Ломоть

9

Три дня Кума была половинчатым жемчугом, реставрировала вазу, которую она недавно разбила, лаком с серебряным порошком и перед сном гуляла по храму с пугающей вседозволенностью. Эти три дня можно было объединить по сходным множествам: звон колокола, завтрак для госпожи, обряд подношения, молитва, уборка, звон колокола, обед, молитва, индивидуальные уроки от госпожи, реставрация вазы, звон колокола, главные двери открываются, сёдзи в комнату раздвигаются, Наото Зенин, старейшина, Быстрина, хмурый мужчина, выступления сестер, колокол, молитва и прогулка по храму. Кума исследовала второй этаж спального крыла, два пути оттуда до главного зала и четыре галереи, сковывающие внутренний двор с прудом. Башню из камня без штукатурного покрытия она оставила на пятый день. — Он вежливый, внимательный и опытный, — нахваливала Михо-сан Наото Зенина, когда оставалась с Кумой наедине. — Прекрасный глава. Но Кума если и слушала, то не слышала: Наото Зенин нравился вниманием, которое он оказывал ей, и только. Душу еще не разглядела, как и натуру, табак у него вонючий (не такой, как у Михо-сан), а усы и лобно-височные залысины непривлекательны. Зато хмурого мужчину из Быстрины она клала на ладошку и рассматривала с тщательностью оценщика. Экспертом не была, потому за недостатки уцепиться не могла. — А-а-а, — и звук, и улыбку протянула Михо-сан, заметив на четвертый день интерес подопечной. — Понравился? Он лучше всех здесь слажен. Молодой, даже красивый лицом. И такой таинственный, что аж замирает что-то в груди, верно? Кума кивнула. Все так. Михо-сан осталась довольна и этим, и своим последующим подколом. — Так иди и побеседуй с ним, не болтайся, как рыба на крючке. — Госпожа?.. Он в разговоре с другим мужчиной… — Они же оба пришли к тебе в гости. Если и прогонят, это опишет их, не тебя. Но ты как хозяйка обязана к каждому найти подход или хотя бы следить, чтобы все было спокойно, а мужские разговоры не доходили до склок и обид. Кума вспоминает все вечера, которые она проводила рядом что с госпожой Михо, что с госпожой Хиной, и в ту же папочку добавляет данное наставление. — Иди. — Постучала пальчиками по подбородку Кумы. — Подними голову. Выпрями спину. Учись и верь. Михо-сан проводила взглядом девочку — да что там, уже девушку без прожитых трех дней — и, подребезжав цепями, потянулась в сторону, как бы заполняя пустоту. Это хорошо, что ей понравился хоть кто-то из мужчин — даже такой недотрога и низкого положения, как Тоджи-сан, даже пускай не обеспеченный глава клана. С этим можно работать: до того боялась, что Кума предпочитает лишь своих сестер и поэтому так сопротивляется берегу. Михо-сан — женщина властная; и она никак это не скрывала — выставляла напоказ как самое ценное, что найдется через копания в ее духовных внутренностях. Такие примечают для своего круга людей с наивысшей покорностью — хорошая пара для властности — или же, наоборот, со строптивостью, которые расщепятся, как бамбуковые стебли. Михо-сан заприметила Куму почти сразу. По крайней мере, ей лестно замечать при сестре Хине, что потенциал молоденькой служительницы она оценила быстрее прочих. И только жрицам было известно, в чем он раскрывается — в низком поклоне или поднятой голове — и какие из него выцедятся соки. То, какая Кума, маленькая, неверующая и с дурным именем от родителей, была при поступлении — разнится с нынешней, повзрослевшей версией, и заставляет Михо-сан гордиться собой и своими методиками воспитания. К Куме подтянулось самое лучшее, что у нее осталось после инициации — жаркое, материнское. Оттого Кума не засиживалась долго в подземельях, омывая мертвых, тренируясь в иглоукалывании и управлении положительной энергией. У жриц должно быть три послушницы, которые менялись каждый год; Кума — постоянство, заслужившее расположение у Михо-сан теми качествами личности, которые у остальных в культе порицались. Неуклюжесть укрепилась при расцвете, не опала в дурной сезон, но Михо-сан уверена: и этому найдется применение на пути к наречению