Долгострой с видом на альфу

«Работа — это единственный способ отделаться от жизни, когда она становится слишком реальной». Оскар Уайльд, «Как важно быть серьезным»

Последующие дни Рилан превратил в упражнение по прикладной геометрии. Он выстраивал свой график с дотошностью реставратора, заполняя каждую лакуну в расписании мелкими, но неотложными задачами. Работа стала для него идеальным изолирующим слоем: в чертежах и расчетах было безопасно — там не существовало полутонов и взглядов, от которых начинала гореть кожа. Он довел до совершенства искусство периферийного зрения. Роберт присутствовал в пространстве как фоновый шум или изменение давления — Рилан ощущал его приближение задолго до хлопка двери или звука голоса. Это не было бегством; скорее, он виртуозно менял траекторию, вписывая свои перемещения в архитектуру холла так, чтобы между ними всегда оставался буфер — из людей, мебели или внезапных телефонных звонков. Он научился материализоваться в противоположном конце обеденного зала ровно в тот момент, когда Райдер выбирал столик, и исчезать в тени колонн, стоило Эндрю и Полу затеять обсуждение планов. Это была почти незаметная игра, где отсутствие контакта требовало больше усилий, чем любая открытая конфронтация. Открыв один из кейсов, предусмотрительно захваченных на остров, дизайнер принялся за изучение обивочных тканей. Он разложил лоскуты прямо на кровати, внимательно осматривая каждый. На обороте значились артикулы, названия и, что важнее, технические характеристики. Копленд придирчиво оценивал материи, подолгу вертя их в руках и проверяя, как ворс играет в лучах солнца. Особое внимание он уделял коэффициенту Мартиндейла. 50 000 циклов. 100 000. Рилан цеплялся за эти цифры, как за опору. Ему нужно было, чтобы мир состоял из понятных величин, а не из того странного чувства, возникшего на пляже. Он заставил себя сосредоточиться и остановился на матовой коже оттенка обжаренных кофейных зерен — идеальный «эспрессо» для массивных кресел в лобби. В дополнение подобрал для подушек шелковистый бархат цвета кремового латте. Вскоре на столе уже лежала целая гора палеток: жаккард, шенилл, букле. — С этой будет легче вывести пятно от вина, — он задумчиво покрутил отрез цвета молочной пенки. Рилан стремился не просто выбрать мебель — он анализировал ДНК отеля. Воссоздавал в голове фактуры, расстановку зон, игру света. Важно было учесть износостойкость и огнестойкость материалов: для пятизвездочного статуса отделка должна быть практически вечной. Около часа ушло на то, чтобы определиться между подтонами горького шоколада и пыльного мокко. Закончив с текстилем, он открыл каталоги элитной итальянской мебели и отметил фаворитов. Ему требовалось что-то монументальное и лаконичное. Неглубокое, с твердой спинкой: гость не должен проваливаться в сиденье, как в комок сахарной ваты. В конце концов дизайнер обвел несколько моделей, пометкой указав сменить материал ножек — они не подходили к тону мраморной плитки. Палитра холла могла показаться простой неискушенному взгляду, но профессионал видел: она отличается особой деликатностью. — Стоит обсудить с Торном и Вероникой, — Рилан подхватил отобранные образцы и вышел из номера. Кабинет Торна располагался на третьем этаже: тот оборудовал одну из переговорных под собственный офис. В приемной его встретила помощница с парой кружек дымящегося чая. Поприветствовав девушку, Копленд зашел внутрь. — Хочу узнать ваше мнение, — он разложил перед мужчиной варианты. Разнообразие оттенков вызвало у альфы заметную панику. — Мистер Копленд… — заикаясь, начал тот; казалось, у него вот-вот случится астматический приступ. — Можете звать меня Рилан. — Хорошо. Рилан. Послушайте, я знаю, как вы работаете, и полностью вам доверяю. За бюджет можете не беспокоиться, — его маленькие глазки перебегали с физиономии дизайнера на разложенные по столу куски материи. Вероника согласно закивала и ослепительно улыбнулась. Ее энергии действительно не было предела. Довольный тем, что не пришлось тратить время на уговоры и пререкания, Рилан, оставив ткани в номере, спустился в бар. Проведя несколько дней в трудах, он наконец мог позволить себе вечер отдыха. Завидев Эндрю, он помахал ему рукой. — Рилан! — друг приобнял его за плечо и кивнул барменше. Через пару минут перед омегой появился бокал с темно-фиолетовым напитком. Сквозь стенки мягко переливался густой туман; коктейль выглядел дорого и мистически. Рилан поблагодарил приятеля и коснулся губами металлической трубочки. Он довольно заурчал, словно кот: это был сладкий