Кукла

Для Энджела существование в аду было ненамного хуже, чем на Земле. Жизнь его была до обиды короткой, абсолютно сумбурной и болезненно яркой – спичка зажглась, спичка горит на протяжении десяти-пятнадцати секунд, и вот она уже потухла и непригодна к пользованию. Только посмертно, сдохнув самым символичным образом, он понял, что большую часть отведенного ему времени он провел, мягко говоря, не в трезвом уме. Наркота, алкоголь, еще алкоголь, еще больше наркоты – о да, у него была безумная жизнь, здесь, в аду, теперь кажущаяся лишь одним смазанным, мутным кошмаром, где тебя бросает из образа в образ, голоса и лица смешались в противное душе месиво и хочешь лишь поскорее проснуться. Но ад есть ад, и пейзажи здесь не слишком красочные, следует сказать. Мрачное багряное небо давит, неоновые вывески, как в чертовом Лас-Вегасе, раздражают глаз, о пышном цветущем дереве или оранжевом предзакатном солнце мечтать в этой визуальной клоаке уже не приходится. Энджел поднял взгляд на свое отражение в заляпаном чьей-то помадой зеркале – гримерка, казалось бы, его, а помады этой он не узнает. Кому бы она ни принадлежала, этого кого-то хорошо так прижали, судя по густым мазкам. За дверью слышались разъяренные крики Валентино, активно тянулась расстановка декораций. Столько людей работает на каждых съёмках – и всё ради Энджела. О, это все ради меня так стараются? Это такая огромная честь, мне так приятно! О, такая честь. Прямо сейчас ему хотелось одного из двух вещей: первый вариант – оказаться волшебным образом в отеле, в гостинной, на том розовом диванчике в обнимку с Черри, пока Чарли на грани истерики рассказывала бы им очередную свою очуменно благотворительную идею. Он хотел, чтобы на диванчике напротив развалился Хаск, потягивая из бутылки свое дешевое пойло, и даже не делая вид, что ему нравится задумка принцессы. Он хотел, чтобы тот иногда бросал на него, Энджела, исподтишка лукавый взгляд, как имел обыкновение делать в последнее время. А Энджел в ответ улыбался бы ему несмело и немного смущенно, прижимаясь крепче щекой к Наггетсу, спящему на груди. Он правда любил этого поросенка – всем своим паучьим сердцем. И плевать ему было на то, что это лишь очередной подарок Вала, которым тот старался загладить вину за то, что в приступе слепой ярости избил Энджела до черных синяков по всему телу. Синяки, между прочим, очень легко можно скрыть под макияжем, Энджел это знает. А второй вариант – нанюхаться дури. Совершенно справедливое желание для такого существа, как он, с таким образом жизни, как у него, где что ни день, хочется что-то забыть. Так уж вышло, что дури Энджелу перед съёмками больше не давали. Такое строгое правило ввел Валентино после того, как во время очередных съёмок Энджел, нанюхавшись кокса, вырубился прямо под записывающей камерой. Коллега в тот момент, видите ли, старался как можно соблазнительнее стянуть с его ноги чулок, даже тихонько порыкивая, а объект вожделения самозабвенно спал, пустив изо рта ниточку слюны. У кого на такой сюжет встанет? Вот-вот, так подумал и Валентино, прекращая запись и тыкая Энджела лицом в нашатырь. Лишним будет говорить, что это событие не привело ни к чему хорошему, но зато породило несколько новых синяков на его и без того измотанном теле. Ничего, пудра надежно скроет синяки. Энджел тяжело вздохнул, уткнувшись лбом в столик. В нос бил приторный до тошноты аромат духов – зачем порноактерам духи? Он никогда об этом не задумывался. Выходило, что ни первого, ни второго облегчения Энджел в ближайшие несколько часов получить не сумеет. Противное чувство беспросветного отчаяния закрадывалось ему в самые кости. Он готов несколько смен подряд обслуживать сразу дюжину клиентов – лишь избавьте его от этого чувства, оно ему так чертовски не