Третьей. — Привет. Не особо понимаю, кто ты, прости, девочка. — Я Кума, жемчуг. А-э-э, ну то есть я где-то между двумя рангами. — Подняла два указательных пальца. — В переходном состоянии. — Смотреть и говорить можно, но трогать еще нет, — добавил свое объяснение Тоджи, улыбнувшись и взболтав стакан с кубиками. — Решила на нас потренироваться в соблазнении? — Одета ты не так, как подобает жемчугу, — заметил мужчина, собеседник Тоджи. Редкие усики, костюм. Все-таки он разбирается во внутренних правилах. Тоджи раскачался на стуле, чтобы глянуть за спину Кумы. — Следит. Тебя послала, чтобы долг с меня потрясти? — Какой долг? Нет-нет! Я даже не знала, что вы что-то должны госпоже Михо. — Беги тогда отсюда, мы еще не договорили. Ты трепачка. — Договорили, — отрезал мужчина, чиркнув спичкой. Поджег сигарету, затянулся. — Садись, девочка. — Беги отсюда, девочка, — повторил с нажимом Тоджи. Тогда Кума и поняла, почему сестры обходят его стороной, несмотря на красоту тела и притягательную загадочность. — Новые лица — это хорошо. Да еще и такие хорошенькие, добродушные. Садись, не стой уже. Тоджи вздохнул, будто бы уступил. Кума присела на табуретку с переплетенными ножками и мягким сиденьем.  — А во что вы играете? Я могу во всем составить компанию. — Не сомневаюсь, — хмуро выдал Тоджи. — Твоя типа-наставница — Михо? — Она моя Вторая мать и, да, наставница. Но раньше я была подле нее только летом, в этом году она решила забрать меня с собой в миграцию. — Никогда не был в других ваших храмах! — поделился мужчина, скинув пепел и пододвинувшись поближе к столу. — В центральном очень красиво. Уютнее, спокойнее. Но это из-за того, что я там выросла, а здесь всего несколько дней. — Еще не обжилась, что ли? — Вроде того. — Кума задумалась: правда ли она такая трепачка, как выразился Тоджи-сан? Наверное, стоит говорить меньше о себе и о том, что наверняка мужчинам неинтересно. И об изнанке жизни культа также. — Ой, а ваше имя… — Можешь звать Шиу. Держи. — Передает шесть костей и деревянный стакан для их взбалтывания, которые отобрал у Тоджи. Тот возражать не стал: либо уважает, либо чем-то обязан. — Мы хотели поиграть в кости. — В это я тоже умею. — Довольно улыбается Кума. — Она стала популярна в прошлом году среди гостей. — И прикусывает губу, чтобы не затрепать. Освобожденной рукой Шиу подбирает с пепельницы сигарету, делая последний вздох никотина перед заглушкой. — Тут такое дело: Тоджи задолжал твоей любимой типа-наставнице денежки, потому что играть совсем не умеет. А между собой сейчас мы разыгрываем погашение его долга. Точнее — на одной чаше весов погашение его долга, а на другой… Скажем так, выполнение одного моего желания, в это уже можно в подробности не вдаваться, мальчишеские передряги. Кума взвешивает в ладони кубики и аккуратненько подходит взглядом к Тоджи: по скатерти, по поверхности стола — прямиком к симпатичному лицу без конских усов, морщин и облысения. — Но это слишком скучно. — Шиу машет, локтем упирается в спинку кресла. — Хорошо, что есть этот храм и двери в него открыты. Скуку скрашиваете вы, рыбы. — Хотите, чтобы я сыграла вместо Тоджи-сана? — Схватываешь. Ну а почему нет? Рыбы хорошо играют, я это знаю, — но не знаю уж, с мухлежом или по-честному, никак не могу поймать. Как говорится: сюда впадают три денежные реки, и одна из них — азартная. — Я буду играть честно. — Михо точно твоя наставница? — Тоджи улыбается, отворачивается от танцев в центре Быстрины. Куме-то казалось, что он вообще их не слышит. — Хотя… и анекдоты она мне не рассказывала. Есть пробелы в наставничестве. — Ну ты эти пробелы и заполнишь. — Шиу гогочет. — Научи мухлевать. Может, через чужие руки твои трюки наконец-то сработают! Куму учили распознавать, какие кости нечестные — смещенный центр тяжести, повторяющиеся значения на гранях. Она бы хотела уже признаться господину Шиу и попросить поменять на честные (все-таки это несложно — запоминать очки, знать теорию вероятностей), но Тоджи в этот момент громко кашлянул, перестал раскачиваться