как подрастающего мальчика, но и от наследственности. Попал он в группу таких же отстающих и обычных — никакого индивидуального подхода и учителя. Можно было бы возвыситься, если бы Тоджи показал себя искусным бойцом на экзаменах. Конечно, такого не случилось, и история не стала закручиваться вокруг пробития себе пути к Олимпу. Вместо этого — остановилась, проросла корнями, разваренными и серыми. «Слабый, тупой, жалкий!» — песенька. И девиз на фоне: «Сила, выживание, наследие». Самый лучший анекдот — окружающая его действительность: совмещение современной Японии с экономическим пузырем и сошедших с ума людей, называющих себя шаманами, некими избранными людьми. До того, как Тоджи кинули в яму наказаний (но в его случае, как и в случае других отстающих, это была яма завершающего этапа экзамена), он верил, что живет в чем-то, напоминающем кашу без дна. Вязко, нет вкуса. Хочется уйти и отрыгнуть. После его виденье мира несколько изменилось. И оценка собственных сил также. Насколько сильно отец — господин Наото Зенин, действующий глава дома, — ранее хотел, чтобы Тоджи, будучи малюткой и надеждой на возвращение техники теней, раскрыл свой потенциал, настолько же — чтобы сын, не оправдавший ожидания, сдохнул. «Пока ты еще жив, будь смиренен и низок. Чтобы и не смел оспаривать верность наших слов, написанных кровью». Написанное кровью можно переписать — так же кровью.

7

Кума выдохнула, прислонив ладонь к месту пониже ключицы. — Наконец-то я смогла рассказать этот анекдот, Тоджи-сан, а то первая попытка была неудачная — не дослушали даже. — И кто же был твой первый слушатель? — Наото-сан. — Я думал, самое прелестное в рыбах, это то, что они молчат, и не булькают всем подряд о том, кого принимают в секретных комнатах. Кума неловко рассмеялась, не найдя, что сказать, Тоджи же нашел — что доесть. На столе — рис (хоть и засушенный), крабовые ошметки и поджаренные овощи. Рыбы закончили энергичные пляски с гостями, и середину зала, вокруг которой и были обставлены столы, потерли ластиком. На удивление, Щепка и Пружина все еще развлекались в Быстрине, но предпочли пить и болтать, не вовлекая хмурого и напряженного — что душой, что телом — Тоджи. Кума засматривалась на толсто нарезанные баклажаны в соусе, пока ее сестры не погасили основной свет, малютки не зажгли свечи на столах и девушка с камелией в волосах не вышла на татами с веером. Позади, в тени, спряталась рыбка с сямисэном. Между баклажанами и душевной сценой Кума выбрала просмотр сцены, Тоджи — подцепил палочками баклажаны. Холодные, маслянистые. Чувствовал он к творчеству культа похожее. — Мне больше нравятся ударные инструменты, а вам? — полушепотом спросила Кума. В синем полумраке глаза Кумы зажурчали. У Тоджи набит рот — баклажанами, рисом, вареными конечностями. — Расслабься, — невнятно ответил, — мне хватит анекдотов. Тогда она попыталась вспомнить еще анекдоты, которые ей приходилось слышать, и стала ждать конца представления. Зря: госпожа Михо вернулась, и ее аплодисменты были громче прочих хлопков. Кума уступила стул. — Прошу прощения за ожидание. Как провели время? — Михо качнула головой, Тоджи пожал плечами. — Дорогая, твое время закончилось. Пожалуйста, помоги малышкам прибраться на столах и ступай спать. Кума встала с дивана, поправила после себя подушку, постучав по вышивке с русалками с обезьяньими ртами, и убежала. — Вы проиграли столько монет: ну и ну! Я очень удивилась, когда заглянула в долговую книгу. Конечно, мне не стоило так пользоваться вашей человеческой слабостью. Загнала вас в огромный долг, как будто бы провела слепого по терновой дорожке, — продолжила Михо, когда Кума скрылась за толпой. — В отличие от меня вы не играть любите, — поделился наблюдением Тоджи, распахнув хаори, под которым была рабочая черная водолазка. — Совсем не суть: нравится мне процесс игры или нет, как жрица я обязана только побеждать. И как тут не полюбить победы? Ох! Мне, впрочем, всегда было интересно увидеть ваше радостное или хотя бы довольное лицо. Как жаль, что поддаваться — даже ради интереса — не мой стиль. Тоджи хмыкнул и махнул рукой. Душно. — Как показывает практика… — Михо задумчиво глянула на узорчатую перегородку. Точнее — на Куму через дырки в узорчатой перегородке, забирающую грязную посуду. — Неудачливые люди выигрывают лишь раз — и их приз настолько огромный, что затмевает все выигрыши удачливых. Поэтому даю вам дополнительную неделю для покрытия долга. Хочу как-нибудь дождаться вашего единственного выигрыша. — Неделя. Это щедро. Михо были интересны разговоры с Тоджи, только если между ними была разложена доска, карты или раскиданы кубики, оттого покинула она его быстро — хоть и грациозно — и поспешила к подопечной: Кума чуть ли не уронила стопку тарелок и пока пыталась восстановить равновесие, снесла с перегородки вазу с рельефной росписью. Девушка с камелией дернула струну после звука разбитой глины. «Дзынь-бряк!» — «дзун-н-н».

