Долгострой с видом на альфу

«Вам придется прыгнуть со скалы и нарастить крылья по пути вниз».

«Дзен в искусстве написания книг», Рэй Брэдбери

Рилан покинул офис, почти не глядя на Майка. Таблетка жаропонижающего, проглоченная на ходу, казалась жалкой попыткой потушить лесной пожар стаканом воды. Город за окном машины расплывался серой массой. Два дня. Роберту потребовалось сорок восемь часов, чтобы превратить их общую ночь в формальный повод вернуть вещи. Рилан сжимал руль до хруста в суставах, пытаясь подавить поднимающуюся внутри горечь. Он ждал объяснений, ждал, что Райдер признает свою вспышку абсурдной, но получил лишь сухой запрос на визит. «Мы просто вернемся к порядку, — уговаривал он себя. — К той дистанции, которая была безопасной». Выйдя из машины, он согнулся в резком приступе кашля. Озноб стал глубже, пробирая до костей. В квартире его встретила тишина, которая теперь казалась не уютной, а враждебной. Рилан скинул пальто и замер посреди гостиной. Ему нужно было действие, чтобы не провалиться в ожидание. Он начал убирать — исступленно, лихорадочно, с какой-то яростной, пугающей методичностью. В этом механическом перетаскивании предметов не было ни капли подлинной заботы о чистоте. Это была слепая, отчаянная попытка насильно структурировать звенящий хаос внутри собственной головы, загнать растрепанные мысли хоть в какое-то подобие рамок. Он с глухим стуком загрузил посудомойку, до блеска вытер обеденный стол и с ожесточением принялся терзать влажной тряпкой несчастную деревянную столешницу. Он давил на нее всем весом, до белизны в костяшках пальцев. Ему казалось, что если поверхность станет идеально чистой, то и внутри наконец наступит долгожданная, пустота. Но грязь не уходила. Напротив — вопреки здравому смыслу, пятен на светлом, покрытом лаком дереве становилось только больше. Тряпка скользила с мокрым, липким звуком, оставляя за собой новые разводы. Рилан на секунду замер, тяжело и хрипло дыша, и в этой удушливой тишине кухни его сердце пропустило удар. Маленькие, густо-красные капли начали проступать прямо сквозь волокна древесины. Они расцветали на светлой поверхности лениво и сыто, точно маки на свежем снегу, мгновенно впитываясь и расползаясь рваными краями. Он снова потер — сильнее, до боли в мышцах, но багровые следы лишь множились, прорастая будто изнутри. Рилан замер. Он медленно коснулся лица, и пальцы вернулись окрашенными в теплый, металлический багрянец. Кровь из носа — первый симптом того, что его лекарства, оставшиеся в рюкзаке, окончательно проиграли войну с биологией. Мир качнулся. Пол ушел из-под ног, сменившись белой вспышкой боли, которая прошила тело от затылка до низа живота. Рилан рухнул на колени, едва успев опереться о край стола. Звук бьющегося фарфора показался ему оглушительным взрывом в вакууме. Это не была простуда. Это был обвал. Воздух стал густым и обжигающим, словно он вдыхал расплавленное олово. Внутренности скрутило в тугой, пульсирующий узел. Из горла вырвался хриплый, лишенный гордости звук — не то стон, не то скулеж. Одежда мгновенно пропиталась холодным потом, который тут же начал испаряться, превращаясь в липкий жар. Его таблетки. Они были там, в рюкзаке, в чертовом джипе Райдера. Беспечность профессионала, который привык полагаться на химию, обернулась катастрофой. Ему нужен был телефон. Мир за пределами квартиры перестал существовать, сузившись до ворса ковра и дивана, который казался единственным спасением. Рилан пополз, оставляя на паркете неровные следы. Номер Эндрю нашелся в тумане. — Рилан? — бодрый голос друга прозвучал как из другой галактики. — Фиона... — выдохнул Рилан, вжимаясь лицом в обивку дивана. Спазм был такой силы, что перед глазами поплыли черные пятна. — Что? — тон Эндрю мгновенно изменился. Пауза длилась секунду, прежде чем в трубке послышался шум сброшенных вещей. — Твою мать... Я везу её. Фиона! — Пожалуйста... — это было последнее, что он смог выдавить, прежде чем телефон выпал из ослабевших пальцев. Мир превратился в анатомический театр, где на главном столе, под безжалостным светом софитов, вскрывали саму суть Рилана Копленда. Время не просто загустело — оно запеклось, превратившись в черный, непроницаемый деготь. Воздух в комнате стал физически тяжелым, как в барокамере при избыточном давлении; каждый вдох давался с хрипом, обжигая гортань и легкие жидким свинцом. Собственная кожа больше не была защитой. Она превратилась в пыточное устройство, ставшее на несколько размеров меньше тела. Она пульсировала, чесалась и горела, словно Рилана заживо зашивали в раскаленный нейлон. В полузабытьи он впивался ногтями в собственные плечи, не чувствуя боли, лишь отчаянное, животное желание содрать с себя эту ставшую чужой, вибрирующую оболочку. Это не был жар простуды. Это был ядерный распад личности под давлением гормонального взрыва, потребность настолько чистая и сокрушительная, что разум, привыкший к чертежам и логике, просто капитулировал, не в силах подобрать ей название. Стены квартиры медленно плыли, сужая пространство до размеров ковра, который колол