и сказал: — Начинайте тогда. — Можешь помогать Куме. — Уже помог, начинайте. Намек поняла. И кинула кубики в стакан. Первый, кто наберет шесть тысяч очков, выиграет. Правила стандартные, очень простые, новые комбинации со смешными названиями не добавлены, а старые не извращены. Если бы не тяжесть ответственности (и немножко — совести), Кума играла бы с большим удовольствием в таких условиях, с вежливым, уважающим себя соперником, под аккомпанемент бивы и возле мужчины, из-за которого она впервые ощущает себя летним листочком, вынесенным течением в открытое море. Начала она партию скромно и неуверенно, оттого господин Шиу значительно превосходил ее в очках. — Займи руки, — посоветовал он вновь отвлеченному Тоджи и толкнул к нему блокнот с ручкой, втиснутой в кольца. — Не листай, записывай счет. — Думаешь, я вдруг начал понимать твои нолики с черточками? — Ну-ну, куда уж нам до ваших недо-китайских каракулей… — Шиу-сан, пожалуйста, ваш ход! — позвала Кума, надеясь, что сейчас поступила верно по наставлению — не дала собеседникам рассориться. Если бы дошло до драки, бедный господин Шиу заканчивал бы сей вечер в подземельях водных рыб, Тоджи-сана выгнали, а Кума была бы виноватой, и ее бы наказали. Даже ей не все дурности обходились словесными выговорами. — Ух ты, как вам везет. — Многие мне так говорят, что странно, ведь в моей стране не родились семь богов удачи. Как думаешь, везучая ли ты? И везучее ли меня? — Ох… — Куме тяжело давались быстрые ответы, если она не знала человека и не понимала, что он хочет услышать. — Кидай, и мы посмотрим. Смотрел опять же только Шиу. Тоджи не записывал очки и не следил за битвой на расписной доске. Кума хлестнула об нее стакан, отложила выбитую единичку, потрясла еще раз, хлестнула — шестерка и четыре пятерки. Скромничать уже не нужно было: пятерки попали к отложенной единице. Господин, прикинув в голове, встал, пожал руку Тоджи и поздравил Куму с победой, после — засобирался: убрал тетрадь с ручкой и собственные кубики в отложенный под ногами портфель. — Про богов, выплату долгов и удачу продолжим при следующей партии, — и распрощался. — Время поджимает, достаточно посидел. Спасибо за гостеприимство! Летний листочек затрясся. Тоджи ничего не сказал и ничего не сделал. Если Кума и была везуча, то в одном — что Михо-сан посчитала ее в чем-то особенной. — Дорогая. — Запах водорослей и лимона; на плечи Кумы легли нежные руки наставницы. Она подкралась, напугала. — Молитва и сон. Но прибери доску, будь добра. Она бы прихватила еще и пиалу Шиу, и тарелку с хвостиками креветок, чтобы стол был расчищен по правилам, но раз было прошено убрать только доску — она возьмет ее, попрощается низким поклоном и скроется в спальном крыле. Подслушать разговор не получится. В предыдущий раз же не получилось — разбитая ваза тому доказательство.

10

Наверху история веры рассказана плафонами, внизу — высечена рельефами на стенах. В Быстрине она обрублена, и показана малая ее суть — через расписную бумагу, натянутую в рамах ширмы. «Что-что, а наша история гостей мало волнует, потому зачем отвлекать их взгляды от твоих сестер на сложные росписи и изречения?» Сначала было двое, и затем было двое; двое сливались, как оно и положено, и рождалось новое — сильное и крепкое, что могло бы пережить холеру и меняющееся течение. Двое было олицетворением камней прилива и отлива — драгоценных артефактов, дарованных Отцом всего, что отражалось, Императрице-шаманке перед набегами на племена кумасо. Отец отражения был главной фигурой веры рыб, как и его жена, а три их Дочери, которые первые зародились в морской пене, отражались в трех девушек, служивших на берегу. Они и возглавляли культ, который не забывает истинную сущность всего живого: неутолимое неравенство. На неравенстве строилась пищевая цепочка, по нему возлагали пути к развитию, и из-за него был так особен союз мужчины и женщины. Кривое отражение. Три жрицы возглавляли, наставляли — и могли помещать в свое тело предыдущие воплощения. Поэтому и история