Майское солнце

Первым пришло тепло. Не то раздражающее, липкое тепло, от которого хочется сбросить одеяло и открыть окно. Другое — такое, каким бывает солнце в самом начале мая, когда оно ещё не успело стать жестоким. Мягкое и почти живое. Перси не торопился открывать глаза. Где-то на периферии сознания маячило что-то важное — какое-то дело, какая-то опасность — но всё это казалось далёким и ненастоящим, как сон, который начинаешь забывать ещё до того, как встаёшь с кровати. Здесь было хорошо и тихо. Пахло чем-то травянистым и чистым — не совсем больничным, но чем-то неуловимым, что напоминало запахи в лазарете в Лагере. Он лежал на спине. Под ним что-то мягкое — не земля и не камень, а ткань, плотная и приятная к телу. Бок тупо ныл — не резко, не остро, а так, как ноет старый синяк, когда на него нажимают, — и голова была лёгкой, как будто между черепом и мозгом кто-то засунул слой ваты. Где я? Перси наконец открыл глаза. Свет ударил мягко — не ослепил, просто залил всё вокруг теплом и золотом. Он моргнул раз, другой. Потолок над ним был высоким, сводчатым — белый мрамор с прожилками, уходящий куда-то вверх. Колонны по краям, лёгкие занавески светло-синего цвета, и сквозь них — рассеянный, медовый свет, который, кажется, не имел никакого конкретного источника. Просто был — везде и сразу. Красиво. Он повернул голову. Рядом кто-то был. Перси не сразу сфокусировался на нём — сознание в голове всё ещё плыло, — но постепенно фигура обрела чёткость. Кто-то сидел рядом с ним, склонившись вперёд, сосредоточенно занятый чем-то. Руки двигались методично, уверенно. Перси проследил взглядом — на свой бок. Там явно была рана, судя по всему, довольно серьезная, и этот кто-то с ней что-то делал. Он хотел напрячься, и не смог. Тело не слушалось. Или просто не видело смысла. Перси перевёл взгляд выше. Длинные волосы — золотые, такие, словно каждую прядь выткали из живого света, — волнились при каждом движении. Кожа с ровным загаром, как у человека, который часто проводит время под солнцем. Черты лица такие правильные, что их хотелось рассматривать долго, по частям, потому что целиком они не помещались в голове как что-то реальное. Глаза — Перси увидел их краем, когда незнакомец чуть наклонил голову — золотые. Не карие, не янтарные. Золотые. Красивый, — подумал Перси совершенно нейтрально, как будто отметил про себя, что небо синее. Но в этой красоте не было ничего, от чего хотелось бы зажмуриться или отвести взгляд. Она не давила. Не требовала признания. Она просто была — спокойно и ровно, как то самое майское солнце, которое Перси почувствовал ещё до того, как открыл глаза. Почти домашняя даже. Перси смотрел на него и никак не мог вспомнить, кто это. А потом осторожно вспыхнуло осознание. О. Аполлон не смотрел на него. Руки работали ровно и точно — Перси почувствовал лёгкое натяжение у бока, что-то прохладное, потом снова тепло. Бог был сосредоточен так, как бывают сосредоточены люди, когда делают что-то важное и не хотят ошибиться. Никаких солнечных очков. Никакой суеты. Никакой самодовольной ухмылки. Просто — работа. Размеренная и внимательная. Перси помнил другого Аполлона. Со странными хайку, которые тот декламировал с видом человека, только что открывшего в себе дар. С наушниками в ушах на важном собрании олимпийцев. С видом кинозвезды, только что сошедшей с обложки журнала. Это был тот же бог? Этот? — Ожил, значит, — сказал Аполлон, не поднимая взгляда. Голос был негромким и спокойным. Без интонации победителя, который только что выиграл пари. — Как себя чувствуешь? Перси открыл рот. Закрыл. Подумал. — Нормально, — сказал он наконец. Это было не совсем правдой и не совсем ложью. Аполлон хмыкнул — чуть слышно, без насмешки — и что-то аккуратно поправил у него на боку. Перси почувствовал тупой толчок боли и невольно поморщился. — Сестра тебя притащила, — сообщил бог. Чуть помолчал. — Попросила помочь. Сказала, что ты снова проявил храбрость и самоотверженность и всякое такое. В голосе была лёгкая усмешка — не злая, скорее тёплая, как будто он цитировал кого-то дорогого ему, слегка утрируя. — Артемида редко просит за парней. — Аполлон наконец поднял глаза, и Перси поймал этот взгляд — прямой и чуть ироничный, но без жёсткости. — Ты когда-то помог ей. Она не забывает такого. Он чуть прищурился, снова переводя взгляд на рану, которую обрабатывал. — И я