нравилось. Ему даже захотелось позвать Валентино и попросить его хорошенько ему навалять, чтобы отвлечься от ощущения пустоты внутри. Так хотя бы весело. Сделайте ему больно, физические страдания это манна небесная в сравнении со страданиями нефизическими. Открутите ему голову и повесьте вместо диско-шара в своем баре – он будет привлекать своим видом посетителей. Впрочем, у него созрела еще одна сладкая и не особо достижимая в реализации идея, с помощью которой он смог бы избавиться от того, что творится в его мыслях и его душе. Энджел покосился на нетронутую бутылку вина, на шикарные бокалы на изящных ножках, на острые углы деревянного стола. Прямо сейчас, не дожидаясь никого, он мог бы встать и несколькими разными способами разбить себе голову. Залить кровью это миленькое платьишко пастушки овец, изуродовать до неузнаваемости лицо, пробить лоб – такой щедрый выбор, веселись не хочу. А когда придет Валентино и увидит все это непотребство, которое устроила его любимая игрушка, он разозлится насколько, что сделает ему еще больнее, потому что будет ясно понимать: открытые порезы никак не замажешь макияжем, их не скроешь под пудрой. Признаться, он все чаще думал об этом. Насолить Валентино, сорвать съёмки – что еще, в конце концов, он ему сделает? Энджел не может умереть во второй раз: Вал морил его голодом неделями, держал под водой, пока тот не терял сознание, изнурял десятками съемок, без перерывов стоящими друг за другом, до тех пор, пока он физически больше не был способен работать. После мыслей о мнимой свободе реальность становится еще безнадежнее. Как он оказался в таком безвыходном положении, как опустился до того, где находится теперь, наслаждается теми жалкими крупинками мыслей о свободе, ведь только мысли принадлежат ему. Это единственная вещь, которую никто не сумеет эксплуатировать, даже Вал. В голове неумолимо назревал саботаж. Простое осознание, что он не хочет выходить из гримерки под слепящий свет прожекторов, укрепляло решимость. Он ведь может позволить себе такую небольшую, одну единственную вольность против Вала, да? А после восстановления он с новыми силами, быть может, возьмется за свою работу, и мир уже не будет казаться таким уж невыносимым. Это просто отпуск. Энджел удачно находил оправдания и логичные причины для своих намерений, но это было вовсе ни к чему: в глубине души он понимал, что просто хочет сделать себе очень больно. И что ему, в общем-то, плевать на последствия. Под аккомпанемент таких безрадостных мыслей Энджел поднялся со стула. Ненавязчиво приблизился к столику, словно невзначай, давая последний шанс инстинкту самосохранения сказать свое слово. Тот молчал – ну и отлично. Взял в ладонь красивый бокал. Злость, замаскированная под страх, была заткнута так глубоко внутри него, что даже при желании требовалось время для ее выхода. Но слишком долго ждать в итоге не пришлось – он ведь Энджел Даст, самая яркая порнозвезда в аду, и, видит Люцифер, у него было более чем достаточно причин, чтобы злиться. Первый бокал не полетел в стену – о нет, он затрещал и съежился прямо в ладони Энджела. Зазвенели осколки, сыпясь на столик. Пух мгновенно окрасился в красный, кровь потекла к локтю, а он лишь сильнее сжал ладонь, вгоняя осколки в плоть. Он задрожал от мгновенной, неизвестно откуда взявшейся ярости. Да, такая боль ему по душе – и как спокойно стало на сердце, остается только диву даваться, насколько это действенно. Второй бокал незамедлительно разбился о стену. В приступе злости дыхание Энджела участилось, с рычанием вырывалось из легких, когда он провел осколком по второй руке: о, извини, Вал, кажется, я не смогу в ближайшее время дрочить на камеру ни себе, ни кому-либо другому, не то испачкаю член в крови! Мне так жаль, Вал! Остальные две