ежевичный мартини. Эндрю определенно знал его вкусы. — Как ты себя чувствуешь? Снова работал от рассвета до заката? — спросил Уэстфорд. Было заметно, что их последний разговор его немного обеспокоил. — Чувствую себя неплохо. Правда, клонит в сон, — Рилан отхлебнул еще немного и блаженно потянулся. — Может, тебе посетить местного врача? Здесь ведь есть медицинский кабинет. — Врача? Не все так плохо, Эндрю. Я еще не в том возрасте, чтобы умирать от переутомления. — Нет, ну… — Уэстфорд внезапно замолчал и непривычно для себя покраснел. — Это не течка, — спокойно выдохнул Рилан. Причина беспокойства стала очевидна. Если у него собьются биологические ритмы, это не принесет пользы никому, и в первую очередь — ему самому. Уэстфорд действительно переживал. Эндрю в панике оглянулся, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь из посетителей. — Не говори так громко! — зашипел он на ухо другу. — Это же ты решил обсудить подобные вещи в баре. — Я не… Ладно. Просто обещай, что не будешь взваливать на себя слишком много. Идет? — он строго взглянул на омегу. — Конечно, мамочка. Эндрю закатил глаза, но внезапно отвлекся на что-то в стороне и поднялся с барного стула. К ним приближался мужчина лет тридцати пяти. Он был одет в белоснежную льняную рубашку, тонкие, безупречно посаженные брюки и оксфорды теплого коричневого оттенка. Уэстфорд улыбнулся и по-дружески похлопал знакомого по плечу. Через минуту обмена приветствиями он наконец представил гостя. — Рилан, это Энтони Грейсон. Мы вместе проходили практику, а сейчас иногда пересекаемся по работе. Энтони, это Рилан Копленд. Талантливый дизайнер и мой лучший друг. Рилан протянул руку и вежливо улыбнулся. Ему ответили мягким, но уверенным рукопожатием. Заказав еще по одной, они втроем решили подняться в видовой бар на крыше. Здесь собралась публика с весьма внушительными счетами. Теплый воздух доносил ароматы тропических цветов, диджей играл ритмичный сет, и Рилан сам не заметил, как начал двигаться в такт. Солнце садилось за горизонт. Персонал включил разноцветную подсветку, и гости могли насладиться световым шоу на поверхности бассейна. Музыка стала чуть громче, но это не мешало весело болтать. Людей становилось все больше: казалось, каждый решил наведаться на террасу, чтобы отдохнуть после турнира. Рилан даже заметил кое-кого из рабочей группы вместе с Торресом. «Интересно, как они сюда попали?» — усмехнулся он, потягивая мартини. Эндрю и Энтони вспоминали забавные истории со времен практики, и Рилан с интересом слушал их. Судя по всему, куратор их стажировки была настоящим тираном, и альфам в свое время пришлось несладко. Они умудрялись прикрывать огрехи друг друга и помогать с финальными отчетами — в итоге оба получили высший балл. Грейсон выглядел как человек, привыкший к безупречности во всем. Его туфли сияли, волосы лежали волосок к волоску, а на рубашке нельзя было отыскать ни единой лишней складки. Он был чисто выбрит, а мелкие морщинки в уголках глаз добавляли ему особого обаяния. Музыка набирала обороты, становясь все более ритмичной и обволакивающей. Рилан сам не заметил, как начал негромко подпевать в такт: — I look at you and it’s upside down… I lose my mind when you're around… Его лоферы словно зажили своей жизнью, постукивая по полу, а в пальцах, сжимавших коктейльную трубочку, ощущался легкий зуд от желания двигаться. Энтони, который до этого внимательно слушал очередную байку Эндрю, вдруг перевел взгляд на Рилана. Он проследил за тем, как дизайнер покачивает головой в такт битам, и в его глазах промелькнуло одобрение. Поймав взгляд Рилана, он едва заметно улыбнулся, словно они вдвоем услышали в этой музыке что-то, чего не слышали остальные. — Потанцуем? — Энтони легко поднялся и протянул руку, ладонью вверх. Его улыбка точно сошла с рекламы элитной зубной пасты, но в жесте чувствовалась уверенность человека, который точно знает, что ему не откажут. Рилан чуть не проглотил трубочку коктейля. Он заметил, как Эндрю внезапно проявил живейший интерес к муравью, тащившему куда-то крошку крекера. Копленд перевел взгляд на Энтони и улыбнулся: — С удовольствием. И действительно, почему бы не побыть собой хотя бы один вечер? Что плохого в том, чтобы скинуть броню непоколебимого профессионала и стать просто Риланом, который любит сладкие напитки и танцы? Почему он должен отказывать этому красивому альфе, если можно просто повеселиться? Тем более рядом маячил Эндрю, и это вселяло уверенность. В толпе было сложно найти место, но они отыскали клочок пространства между столиками и