культа, хотя оставалась личной, была настолько подробна, что за ее изучением Кума уставала быстрее, чем успевала запомнить все ключевые даты и события. Да и к тому же северный храм имел странную структуру заполнения полок в архиве: нужное не найдешь, пока ее не поймешь; ярких ярлычков не было, бумажных почеркушек на скотче тоже. Из-за прекрасной возможности быть всегда подле то одной, то второй жрицы Кума предпочитала слушать их лекции, а не усаживаться под громадными шкафами и бояться встретиться со свитком, который распадется в труху от одного желания его раскрутить. Госпожа Хина, хоть и была монотонна, успевала включать в речь и общую историю страны, и общую историю шаманизма. Госпожа Михо, хоть и била по рукам, если Кума показывала минимальную слуховую отстраненность, с певучей игривостью цитировала классиков-поэтов и имела привычку визуализировать на простых вещах: на карточках из настольной игры средневековья, косточках хурмы и камнях го. То, как происходила передача титула, оставалось тайной. Раз в год, когда жрица вмещала в тело истинную Дочь, дух мог запросить наследницу и выбирал ее из прислужниц. После наследница и жрица склеивались между собой, как обмазанные патокой, — или, скорее, как два листка, смешивая слои написанного. Многие в центральном храме считали, что Куму госпожа Михо выбрала в качестве наследницы Второй. А те, кто видел, как Кума переходила к госпоже Хине, пока Михо-сан отсутствовала на зимовке, относили ее к Первой. Ни то, ни другое правдой не было — Куму планировалось сделать Третьей. Госпожа Михо сильнее выбивала из последователей воздух от восхищения ее божественного света, но и критиковалась с такой же самоотдачей. То, что Третьи новонареченные не имели живую предшественницу и умирали, подобно загнанным рыбешкам в тухлой воде, относили именно ей в вину.   Кума как-то подслушала разговоры женщин на кухне, где и зарождались и распространялись слухи и гнилые посевы. — В жуткое время живем: проклятий все больше, а «товарищей» становится меньше даже в священных местах — что наших, что чужеродных. — И не говори! На, попробуй бульон. — М-м-м, как всегда пресно и отвратительно. — А что я поделаю? Это и нам придется есть. — До Михо-сан посты насильно не держали те, кто был освобожден от основной службы. — Тебе-то откуда знать? Ты тогда красиво раздвигала ноги перед красивыми мужчинами, куда тебе до обычных праведников. А вообще — надоела прошлое вспоминать. — В нынешнем жить страшно. Слышала, что было вчера ночью? Михо-сан не в состоянии выбрать правильную претендентку, оттого мы тут живем как в эпицентре. Все гневные выплески духа истинной Третьей Дочери на нас! На нас! Да и то! Умерла тогдашняя явно не просто так после вступления Михо-сан в жрицы. — Опять заладила. «Отсутствие руководства летом расслабляет. А расслабленная голова начинает рождать небылицы, что приводит к помутнению рассудка». Михо-сан безупречна, божественна. И далека — даже для Кумы. Бывала она для гостей близка лишь в отдельных комнатах для приемов, и, чтобы такая женщина, как она, подсаживалась к обычному (видно, что небогатому), хмурому мужчине, Куму путало, так как ранее она в ней не замечала заинтересованность в приземленных диалогах с гостями из Быстрины. Обычно Михо-сан стояла стражем порядка и красоты возле узорчатых перегородок. Наблюдала, слушала, стояла, стояла и стояла, отдавая тихие распоряжения личинкам — не более. В представлениях участвовала в праздничные дни. На что же хмурый мужчина, Тоджи, ее ловил? На какую наживку падка даже высокодуховная натура с обширным опытом? Куме казалось: такие во вкусе у малодушных отроковиц. У нее. Лицо господина с милым шрамом на губах, светящиеся глаза, как у морских обитателей в легендах, и короткие фразы с кроткими движениями тела. «И такой таинственный, что аж замирает что-то в груди, верно?» Кума недосыпала. Обследование башни перенесла на завтра, чтобы выспаться, — но она крутилась в мыслях, как в неофициальном, пьяном танце, где напарницами ей были возбужденные вдохи