тоже, — тише добавил он. Перси медленно обработал эту информацию. Охотницы. Талия. Монстр — большой, неожиданно большой — и он успел прыгнуть, закрыть её собой, а потом что-то ударило его сбоку, и дальше была только темнота. Значит, Артемида не оставила его. Значит, он сейчас где-то, где ему быть не полагается. — Я тут… легально? — спросил он. — Не совсем, — уточнил Аполлон без особого смущения. Снова наклонил голову, продолжая работать. — Богам не положено вмешиваться напрямую. Это правило я нарушать не собираюсь. Он помолчал и добавил уже с легким весельем в голосе: — Но обработать рану и зашить её может любой врач. Даже смертный. Я просто… хорошо разбираюсь в медицине. В этом была какая-то чисто божественная логика — найти лазейку в правилах, сохранить при этом совершенно невинное выражение лица и остаться довольным собой. Перси решил не спорить. Он смотрел на него. Аполлон что-то говорил дальше — Перси слышал слова, но они скользили мимо, не задерживаясь. Мысли уходили куда-то в сторону и возвращались к одной точке. К рукам, которые двигались так аккуратно и уверенно. К тому, как бог наклонил голову — ни капли театральности, никакой позы. Просто человек — вернее, бог, — который делает что-то важное и делает это хорошо, потому что иначе не умеет. А он и вот таким бывает? Самовлюблённый, с дурацкими подкатами, в солнечных очках на пол лица — и вот этот. Мягкий. Тихий. Почти нежный в своей сосредоточенности. Аполлон поднял взгляд. — Ты меня не слушаешь. — Слушаю, — соврал Перси. — Нет. — Губы бога чуть дрогнули. — Но ничего страшного. Я закончил. Перси попробовал подняться — бок немедленно возразил ощутимым уколом боли, и он невольно втянул воздух сквозь зубы. Рука легла ему на плечо. Не грубо, просто останавливая. — Лежи, — сказал Аполлон. Спокойно, но твёрдо. — Тебе нужно время. Перси послушно лёг назад, расслабляясь. Аполлон никуда не ушёл. Он просто сел рядом — чуть отстранившись теперь, когда работа была закончена — и смотрел куда-то в сторону, на вид за окном, на рассеянный золотой свет, на что-то своё. Перси ждал, что он встанет, скажет что-нибудь необязательное, уйдёт. Боги всегда куда-то торопятся — ну, или делают вид. Но Аполлон не торопился. А потом он начал петь. Тихо — почти неслышно, скорее для себя, чем для кого-то ещё. Слов Перси не разобрал — не древнегреческий, не английский, что-то совсем другое. Мелодия шла откуда-то снизу, медленная и спокойная, как вода в глубокой реке. Не грустная. Не торжественная. Просто задумчивая. Уилл тоже иногда зачем-то задерживается возле своих пациентов в Лагере, — подумал отстраненно Перси. Он смотрел в сторону — на голубые занавески, движимые ветерком из окон, — и слушал. Боль в боку стала ещё тише, отошла куда-то на самый край внимания. Голова не плыла больше, а просто была лёгкой, и это было приятно. Он не понял, когда песня закончилась. Просто в какой-то момент стало тихо. Перси помолчал немного. Потом спросил: — Где я? Аполлон повернул голову. Усмешка — лёгкая, почти даже без насмешки. — На Олимпе, — сказал он. — Мой дворец. Перси уже догадался. Мрамор, свет, этот воздух, который здесь словно немного другой — всё это говорило само за себя. Но услышать вслух было другим делом. Он невольно напрягся. — Мне тут нельзя быть. — Знаю. — Если кто-нибудь узнает… — Никто не узнает, — сказал Аполлон спокойно, перебив его. Не грубо — просто как говорят о чём-то очевидном. — Только Артемида знает. Больше никто. Ни охотницы, ни музы. — Пауза. — Ни Зевс. Последние слова прозвучали с лёгким, почти незаметным удовольствием. Перси выдохнул. Медленно, осторожно — бок ныл при каждом глубоком вздохе — он положил руку поверх бинтов. Пальцы нащупали плотную повязку, аккуратные края. Хорошая работа, насколько Перси понимал в таких вещах из своего опыта. — Спасибо, — сказал он. — За… за всё это. Аполлон посмотрел на него. И улыбнулся. Не той усмешкой, которую Перси видел раньше — не самодовольной, не с прищуром победителя. Просто тепло и открыто улыбнулся. Как тот, кому искренне приятно получить благодарность за помощь. — Не за что, — сказал он. Сердце у Перси пропустило удар. Аполлон уже отвернулся — снова смотрел в сторону занавесей, в золотой рассеянный свет, — и снова начал что-то напевать. Тихо. Для себя. Перси перевел взгляд назад на потолок. На белый мрамор с прожилками, уходящий куда-то ввысь. И ничего не сказал.