ограждением. Руки Энтони легли ему на талию, и Рилан постарался унять странное волнение. Он давно забыл, каково это, когда его касаются вот так: тепло и уверенно. Чтобы не совершить глупость и не рухнуть с двенадцатого этажа, он решил полностью довериться партнеру. Энтони, к его удовлетворению, двигался на удивление плавно. Они перекидывались парой слов, иногда смеялись, когда Рилан случайно наступал ему на ногу. Грейсон был внимателен и не позволял себе лишнего. Вдоволь натанцевавшись, они направились обратно. Энтони уверенно зашагал вперед, а Рилан чуть было не врезался в колонну, увидев, с кем разговаривает друг. Роб о чем-то беседовал с Уэстфордом, не спеша потягивая газировку. Брюки-чинос, спортивные замшевые туфли и рубашка — Райдер выглядел так элегантно, будто родился в этой одежде. Рилан глубоко выдохнул и подошел к ним. Роберт поприветствовал Энтони, после чего перевел взгляд на омегу. Потом снова на Грейсона. Рилан старался смотреть куда угодно, только не прямо перед собой. — Хорошо потанцевали? — спросил он, и Рилан изо всех сил пытался не анализировать тембр его голоса. — Прекрасно, — ответил Энтони. — Я и не знал, что Рилану нравятся танцы. То есть я не думал, что ему действительно захочется танцевать, — поправился он. — Да… — отозвался Рилан, налегая на новый коктейль. Почему-то захотелось провалиться сквозь землю. — Рилан обожает танцевать, хотя по нему и не скажешь, — именно сейчас Эндрю нужно было вставить совершенно неуместную деталь. — Но вы на танцполе смотрелись просто суперски! Копленд мысленно пообещал себе прикончить друга где-нибудь в тропических джунглях, а голову отдать на съедение леопардам, если они тут водились. Ему наконец хватило смелости оторваться от созерцания бликов в стакане, и он, натянув улыбку, посмотрел на Роба. Ладно, один леопард здесь точно присутствовал. Стоило отдать Роберту должное: иногда его лицо казалось каменным. Чтобы понять, о чем он думает, нужно было вооружиться зубилом и молотком. В принципе, в университете он был таким же: вечно погружен в книги и расчеты. Огромных усилий стоило сподвигнуть его на какую-нибудь ерунду — тот всегда находил причину для отказа. Их колени соприкоснулись, и Рилан вздрогнул. — Все хорошо, Рилан? — сквозь толщу звука пытался докричаться Эндрю. — Да! — ответил он, напрягая связки по максимуму. Вечеринка на крыше окончательно утратила границы, превратившись в густую, пульсирующую массу. Диджей плавно перешел на тяжелые, низкочастотные биты, и толпа отозвалась на них почти животным гулом, напоминающим приближение шторма. Рилан скользил взглядом по лицам, выхватывая в центре площадки несколько пар, чьи контуры в полумраке слились в неразличимые, сплетенные силуэты. К своему изумлению, в одном из омег он узнал фаворита нынешнего турнира. Сейчас тот, запрокинув голову в экстатическом жесте, подставлял шею под жадные губы широкоплечего альфы, чьи руки перекатывались жгутами мышц под тонкой тканью. Воздух стал плотным, почти осязаемым; он пропитался парами крепкого алкоголя, запахом разогретой дорогой кожи и тем специфическим осадком вседозволенности, который всегда сопровождает подобные закрытые марафоны. Рилан почувствовал, как его собственные рецепторы начинают давать сбой: чужие феромоны больше не смешивались в общий фон, а врывались в сознание отдельными, слишком резкими акцентами. В висках застучала тупая, ритмичная боль. Возможно, в семнадцать он еще мог позволить себе роскошь поддаться этому химическому диктату, позволив чужому аромату выключить рассудок, но те времена остались в категории «архивных ошибок». Сейчас эта физиологическая откровенность толпы вызывала у него лишь приступ тошноты и острое желание немедленно покинуть эту зону тактильного хаоса. — Рилан, — обратился к нему Роберт. Его глаза изучали омегу, и тому на мгновение показалось, что мужчина видит его насквозь. — Я провожу тебя до номера. — Сам дойду, — попытался отказаться Копленд, но Роберт мягко, но властно обхватил его предплечье. — Я провожу. Ты выглядишь так, будто вот-вот заснешь. Это был даже не вопрос. Рилан молча встал, бросил напоследок пару слов Эндрю, чтобы тот не волновался, и последовал за спутником. Толпа была настолько густой, что не было уверенности, получится ли быстро отыскать путь к выходу, но Роб уверенно вел его за собой. Рилан старался сосредоточиться на шагах. Да, он любил выпить, но на будущее решил ограничиться парой порций. Видимо, организм уже не так хорошо фильтровал алкоголь. Когда за ними сомкнулись створки, пространство мгновенно изменилось. Тишина