и мечтательные выдохи, и заснуть не могла. Наверное, если можно было бы выбирать, Кума выбрала в первые водные мужья Тоджи. Может быть, он не говорил бы ей приятных слов, не хвалил бы ее тело и старания в ласках, зато Кума бы испытала наслаждение в другом, это точно, и вновь бы прикоснулась к истинному удовольствию. Только уже по правилам. Истинное отражение истинного Отца на берегу в удовольствии, которое тайком ей показывала Ойма. Кума недосыпала и заснуть не могла. Она аккуратно вылезла из-под черного одеяла, схватила с черных плечиков черную, теплую накидку и вылезла из черной комнаты, раздвигая двери черными руками. Михо-сан не шевельнулась. Коридор был черный, лестница черной. Перед спуском Кума достала украденный карманный фонарик, который хранила в накидке. Включила — черный рассосался. Прогулки помогали обрести уверенность и заморозить суматошность в голове. Призрак Тоджи-сана покидал Куму сквозняком. Башня из камня заинтересовала Куму в исследовании необычной кривой осью, материалом для выкладки и местом, откуда вырастала. Она граничила с владениями водных — тех, кто вышел замуж за Отца, нанес татуировки на губы и трогал лишь мертвых и раненных. Лестница вниз стопорилась о закрытую на замок дверь: к водным нельзя было заходить без приглашения или разрешения жрицы. Кума посветила фонариком наверх, на путь к крыше. На верхнем ярусе башни ноги у Кумы закололо из-за машикулей. Неуютно от холодного ветра, каменного пола и скрипа стропил. Фонарик был выключен, чтобы была возможность сфокусироваться на линии Восточного моря. Холод зацепился за самую душу, линию моря дернули, и она закрутилась в спираль, когда Кума услышала шумы внизу, пробежавшие друг за другом без пауз. Ей даже показалось, что основание башни покосилось и задрожало, как при землетрясении, — но нет, оно было покошено изначально, а дрожь исходила от собственного тела. «Михо-сан не в состоянии выбрать правильную претендентку, оттого мы тут живем как в эпицентре. Все гневные выплески духа истинной Третьей Дочери на нас! На нас!» Кума прислушалась — тихо. Аккуратно развернулась к лестнице — ничего. Если это и дух Третьей из глупых бормотаний сестер, он не может навредить служащим. Кума прижала фонарик к груди, прошептала мантру и семь раз вдохнула-выдохнула. Она не сделала ничего, чтоб разозлить Третью: послушная, хоть и глупая, знает наизусть трудные, многочасовые молитвы и никогда не ревновала Отца. — Отец, пожалуйста, пусть это будет шум из-за водных сестер, — добавила к мантре Кума и стала спускаться.

11

Дверь к водным молодям была выпотрошена, и тело ее кровоточило древесными ошметками. Замок отлетел. Кума наложила одну руку на другую, чтобы сфокусировать свет от фонарика. Она заметила отлетевший к началу спуска замок и решила спуститься. Зря — ведь теперь не находила в себе сил, чтобы сдвинуться. Ноги по-прежнему морозило, а голову жарил приступ тревоги. Под храмами находятся обиталища водных, верно, а еще они умещают в себе запутанные ходы. Плана зданий не было — последствие внутренних верований: Кума не знала, настолько обширна потайная подземная часть, но она представлялась ей как муравейник в разрезе. Может быть, из-за того, что храмы долгое время не функционировали должным образом, произошла утечка, этакая дыра в заборе. Кто-то мог пробраться. Колокол молчит — злоумышленника (или злоумышленников) еще не обнаружили. Жар исчезает после легкого головокружения. Нужно вернуться в спальни, к Михо-сан — Кума мыслит верно. Она не герой, правилами пренебрегла достаточно, оружия при себе нет, ведь она всего лишь малек, проклятую энергию выпускать категорически запрещено. Она не воин и бегает ужасно, а до колокола дальше, чем до спален. Кума шла аккуратно и дышать старалась так же. В итоге изо рта выходило что-то, напоминающее всхлипы, зажатые подушкой. Пол почему-то начал скрипеть. Ветер на улице загудел. Все стало громким и пугающим, когда нужна была тишина и спокойствие. Но Куме везло: немного везения оставалось после игры с господином Шиу, и