руки торопливо получили ту же участь, кафельный пол гримерки и шерстяной ковер замарались в его крови, она лениво капала из свежих ран. И тогда зашел Валентино. –Милый, я надеюсь, ты готов, м?... – довольно оскалился Вал и резко замер, остановившись глазами на Энджеле. О, Вал, не знаю, как так вышло!... О, Вал, умоляю, я ведь это не нарочно, ты ведь меня знаешь!... О, Вал, накажи меня как самую плохую сучку, потому что я сделал это специально! В этот раз Энджел не защищался и не пытался смягчить собственную вину – похоже, совсем выжил из ума, раз ему отказывает страх перед самим Валентино. Впрочем, нет, изменял ему лишь деятельный страх, а чувство ужаса тем временем активно нагнетало. Валентино моментально метнулся одной из своих длинных лап через всю гримерку и схватил Энджела за горло. –Ах ты, блядский сучонок... – прорычал он даже немного неверяще сквозь зубы и хлопнул дверью так сильно, что задрожали стены, а ропот голосов в зале мгновенно стих. И остались они, как обычно, один на один – Вал и Энджел, Энджел и Валентино. –Блядская, блядская мразь. Блядская, блядская мразь тем временем хрипела, пытаясь сделать вдох, Вал прижал ее к стене. Яростное дыхание опалило его щеку. Почувствовав уже инстинктивное отвращение к нему, Энджел попытался отвернуться, и вторая рука схватила его за лицо. Валентино с широкой садистской улыбкой рассматривал его раны. Острый ноготь надавил на одну из них, и Энджел вскрикнул против воли. –Ты знаешь, что сорвал мне целую ночь съемок, да? – прошептал Вал, поднимая одну из рук Энджела, чтобы тот мог ее видеть. Энджел не осмеливался ответить положительно и продолжал упрямо молчать. Валентино в ярости был очень похож на разъяренного медведя, и правила обращения тоже вполне совпадали. Вот, что рекомендуют инструкции по выживанию для земных бойскаутов по этому поводу: «Если в лесу вам встретился агрессивный медведь, который вас заметил и движется в вашу сторону, вам ни в коем случае не следует паниковать, ибо паника провоцирует животное на нападение. Вам нужно лечь на землю лицом вниз, прикрыть шею и голову рюкзаком или другим твердым предметом. Нападение медведя почти неизбежно и, несмотря на когти и зубы, впивающиеся в вашу плоть и вызывающие неконтролируемые вопли, вам следует лежать неподвижно, не смотреть в глаза животному и !не пытаться убить его!, потому что скорее всего вам это не удастся. Смертность жертв медведей крайне высока. Удачи!» –Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, шлюха. – низким голосом позвал Вал. Он сорвал с лица очки и бросил их на диван. Энджел, сжав зубы, заставил себя посмотреть ему в глаза. Изо всех сил он пытался скрыть в своем взгляде тот факт, что он совершенно ни о чем не жалел. –А теперь скажи мне: когда это ты возомнил, что имеешь хоть какие-то права на это тело? – Валентино ткнул пальцем ему в грудь. Его бешенство достигло того уровня, когда оно начинает максироваться под доброжелательность, но жуткие нотки все равно прорывались в голосе. – С таким же успехом ты мог бы поджечь мою студию. От-ве-чай. Энджел не знал, что говорить, и это даже не было связано с рукой, мешающей ему дышать. В итоге он сказал правду: –М-мне было... Было п-плохо, и я... –Пло-о-охо... – промурлыкал Валентино, умиленно щурясь, и сжал его ребра так, что Энджел своими ушами услышал треск. – А сейчас тебе все еще плохо? Да или нет? –Нет... нет. – все же механизм самозащиты еще не окончательно полетел. Хорошо. –Хорошо. – кивнул отнюдь не довольно Валентино. – Следующее: сколько раз мне еще нужно будет вдалбливать в твою красивую тупую головку... Что ты лишь кукла для секса, которая всего-то должна уметь улыбаться и сосать член, м? Энджел сглотнул. –Все, что у тебя есть, это хорошенькое личико и миленькая задница. И даже это