в кабине была не просто отсутствием звуков — она была плотной, вакуумной, лишенной всякого намека на циркуляцию. — Здесь что, сэкономили на климат-контроле? — Рилан с нарочитым раздражением ткнул в кнопку этажа, чувствуя, как под воротником вскипает липкая влага. — Датчик показывает двадцать один градус, — Роберт кивнул на светящуюся панель, голос его звучал ровно, почти механически. — Значит, электроника выдает желаемое за действительное. — Ты горишь, Рилан. Фраза ударила наотмашь. В замкнутом кубе лифта она прозвучала слишком интимно, слишком двусмысленно. Рилан почувствовал, как сердце ускорило бег, вбивая пульс в виски. Он метнул на Роберта быстрый, паникующий взгляд, пытаясь нащупать в его лице иронию или скрытый подтекст, но не нашел ничего, кроме пугающей прямоты. Гордость, возведенная в абсолют, заставила его отрастить привычные шипы. — Роб, ты, безусловно, чертовски сексуален, но я не из тех, кто сокращает дистанцию до горизонтального положения на первой же встрече, — Рилан выдал это вместе с коротким, дребезжащим смешком. Это был его излюбленный маневр: ударить пошлостью по зарождающейся искренности, превратить назревающее напряжение в фарс, лишь бы никто не заметил, как у него от усталости подкашиваются ноги. Роберт не шелохнулся. В холодном диодном освещении его лицо казалось высеченным из скалы, лишенным случайных эмоций. — Я имел в виду, что у тебя температура, — сухим, безжизненным тоном отчеканил он. — Но твою готовность к обороне я оценил. Прежде чем Рилан успел подыскать достойную шпильку, кабину сотряс грубый, металлический скрежет. Лифт дернуло, словно гигантскую марионетку с обрезанными нитями; омега едва удержал равновесие, вцепившись в поручень. Свет мигнул, агонизируя, и пространство окончательно утонуло в темноте. Наступила тишина — звенящая, абсолютная, в которой его собственное дыхание казалось оглушительным. Теперь, в этой густой черноте, его недавний пассаж про «горизонтальную плоскость» ощущался как полная тактическая катастрофа. Воздух стал тяжелым, заряженным. — Похоже, вентиляция теперь действительно не работает, — раздался голос Роберта. Совсем рядом. В темноте он обрел какой-то новый, бархатистый объем. — Это что, часть развлекательной программы? — Рилан начал вслепую колотить по панели, надеясь на чудо или на отклик системы. — У тебя есть телефон? Посвети, — приказал он, и в его голосе проступила тщательно скрываемая дрожь. Роберт издал короткий, лишенный веселья звук: — У меня нет карманов. Куда, по-твоему, я должен был его спрятать? Внутренний термометр Рилана, казалось, лопнул, заливая всё сознание ртутью. Стараясь не визуализировать предложенную Робертом анатомическую дилемму, он продолжил исступленно терзать кнопки. — Не думаю, что насилие над консолью ускорит процесс, — спокойно заметил Роберт. — Есть идеи? — Сядь на пол, Рилан. Это не боевик, я не собираюсь вышибать люк и карабкаться по тросам. Через десять-пятнадцать минут нас заметят. Рилан, чувствуя, как силы окончательно покидают его вместе с остатками адреналина, сполз по металлической стенке. Холод панелей мгновенно капитулировал перед жаром его тела. Роберт опустился напротив — Рилан почувствовал это скорее по движению воздуха, чем по звуку. — Гости сообщат о простое, сработает протокол. Здесь серьезный объект, а на острове сейчас концентрация инженеров выше, чем на строительном форуме. Нас вытащат раньше, чем ты успеешь это осознать, — в голосе Райдера послышались успокаивающие, почти гипнотические нотки. — Погоди! — Рилан вдруг замер и начал лихорадочно обшаривать свои карманы. — Бинго. Спустя мгновение пространство залил призрачный, ядовито-розовый свет неоновой палочки. Лицо Роберта проступило из тьмы резкими тенями. — Бонус за пять коктейлей в баре, — пояснил Рилан, чувствуя неуместную гордость за свою запасливость. — Ты выпил пять порций за вечер? — Я в отпуске, Роб. Имею право на саморазрушение в рамках закона, — огрызнулся Рилан. Пока омега сжимал в пальцах светящийся пластик, выданный за особые алкогольные заслуги, Роберт методично прощупывал панель. Он несколько раз нажал на кнопку вызова диспетчера, но динамик ответил лишь сухим, издевательским треском. — Видимо, их служба эксплуатации тоже решила приобщиться к барной культуре. — По регламенту дежурный обязан быть на посту. — О, ты теперь еще и эксперт по регламентам? — едко бросил Рилан. Он сам не понимал, зачем продолжает кусаться, но это приносило странное, почти физиологическое облегчение — словно он стравливал избыточное давление из перегретого котла. Роберт