ни с чем чудовищным она не встретилась. Пока голову опять не захватил приступ тревоги, а жар не покрыл лоб. Кума остановилась. Ей нужно было свернуть — свернуть, подняться и там уже спальни. Кума остановилась, ведь встретилась с чудовищным. Коридор был узкий и неровный — проклятие еле вмещалось. Еле держалось и будто бы еле соображало (остановилось на манер Кумы). Может быть, само время остановилось из-за девчачьего страха — слишком уж оно было колючим и плотным. Страх-нож по времени-бумажке — вот и застывший кадр: узкий коридор, проклятие с четырьмя конечностями и несуразным туловищем. Хотя и конечности тоже были несуразными. Проклятие напоминало незаконченную мазню подмастерья на гончарном круге — тяп-ляп, обжечь не удалось, уничтожить было жалко. Возможно, подмастерье был к тому же пьяным или сумасшедшим, а также — голодным, потому в глиняную смесь завернулись куриные ножки и крылышки. Кума до того не видела проклятия вживую — семь богов удачи не сводили с нее глаз. У проклятия лицом служила маска. Глаза и рот — нарисованные, без дырок. Под освещением фонарика хорошо было видно и трещинки, и слизь, как у протухшего мяса, с желтоватым оттенком, и маленькие пупырышки. Кума одна, ночью спят и боги. Время восстановилось: проклятие сдвинуло те две конечности, которыми поддерживало себя об стены коридора, и начало ползти вперед — к Куме, которая побежала назад. Свернуть в соседний коридор бы не успела — да и додуматься об этом не смогла. Добежит до выпотрошенной двери, до водных. Некоторые из них не спят. Добежит — если успеет. Кума посмотрела через плечо назад: может, проклятие очень нерасторопное со своим-то телом. Не угадала: ползло оно с рвением. Жар стянул виски и уши, пятки бились, фонарик скакал вверх-вниз. Кума емко представила, что будет, если не успеет добежать: плохо разжеванная, она кусками проскользит в противный, огромный живот, и Михо-сан даже не заплачет над остатками глупой ученицы. Ойма вбежала по лестнице, не задев щепки, и спрятала за собой Куму, когда та успела добраться до противной, холодной башни из камня. Ойма запустила иголки в проклятие и сжала освободившиеся руки в кулаки. Все было кончено, когда кулаки разжались — массивное тело рухнуло, по-детски застонав, и расплылось чернилами. — Что тут у нас? — Ойма склонилась над Кумой, рухнувшей на пол. — Бедная малышка: тебя хотят сделать Третьей, а ты ревешь от такой ерунды. Не отвечай, отдышись сначала. Кума возвращала нормальное дыхание долго. Но не плакала. Это Ойма издевалась — в игривой манере. — Повезло, что встретились. Я никому не расскажу, что ты тут ходишь посреди ночи. Только вот… зачем? Бегаешь к кому-то под одеяло? — Ойма рассмеялась, вытаскивая иголки из густых, испарявшихся чернил, и ее открытый рот с татуировкой, имитировавшей улыбку, был не менее страшен, чем изгнанное проклятие. — Ужасно! Кума заметила, что у нее появились еще татуировки и на руках. Не цельные — намечен контур, без заливки. Это означало, что Ойма продвигалась в водном учении — и очень даже стремительно. — Тут вокруг храма много проклятий. Иногда они заползают сюда, — начала объяснять Ойма. Когда они были маленькими, личинками, она, высокая и умная, всегда поучала Куму. — Как мне надоел этот местный клан! Излишне напыщенные и тупые. Не могут по-нормальному защищать территории от проклятий. Говорят, у южного храма таких бед никогда нет, что, вот, к ним на территорию может заползти что-то. — Я… отдышалась, — с трудом сказала Кума, сдвинула фонарик и ровно села. Почувствовала холод. — Так и почему не спишь? — Просто… гуляла… Ойма вновь рассмеялась. — Можем гулять вместе. Хочешь, я… Мы можем спускаться и бродить там. — Показала на дырку в двери. — У водных интереснее, чем здесь, а со мной безопаснее. Я буду в ночи еще два дня. Поговорим нормально, со своими секретиками, как раньше, да? Договорились встретиться в следующую ночь на том же месте, где было изгнано проклятие. Ойма проводила до спален. Куме приснился кошмар. Проснулась от звона колокола с облегчением.