жалкое тело ты умудрился испортить. Позорище. Энджел уже так много лет почти не знал другого обращения с самим собой, что со временем даже самые жёсткие и абсурдные формулировки из уст Вала звучали как правда. И ощущались они тоже как правда. Глаза помутнились слезами. Валентино хмыкнул задумчиво, а потом неожиданно отпустил Энджела на пол. Колени подогнулись, и тот обессиленно сел у стены, пытаясь надышаться сладким воздухом. Взгляд на собственные изрезанные руки усилил беззвучные рыдания, которые он пытался давить в плечо. –Впрочем... – протянул Валентино с наслаждением, лениво поправляя на себе одежду и смотря высокомерно на Энджела. – Ты уже не пойдешь под камеру этой ночью, и... Так как ты теперь, похоже, ловишь какой-то кайф с боли, как жалкая сучка, – прошу, продолжай. Не стесняйся. Носком туфли Валентино зацепил осколок бокала и приблизил к Энджелу. Тот замер всего на мгновение. Видит Люцифер, после всего, он был даже рад, что делать это придется ему самому, а не кому-то другому. Валентино развалился на диване, выпуская розовый дым в воздух и омерзительно скалясь. –Можешь начинать. – посмеялся он почти вежливо, но Энджел отлично знал, что у него нет выбора. И Энджел продолжил. Он водил острым, как лезвие, осколком по своим рукам, внутренней стороне локтей, плечам, чувствуя, как жжет слегка кожу, наблюдая, как плывут красные линии на белоснежной доселе шерсти. Он даже забыл о присутствии Валентино, пока тот не стал отпускать язвительные, совершенно унизительные комментарии: –Это так забавно, милый... –Ты уже течешь, да? –А почему ты не стонешь, пока режешь себя? Слезы высохли, настало ощущение тупого безразличия, отчего-то резко захотелось спать. Энджел задумчиво остановился, опустив осколок на пол. Тогда Вал без следа прежней игривости и насмешки в голосе велел: –А теперь проваливай. Он взял его за шкирку и вытянул из гримерки. Рабочие, к тому моменту уже прижавшиеся ушами к двери, чтобы отчетливее слышать происходящее, пошарахались в стороны в благоговейном ужасе при виде окровавленного Энджела Даста. Вал грубо тащил его к главному выходу. –И не смей возвращатья, пока не заживут твои блядские раны! «О, дьявол, Вал в этот раз, кажется, перестарался...» – послышался чей-то сочувствующий шепот в расступающейся толпе, и Энджелу на душе стало еще поганее. Нет-нет, это не Валентино – это Энджел Даст сам. Сам же сделал себе больно, сам же унизился. Как удобно, правда? Он просто кукла. Где такое видано, чтобы кукла сама за себя решала, во что ей одеваться и с кем играть? Вот именно, нигде. Валентино распахнул дверь и напоследок прижался губами к его уху: –Думаю, лишним будет предупреждать, что если ты еще раз выкинешь подобную херь, то я сразу же пойду куплю ангельские копья и поубиваю всех твоих друзей, правильно? Энджел сглотнул, побледнев. Такая угроза от Валентино звучала не в первый раз, но Энджел в глубине души не верит, что он правда решится сделать это – восстать против самого Люцифера, короля ада, и Радиодемона. Но, несмотря на доводы рассудка, Энджел испугался, словно впервые. –Да... Его толкнули на мокрый асфальт, яркий свет прожекторов наконец прекратил раздражать его глаза. На улице стояла благословенная тьма и прохлада. –До встречи, малыш... – пугающим тоном попрощался Валентино – и любой, кто хоть немного знал его, после таких слов поторопился бы сделать все, чтобы эта встреча не состоялась никогда. – Позовите другого актера!.. Двери захлопнулись. Энджел лег на асфальт, пытаясь перевести дух. Все тело стонало от режущей боли, что стала острее с появлением хоть какого-то подобия покоя. Собравшись, спустя время, с силами, он поднялся, вышел на проезжую часть и поймал такси до отеля. Выжатый настолько, что говорить было сложно. Он едет домой, черт возьми.