промолчал. В тусклом неоновом мареве было видно, как он медленно убрал руку от мертвой панели. Его спокойствие не было равнодушием — это была выдержка человека, который привык ждать момента, когда ситуация станет управляемой. И эта выдержка пугала Рилана сильнее, чем перспектива застрять в этом лифте до утра. Рилан до боли в пальцах сжимал холодный поручень, инстинктивно ожидая от Роберта технического комментария, дежурного сарказма о качестве местной сборки или хотя бы жалобы на духоту. Любая банальность послужила бы безопасным буфером. Но Райдер молчал, и это молчание было препарирующим. Он смотрел на Рилана так, словно калибровал фокус на объекте, который внезапно перестал вписываться в выверенную композицию кадра. — Рилан, — наконец произнес он. Голос в замкнутом стальном кубе приобрел пугающую, низкую плотность, от которой вибрировал сам воздух. — Откуда эта дистанция? — Какая еще дистанция? — Рилан попытался облечь свой ответ в форму ледяного недоумения, но почувствовал, как по позвоночнику пробежал предательский сквозняк. — Мы заперты в двух квадратных метрах, Роберт. Ближе только обшивка шахты. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — Райдер не отвел взгляда. Он не нападал, он просто констатировал системную ошибку, которую больше невозможно было маскировать светской вежливостью. — Нам по тридцать два. У меня нет времени на твой подростковый театр с избеганием взглядов и этими внезапными «срочными делами» при моем появлении. Это утомительно. Если у тебя есть ко мне претензии — предъявляй их. Сейчас идеальная возможность: я заперт, и я никуда не уйду. Цифра «тридцать два» прозвучала как приговор, окончательно подведенный под их общим прошлым. Перед Риланом сидел не тот восторженный мальчишка с вечной камерой на шее, которого можно было держать на периферии сознания, покровительственно похлопывая по плечу. Перед ним был мужчина с пугающе ровной внутренней выдержкой. Человек, который за десять лет научился сам решать, кто в его реальности будет рядом, а кто останется размытым пятном на заднем плане. Лифт едва заметно качнуло, и Рилану пришлось упереться ладонями в зеркальную панель. Его собственное отражение в призрачном свете аварийных диодов казалось таким же зыбким и неверным, как и его решимость продолжать этот спектакль. — Не знал, что ты ведешь поминутный хронометраж моих передвижений по острову, — Рилан выпрямился, отчаянно пытаясь вернуть себе отстраненный тон. — Я не бегаю от тебя, Роберт. Я работаю. У меня плотный график, и меня, честно говоря, начинает раздражать этот допрос с пристрастием. Больше всего Рилана бесило даже не само присутствие Райдера, а та пугающая легкость, с которой Эндрю и Нейтан приняли его обратно в стаю. Словно Роберт никогда не исчезал на десятилетие, не обрывал связи, не превращался в призрака. У них это получалось органично, по-взрослому просто — признать факт возвращения и двигаться дальше. И только Рилан, с его проклятым аналитическим умом и привычкой просчитывать риски, чувствовал себя по-настоящему нелепо. Он мучительно не понимал, какую роль ему теперь играть: старого друга? Вежливого незнакомца? Еще кого-то? Эта неопределенность жгла изнутри сильнее, чем лихорадка. — Работаешь? — Роберт коротко, сухо усмехнулся. В этом звуке не было ни грамма веселья. — Ты вчера так «торопился», что бросил на столе свой недопитый кофе, едва я переступил порог. Это не занятость, Рилан. Ты единственный из всей компании, кто до сих пор не понимает, как со мной здороваться. — Ты склонен к преувеличениям, — голос Рилана в тишине лифта прозвучал неоправданно резко. Он попытался выровнять дыхание, но воздух входил в легкие короткими, рваными толчками. — У меня был звонок. Важный. А то, что ты выстраиваешь вокруг этого целую психологическую теорию, говорит скорее о твоем эгоцентризме, чем о моих внутренних проблемах. — Мой эгоцентризм тут ни при чем, — Роберт качнулся вперед, сокращая и без того призрачное расстояние между ними. — Я смотрю на Эндрю. На Нейтана. Для них я — человек, который вернулся. А для тебя я — помеха. Какое-то неучтенное, раздражающее обстоятельство, которое портит твою идеальную геометрию. Рилан сжал металлический поручень так, что костяшки побелели и заныли. Его бесило, что Райдер бьет в самую цель. Он видел, как легко друзья вписали этого нового, заматеревшего и обросшего броней Роберта в свою повседневность. Для них не существовало той десятилетней пропасти, в которую Рилан годами заботливо скидывал все воспоминания об их студенчестве, чтобы они не мешали. — Они не