12

Тоджи либо ничего не снилось, либо снились кошмары. Кошмарами они были не из-за того, что там были мерзости или страшилки, а потому что после пробуждения он не чувствовал себя отдохнувшим — будто бы отпахал еще одну смену. В ночные караулы его в эту неделю не ставили и никуда не отправляли, — а жаль, отсыпаться днем приятнее: греет солнце, кошмары никогда не лезут, хоть и после сухость во рту и ком в горле, как если бы он завтракал бумагой. Тем не менее, когда бы он ни ложился, как бы сон ни складывался, Тоджи спал мало. И эти не украденные часы проводил с пользой: радовался одиночеству. Со вчерашнего вечера у него появилась возможность уйти из клана. Возможность была всегда, но не такая, как сейчас, — со сделанными документами, с гарантированным ночлегом и более существенным бюджетом, чем бы он мог накопить со своей тягой крутиться в колесе долгов, азартных игр и легких развлечений. Шиу станет хорошим партнером, координатором, если Тоджи продолжит с ним сотрудничество. Михо была права: «Неудачливые люди выигрывают лишь раз — и их приз настолько огромный, что затмевает все выигрыши удачливых». Тоджи выбил вчера два джекпота: заключил сделку с Шиу и закрыл долг перед храмом. Долг закрыл не деньгами Шиу, — а согласием на вторую сделку. Уже от Михо. Тоджи бы никогда не подумал, что в шаманском мире он, без техник и вообще проклятой энергии внутри себя, может быть настолько востребованным. «Вы понравились моей Куме-чан. У нее сейчас сложный период: ей нужно определиться, как дальше пойдет ее служение — здесь, со мной, или там, с мертвыми и больными. Нет, вы не правы, приказывать в этом случае как жрица я не могу. Так у нас не положено. Но давайте ближе к делу: я закрою глаза на ваши долги, а взамен вы мило поболтаете с Кумой-чан, насколько вы вообще сможете мило поболтать. Пока ее не сильно вдохновляет все эта атмосфера… Вы должны вдохновить, чтобы она осталась здесь, со мной. Срок: три дня, этот день не считается. Если ее решение после трех дней будет меня не удовлетворять, то и закрывать глаза на долг не буду и потребую всю сумму сразу». Тоджи и согласился. Пустяковое дело — поболтать с девчонкой, которая нелепо рассказывает анекдоты и неумело напивается. Подробно в планы жрицы даже нет желания соваться. По правде ли она питает чувства к подопечной или желает продать ее девственность по хорошей цене — Тоджи не волнует. Даже если потенциальный покупатель его отец. Скоро Тоджи покинет клан и никогда не вернется, а те деньги, которые Шиу ему даст для погашения долга, останутся при нем в качестве дополнительной подушки для нормальной жизни. Два заказа: от Шиу — убийство, от Михо — соблазнение. В духе глупых фильмов про старые времена, которые транслирует телевизор у женщин-прислуг. Одиночество было потрачено на упорядочение мыслей. Чтобы позавтракать, Тоджи спустился в павильон, где собирался отряд Кукуру почти полным составом. Подавали рис с маринованными овощами, разбитым яйцом и пару кусков лепешки. Еду выносили те, кто дежурил на кухне, помогая женщинам. Иногда кормили хорошо. Это были дни, когда верхушка трапезничала по какому-то поводу (праздник, поминки или приезд важных людей) и отщепенцам вроде отряда Кукуру перепадали остатки. Крючок похмелялся, Щепка спорил с Пружиной, Бульон вспенивал палочками желток, — а Тоджи ел, уже ни о чем не думая и никого не слыша. После завтрака они собрались перед Нобоюки Зенином, он давал распоряжения. До вечера были заняты. Когда освободились, сходили в баню, переоделись, передали форму в прачечную и поднялись по горе к храму рыб. Темнело все раньше и раньше, и потому они брали незатейливый фонарик с собой и позволяли другим гостям, одноклановцам, сбиться в одну с ними стайку. Крючок пел, многие подхватывали. Тоджи держался конца процессии, посматривая в сторону, вдаль, где был город, обычные люди и обычное житье, не племенное и не дикое. «Какая разница, здесь все понятно: кормежка, обувка, распорядок, а что там… Там, наверное, так же, не знаю, там сила не решает, другое что-то, но расслоение есть. Не думаю, что среди простого люда я был бы кем-то важным. Был бы таким же, какой есть сейчас, — жалкий пьяница, вот и все. К тому же ужасно одинокий». Одиночество — Тоджи был бы не против им напиться. Да так, чтобы забыть, что у него вообще кто-то был — семья, женщины, напарники и подчиненные. Кума и Михо, как и днями до, появились в середине вечера в Быстрине, пропустив начало из-за приема важных гостей в отдельных