8

Лоб был горячим. Кума терла его, виски и слезники. Опьянение ушло так же размеренно, как и гости из храма культа. Убрав тарелки, личинки обтерли столы в Быстрине и комнатах, обстукали подушки, подмели крошки, вымыли деревянный настил и пощекотали щеточками татами. В то же время взрослые девушки, парни из соседнего зала и госпожа провожали мужчин до выхода через коридоры, а кого-то — через лестницы. Важные чины уходили раньше других — или значительно позже, — но обязательно, чтобы не соприкасаться своим высоким положением с более низким или вовсе спорным. Кума проследила, как уходил старейшина и братья из клана Зенинов, а после с сильным биением сердца (наверняка это проявляются последние вздохи алкоголя в крови) проследила за уходом хмурого мужчины. Несмотря на то, что рядом с ним шло двое парней, веселых и поющих, а сзади им подпевал такой же веселый мужчина, Тоджи-сан по-прежнему был хмур. Может быть, потому что ему приходилось тащить перебравшего с алкоголем. Кума закрыла ставни. Замерзла. Он не всегда хмурый. Он не хмурился после анекдота и когда разбилась ваза. Маршрут до комнаты госпожи она уже запомнила. Но ей бы хотелось ходить, как привыкла в центральном храме, — интуитивно, без мысленного рисования плана и страха заблудиться; чтобы каждый раз пробовать новые пути, если время позволяло, и изумляться дороге, по которой ее тянуло здание. Вторая причина заключалась в желании Кумы почувствовать себя хозяйкой. Каждая сестра-молодь была хозяйкой: берега ли или воды. Раз Михо-сан решила помочь ей определиться и сделать половинчатым жемчугом, Кума должна вести себя с гостями подобающе. Не теряться, не забываться. Потому нужно хотя бы подружиться с новым домом. Рассеянность гнездится на неуверенности. — Ты меня подождала, — заметила Михо-сан, прикрывая за собой дверь. — Вовсе было не обязательно, но спасибо. Помоги с одеждой. Что Кума и сделала: развязала узлы, ослабила цепи, оторвала от тела-сердцевины ткань за тканью. Наполнила ванночку, намочила в ней полотенце и полотенцем протерла лицо Михо-сан. — Как для тебя прошел вечер? Как тебе ужин и мужчины этих мест? — Ужин был очень вкусен и насыщен, — Кума умела отвечать Михо-сан правильно, — мужчины здесь более подтянутые, тела их сильнее, нежели… — Да, я поняла. Мужчины тебе понравились. А ты, скажу по секрету, понравилась им. Поэтому не загоняй себя в подвалы, выбирай то, к чему вся ты больше готова. И чем ты больше принесешь пользы сестрам, братьям, мне — и богу, в конце концов. Влажные руки Кумы не совладали с тяжестью ванночки — немного выплеснулось на пол. — Твой путь очевиден. У тебя нет таланта к лечению, от трупного запаха, насколько я помню, тебя выворачивает сильнее, чем кошку Хины-сан по утрам, потому… Тебе нужно лишь принять предписание судьбы. Кума вновь случайно расплескала воду, вдобавок выронив полотенце. — Вот, вот! Твоя неуклюжесть будет некстати на глубине. А мужчинам понравится. И нравится, когда ты краснеешь и волнуешься рядом с ними. Не всем подавай роковых женщин. — Михо-сан вздохнула, наблюдая за лужей. После, укутавшись в халат, повторно вздохнула и нежно-нежно взяла Куму за дрожащие руки. — Не переживай, я довершу твое обучение; научу, как отделять пшеницу от мякоти, как получать наслаждение. Неделю подумай. И дай ответ. Михо-сан опустила Куму, походила взад-вперед по комнате и камнем села на футон. Кума заранее расстелила. Потребовалось время, чтобы госпожа улеглась и уснула в сквозняке, неподвижности и долгой тишине. Кума на всякий случай выждала еще, разглядывая решетчатый потолок. Нужно было прогуляться. Кума вылезла из-под одеяла со всей осторожностью и аккуратностью, которая у нее еще оставалась под конец дня, и, прихватив теплую накидку, выскочила в коридор. Дверь прошлась по швам бесшумно. Носки заглушили шаги. Если спуститься по винтовой лестнице и пойти направо, далее никак не сворачивая, можно дойти до кухни. Если спуститься, но пойти налево, далее свернув у картины водопада, можно дойти до главного зала с толстыми колоннами и каменной скульптурой, символом божества. Оттуда легко попасть в Быстрину и внутренний двор. Но Кума, поглаживая руками стену, отказывается от привычных маршрутов. Темнота ширится. Неделя сократится — вмиг.