обязаны препарировать каждое твое слово, Роберт. У них всё устроено проще. А я… — он запнулся, подыскивая термин, который не выдал бы его истинную уязвимость с потрохами. — Я просто не понимаю, зачем этот перформанс. Зачем спустя столько лет делать вид, что мы всё те же люди, какими были в университете? — Мы не те же. В этом-то и вся суть, — Роберт смотрел в упор, не давая Рилану шанса трусливо отвернуться к зеркалу. — Но ты так боишься ошибиться в выборе интонации, так боишься показаться смешным или задетым, что предпочитаешь вообще не открывать рот. Это изматывает, Рилан. Смотреть, как ты просчитываешь каждый сантиметр пола, прежде чем войти в комнату, где сижу я. — Я ничего не просчитываю! — Рилан сорвался на резкий, почти надтреснутый шепот, в котором проглянула настоящая злость. — Я просто не знаю, кто ты теперь. И мне чертовски не нравится, что я вынужден заново учиться взаимодействовать с человеком, которого, как мне казалось, я знал вдоль и поперек. — Так узнай, — просто ответил Роберт, и в этой простоте было больше силы, чем в любом споре. — Перестань искать двойное дно и просто узнай меня сегодняшнего. Я здесь. Я не твое воспоминание и не твоя совесть. Я — друг, который застрял с тобой в этой консервной банке. Рилан почувствовал, как внутри что-то позорно дрогнуло. Его бесила эта весомая, почти осязаемая прямолинейность, с которой Роберт взламывал его защиты, не используя ни лома, ни отмычек — только невыносимую, взрослую честность. Ему хотелось огрызнуться, заявить, что дело вовсе не в «узнавании», а в том электрическом зуде под кожей, который превращал каждый их случайный контакт в короткое замыкание. Но вместо этого он лишь плотнее прижал ладонь к яремной впадине, ощущая, как лифт, словно издеваясь над его состоянием, издал протяжный, утробный стон металла. Эта прозорливость унижала. Кем Райдер себя возомнил? Архитектором человеческих душ? Было нечто деструктивное в том, как легко Роберт содрал с него глянцевый фасад деловой невозмутимости, обнажив под ним сырую, почти детскую растерянность. Рилан действительно не понимал, в какой раздел своего жизненного проекта вписать этого монументального мужчину, чье присутствие теперь вызывало не просто дискомфорт, а настоящую сенсорную перегрузку. — Здесь мало кислорода, Роберт. У меня нет желания продолжать этот бессмысленный психоанализ, — Рилан демонстративно надавил пальцами на шею, пытаясь унять бешеную чечетку пульса. Он отчаянно надеялся, что этот жест будет считан как физическая усталость, а не как позорная паническая атака. — Дело не в воздухе, — голос Роберта упал на октаву ниже, обретая опасную, вибрирующую плотность. Это не было ответом — это было окончательное обрушение мостов. В этой тесной, застывшей в межэтажном лимбе коробке тишина внезапно стала вязкой, как деготь. Рилан видел, как зрачки альфы расширились, затапливая радужку, и как на его виске, у самой кромки волос, напряженно запульсировала вена. Роберт вдруг резко, почти судорожно замолчал, словно наткнулся на невидимую преграду. Его плечи окаменели, а пальцы вцепились в воротник собственной рубашки с такой силой, что Рилану почудился сухой треск рвущихся волокон. Прежде чем омега успел оформить вопрос, Роберт резко отшатнулся в угол кабины, буквально впаиваясь спиной в зеркальное полотно. Он натянул ткань рубашки на лицо, закрывая нос и рот, и сделал глубокий, надрывный вдох через фильтр хлопка. Звук был жадным, пугающим — так дышит человек, пытающийся вычленить молекулы чистого кислорода из ядовитого смога. Рилан замер. Едкая реплика, уже готовая сорваться с губ, застряла в гортани комом. В этом жесте Роберта не осталось ничего от той гранитной выдержки, которую он демонстрировал мгновение назад. Это была реакция человека, пытающегося не захлебнуться в эпицентре невидимого пожара. — Что ты делаешь? — выдохнул Рилан, чувствуя, как по комнате разливается странная, дурманящая тяжесть. Роберт вскинул на него взгляд, и в этом ядовитом диодном свете его глаза казались черными провалами. — Ты пахнешь. — Я танцевал полвечера. Извини, — огрызнулся Рилан. Стоило признать: эта шпилька была выпущена лишь для того, чтобы скрыть, как сильно его задела такая трактовка его близости. — Рилан… — Что-то в интонации Райдера заставило Коплендa инстинктивно задержать дыхание. — Я слышу твой запах так отчетливо, будто ты стоишь у меня на шее. Только сейчас до Рилана начала доходить истинная анатомия происходящего. Воздух в кабине словно загустел, приобретая новый, тревожный химический состав. Роберт дышал шумно, рвано, продолжая