комнатах, проход к которым Тоджи видел через заросли дырчатых ширм. Специально подобрал место — и к выходу близко, Шиу заметит его, и напротив коридорчика, откуда появлялись личинки и выползала жрица с подопечной. Не придется выискивать Куму. Достаточно подцепить ее силуэт на взгляд, а там уж — остановит, когда она будет достаточно близка, либо танцуя, либо разнося игры. Важных гостей, видимо, заводили раньше или через другие двери. Про все эти тонкости гостеприимства можно было без труда и обаяния узнать у Кумы. Трепачка. Хотя бы больше не напивалась. — Эй, иди сюда, — небрежно подозвал Тоджи Куму, снующую рядом по делам, подняв руку. Будто бы просил подлить рисового вина. — Садись. Каждый раз, когда Куме приходилось присаживаться к нему за стол, она сначала его оглядывала. Грязные тарелки, пустые тарелки, наваленные палочки, как хворост для костра, кувшинчики, рюмки, крошки — неизменный беспорядок. Может быть, оглядывая, она думала, что забрать бы для улучшения его, Тоджи, удобства. — Добрый вечер, Тоджи-сан. — Поклонилась и села напротив. На диванчик, ниточно разлинованный. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Ну не знаю, как день провела. Как там посидела. Эй, ау, ты меня слышишь? — Извините, сонно что-то очень. Из-за погоды, наверное. Тоджи подумал: напилась. Но красных щек не было. Сонливость не из-за алкоголя. Кто-то плохо спал. Тогда Тоджи подумал другое: хорошо, что он так не страдает. Снег тонул, рыбы притворялись маленькими, красивыми птицами: порхали, чирикали, расправляли хвосты-веера. Кума притворялась курицей: клевала носом и тщетно пыталась сбить сонливость частым морганием. — А где ваши друзья? — спросила она, подперев щеку рукой и отодвинув от себя тарелку. — Вы уходите с ними. Наверное, с ними же и приходите, но почему не веселитесь вместе? — Они мне не друзья. — А-а-а… — протянула и чуть ли не зевнула. — Вы же в том поместье живете? — Я Зенин. — А-а-а… Зенин… Этот великий шаманский клан. И вы проклятия видели? — Тебе страшилку рассказать, чтобы не заснула? — раздраженно выкинул Тоджи и повернул голову к танцам. — Нет, не видел. После все же вернул взгляд на Куму — представления какие-то паршивые сегодня. — Ну подождите. — Помассировала веко. У нее на лице две родинки, вдруг понял Тоджи. — А почему? Вас на задания не отправляют всякие такие? Или ваш клан совсем не патрулирует территории? Знаете, вчера я… Может, уже и сегодня… Это было ночью… — Как загорелась, так и погасла. — Так поэтому вы с теми мужчинами ходите? — Нет. — А-а-а… А что же… — Не бубни, что ночью-то было? — Я впервые проклятие увидела, было как-то… страшно. Нет, родинки три. Под левым глазом, у крылышка носа и под нижней губой правее. Тоджи хмыкнул. — Было по правде страшно. Желаю вам никогда не встретить проклятье. И… мне моя подруга помогла, она изгнала его… Разве Шиу-сан вам не друг? — Нет. — Я, кстати, все лучше и лучше осваиваюсь на новом месте. Проблема в месте, не в людях. Я все лучше и лучше понимаю этот храм. Подруга моя… Вы молчите. — Так ты говоришь. — Я много говорю. — Да говори. Она продолжила много говорить, потом начала много бубнить, говорить-бубнить, бубнить-говорить, повторение за повторением, вопросы если и задавала, то ответа больше не ждала, пока Тоджи вроде слушал, вроде не слушал, то следил за снегопадом, то рассматривал родинки на ее лице. Под четвертое выступление в Быстрине, под грустную, лирическую песенку Кума заснула. Сиденье у дивана мягкое; вместе с напичканными декоративными подушками и спинка становилась мягкой. Неудивительно, что Кума не выдержала, пристроившись в удобный уголок. Уважаемая жрица Михо даже не заметила: на этот раз пост старожилы порядка держала подальше и стояла так, что Тоджи был к ней лицом, а Кума спиной. Шиу подошел поздновато. С офисным портфелем, в костюме, с редкими усиками («Я так специально брею вообще-то»). — Опять провалил собеседование? — пошутил Тоджи. Он шутил так каждый раз при встрече с Шиу. — Придумай уже что-нибудь другое, — каждый раз был ответ. — Ой. А… Это та девочка со вчерашнего вечера. Вы что, спорили, кто быстрее напьется? Во всем мухлюешь. Тоджи махнул рукой и объявил: — Я пересяду. — Он сел на одну сторону с Кумой. Она не шелохнулась. Спит спокойно. — Доставай уже. Но пиши понятнее. — Есть что предложить и рассказать? Это хорошо: я не собираюсь быть генератором идей. Я так-то просто связной. Шиу занимает бывшее место Тоджи («Нагрел!»), раскрывает портфель и достает блокнот с ручкой.