прикрывать лицо рукой, словно это могло служить надежным экраном от невидимой радиации чужого присутствия. В тусклом неоновом мареве было видно, как до белизны напряглись мышцы его челюсти, а на лбу выступила испарина. Он замер, боясь малейшего движения — своего или чужого, — и эта неподвижность была красноречивее любого крика о помощи. Рилан, еще не до конца осознавая, насколько тонкая нить отделяет их от социального коллапса, медленно потянулся к карману. Каждое его движение в этой вакуумной тишине казалось гротескно громким, а дистанция в полтора метра — непреодолимым минным полем. — Оставайся на месте. Это же не может быть… — Нет, — слабо отозвался Рилан. Голова шла кругом, неоновый свет браслета расплывался в розовое марево, превращая кабину в сюрреалистичный аквариум. — Это не то, о чем ты подумал. Иначе мы бы не вели здесь светские беседы, а… — Просто замолчи! — почти рыкнул на него Роберт. В замкнутом пространстве его голос, надтреснутый и грубый, ударил Рилана в грудную клетку физической волной. — Не произноси ни слова. — Да. Наверное, в этом ты прав, — прошептал Рилан, чувствуя, как последние капли рациональности растворяются в этом тяжелом, пахнущем опасностью воздухе. Он замолчал, чувствуя, как пространство кабины окончательно превращается в наэлектризованный кокон. Теперь каждое движение, каждый прерывистый вдох и даже сухой шорох ткани о металл казались оглушительными, избыточными. Рилан плотно прижал прохладную ладонь к пылающему лбу, пытаясь унять пульсацию. Если это не течка, то его биология выбрала изощренный способ устроить ему персональный ад — здесь, в компании человека, которого он меньше всего хотел бы видеть свидетелем своего распада. — Ты не можешь игнорировать это, — Роберт прислонился виском к зеркальной поверхности, не сводя с него препарирующего взгляда. В его голосе не было сочувствия, только сухая констатация факта. — Тебе нужен врач. — И что ты предлагаешь? Вызвать местного эскулапа в час ночи, чтобы он зафиксировал мои внезапные аномалии? — Рилан попытался изобразить свою фирменную язвительную усмешку, но губы онемели, превращая слова в невнятный шелест. Его хваленая рациональность начинала мелко крошиться, осыпаясь бетонной пылью прямо в сознание. — Тебе нельзя оставаться одному в таком состоянии. — О, так ты решил взять на себя роль сиделки? — Рилан почувствовал, как внутри вскипает темная, ядовитая злость. Это монолитное спокойствие Роберта бесило; оно казалось фальшью, возведенной специально, чтобы подчеркнуть его собственную слабость. Контроль капитулировал перед зашкаливающей химией. В голове воцарился вязкий сумрак, в котором логические связи лопались, как перетянутые струны, оставляя лишь оголенные, пульсирующие инстинкты. — Составишь мне компанию, Робби? Решил одним махом наверстать пропущенное десятилетие? Скажи, как тебе удобнее восполнять пробелы: поднимемся в номер или закончим здесь, пока техники не перерезали кабель? Давай, узнаем друг друга заново. — Тебе лучше замолчать, — отрезал Роберт. Его голос стал плотным, как свинец. — Ты не позволял себе такой грубости в университете. Что случилось, Райдер? Пустыня выжгла в тебе вежливость? Рилана несло. Осознанная пошлость вылетала изо рта легко и ядовито, словно он всю жизнь только и ждал момента, чтобы выплеснуть эту животную правду. Он больше не анализировал последствия — он просто тонул и хотел разрушить всё до основания. — А ты не был таким самоубийственно смелым, — голос Роберта вибрировал от подавленной ярости. — Рилан. Остановись. Рилан хрипло рассмеялся, чувствуя, как от невыносимого жара в уголках глаз скапливается влага — злая и горячая. Он резким, раздраженным движением дернул узел шейного платка, освобождая горло. Взгляд Роберта мгновенно стал неестественно тяжелым, застывшим на открывшейся полоске кожи, но он так и не заставил себя отвернуться. — Я ведь не ждал твоего триумфального возвращения. Десять лет тишины... и теперь ты стоишь здесь и предъявляешь мне счета за мое поведение? — Рилан подался вперед, намеренно нарушая все мыслимые границы личного пространства. — Мы ведь были друзьями. Ты, я, Эндрю, Нейтан... А потом ты просто исчез. Скажи, обязательно было бежать на другой край света? Ни одного письма, ни одной чертовой открытки. — Я уехал учиться. Ты это знаешь, — бросил Роберт, глядя куда-то мимо него. Его пальцы, сжимающие поручень, побелели до костяшек. — Да, я узнал об этом от Нейтана. Когда твой самолет уже набирал высоту. Скажи, в Аргентине школы документалистики выдают дипломы только тем, кто умеет мастерски бросать друзей? Или там просто база «сильнее»? — Там была практика, которая мне требовалась, — Роберт отвечал механически, словно зачитывал протокол, но Рилан видел, как бешено колотится жилка у него на виске. Его выдержка давала трещину. — Боже, какой же ты скучный, — выдохнул Рилан. В нормальном состоянии он бы выжег себе мозг стыдом за этот тон, но сейчас язвительность была его единственным морфием. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ловя расширившиеся, почти затопившие радужку зрачки Роберта. — И как там было? В твоем добровольном изгнании? Красиво? Вино, жара, вечное лето... Вторая пуговица выскользнула из петли. Рилан кожей чувствовал, как воздух вокруг них искрит от статического напряжения. — Ты вырос, Роберт. Слишком сильно для того парня, который когда-то не мог уложить меня на лопатки в спарринге. Что это — результат суровых условий или ты просто решил нарастить броню, чтобы никто не достучался? — Я просто перестал быть ребенком, — слова просачивались сквозь плотно сжатые зубы. — Говорят, дети пьют молоко, чтобы вырасти, — Рилан хрипло усмехнулся, наматывая шелк платка на палец, словно удавку. Он подался еще ближе, почти касаясь грудью чужого плеча, игнорируя то, как собственные ноги превращаются в вату. — А я предпочитаю сливки. Знаешь, такие густые... которые получаются, если приложить максимум усилий. Роберт медленно повернул голову. В его глазах больше не было привычного спокойствия — там была бездна, в которой тонули остатки социального кодекса. — Ты сейчас не со мной разговариваешь, Рилан. Остановись. Пока я еще в состоянии тебя слушать, — произнес он так тихо, что это прозвучало страшнее любого окрика. — А если я хочу, чтобы ты оглох? Проверим, насколько изменился наш правильный Робби. — Кончик ногтя Рилана медленно, дразняще скользнул по плотной ткани рубашки на груди Райдера. Тот ощутимо содрогнулся, словно от удара током. — Мы друзья, Рилан. Даже после десяти лет тишины, — прорычал Роберт, отчаянно пытаясь воззвать к тому, что Копленд уже похоронил под волной животного жара. — Друзья? Ты серьезно? Ты смотрел значение этого слова в словаре? — Рилан... — Знаешь, что с тобой не так? — Рилан подался к самому уху Роберта, обдавая его кожу горячим, пропитанным ежевичным мартини дыханием. — Ты какой-то поломанный альфа. На твоем месте любой другой уже давно бы перешел от лекций по этике к более осязаемым манипуляциям. В этой кабине сейчас столько электричества, что можно осветить весь остров, а ты... ты просто считаешь этажи. У тебя что, проблемы с темпераментом? Или тебе просто не хватает духу взять то, что буквально падает в руки? Он провел ногтем по предплечью Роберта, оставляя за собой невидимую, зудящую полосу. — В университете я бы решил, что ты просто робеешь. Но сейчас это выглядит как личное оскорбление. Ты так старательно изображаешь святого, что это становится неприличным. Неужели тебе совсем не хочется узнать, насколько глубоко провалится этот лифт, если мы добавим ему веса? Запах раскаленного песка в кабине стал настолько невыносимым, что у Рилана потемнело в глазах. Он провоцировал вспышку. Ему нужно было, чтобы Роберт схватил его за запястья, встряхнул, сорвал эту маску. Ему нужно было, чтобы эта чертова стена рухнула, погребая их обоих под обломками. Роберт на секунду прикрыл глаза. Его пальцы, вцепившиеся в край металлической консоли, побелели так, будто он собирался вырвать панель с мясом. Когда он снова посмотрел на Рилана, его взгляд был тяжелым, как могильная плита, лишенным всякой надежды на мирный исход. — Ты сам не понимаешь, что говоришь, — голос Роберта вибрировал, как перетянутая до предела струна. В нем не было похоти — только горькая, выжженная выдержка. — Замолчи, Рилан. Просто закрой глаза. И это «закрой глаза» прозвучaло не как просьба, а как милосердный приказ врача безнадежному больному перед операцией без наркоза. Рилан почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось. Его атака захлебнулась. — Какой же ты... зануда... — выдохнул он, прежде чем реальность окончательно поплыла. Последнее, что Рилан зафиксировал — как Роберт, сорвавшись с места, преодолел разделявшее их расстояние в один рывок. Его ладони, сухие и обжигающе горячие, жестко обхватили лицо Рилана, не давая голове запрокинуться. В этом жесте было столько же ярости, сколько и отчаянной заботы. Весь мир уменьшился до этого прикосновения и палящего запаха пустыни, который стал последним, что Рилан впустил в свои легкие перед тем, как тьма стала абсолютной. Enrique Iglesias — Bailando