кожу тысячами ледяных игл. Рилан попытался приподняться, но колени, лишенные костей, разъезжались на гладком паркете как у молодой лани на льду. В ушах стоял монотонный гул высоковольтных проводов, сквозь который прорывался звук, заставивший бы его прежнего сгореть от стыда, — надрывный, хриплый скулеж существа, доведенного до предела. Хлопок входной двери не принес облегчения — он ударил по воспаленным нервам, как кувалда по стеклу. Рилан с трудом повернул голову. Он ждал Фиону. Он ждал тишины медикаментов и безопасного, почти материнского тепла. Но в дверях стоял Райдер. Глухой удар упавшего рюкзака отозвался в висках Рилана кровавой пульсацией, но этот звук показался ему бесконечно далеким, как эхо в пустом колодце. Всё, что составляло его суть последние годы — выверенная логика, ледяной самоконтроль, безупречный профессиональный фасад — в секунду осыпалось сухой штукатуркой. Роберт не просто вошел; он заполнил собой всё пространство, вытесняя кислород своим тяжелым, опаляющим присутствием. Рилан видел, как на шее альфы вздулись жгуты вен, как его фигура в сумерках гостиной обрела первобытную, пугающую монументальность. Зрачки Роберта расширились до предела, стерев радужку, превратив глаза в две черные воронки, засасывающие в себя остатки реальности. В этом аду, среди руин собственной гордости, Рилану вдруг стало невыносимо горько и по-настоящему страшно. Он, эстет, всегда мечтавший о красивом сближении, о тонкой игре интеллектуальных полутонов и взаимном уважении, теперь лежал на ковре, сломленный грубой биологией. Он чувствовал себя жертвенным животным на пиру, который он сам же, по своей глупости и беспечности, спровоцировал. Это было чудовищно правильно — подставить мокрую от пота шею, разомкнуть губы в немом, позорном приглашении, признавая право сильного. И это было бесконечно неправильно, потому что в этой агонии он хотел не анонимного «альфу» по праву инстинкта, а именно Роберта. Того человека, чьи веснушки он считал в уютной тишине палатки, а не этого зверя, замершего перед ним в прыжке. Роберт сделал шаг. Пол под его ботинком скрипнул, как палуба тонущего корабля, и этот звук стал для Рилана приговором. Он больше не мог бороться. Его воля, его «я», его хваленая независимость — всё это капитулировало перед натиском природы. Он сдался. Он поднял белый флаг над руинами своей жизни. Рилан закрыл глаза, запрокидывая голову назад с такой силой, что суставы шеи отозвались резким хрустом. В этом жесте не было грации — только голая, вывернутая наизнанку капитуляция. Он подставлял горло так, как жертва подставляет его хищнику, подставлял ту самую уязвимую полоску кожи, где под тонким эпителием бешено перекатывался пульс. Он буквально кожей чувствовал на себе взгляд Роберта — тяжелый, как свинец, и горячий, как клеймо. В воображении Рилана всё уже случилось: он представлял, как эти широкие ладони смыкаются на его горле, лишая последнего кислорода, как Роберт вгрызается в него, подобно льву, настигшему антилопу. Он жаждал этой боли, этого сокрушительного, лишающего рассудка прикосновения, которое наконец-то пробило бы стену его лихорадочного одиночества. Рилан хотел, чтобы его сломали. Чтобы Роберт заполнил собой каждую его клеточку, чтобы его зубы сомкнулись на пульсирующей вене, обрывая эту невыносимую пытку ожидания. Он был готов к тому, что от него не останется ничего — ни имени, ни карьеры, ни чертежей, — только это ощущение тотального, грубого обладания. Белый флаг был не просто поднят; он был втоптан в грязь его собственным согласием на любую форму насилия над его волей, лишь бы этот выжигающий изнутри жар наконец-то наткнулся на холодную сталь чужого приказа. Он замер, вытянув шею, чувствуя, как капля пота медленно скатывается от подбородка к ключице, прокладывая дорогу для будущего удара. В его голове уже звучал этот хруст, этот окончательный финал его независимости. Он ждал, что Роберт обрушится на него, вскрывая его суть, как скальпелем, превращая в месиво из инстинктов и обостренной до предела чувствительности. Но удара не последовало. Минута растянулась в вечность, наполненную тяжелым, рваным дыханием двоих людей, запертых в пространстве, где социальные маски окончательно расплавились. Тишина стала настолько плотной, что в ней слышался явственный скрежет зубов Райдера. Рилан заставил себя разомкнуть веки, ожидая увидеть в глазах Роберта приговор, но сквозь пелену слез и лихорадочный туман он увидел третью фигуру. Перед Робертом, как тонкая преграда между двумя стихиями, стояла Фиона. Ее хрупкий силуэт на фоне массивного Райдера казался ошибкой восприятия. Роберт тяжело, со свистом дышал, глядя сквозь нее на Рилана, не видя ничего, кроме своей цели. — Роберт. Уходи, — голос Фионы был тихим, но в нем была та непреклонная сила, которую дает только биологическая неприкосновенность. Она стояла неподвижно, защищенная не только своей волей, но и густым, собственническим запахом Уэстфорда, которым была пропитана каждая клетка ее тела. Для хищника, находящегося в таком состоянии, этот запах был сигналом «чужое, запретное». Фиона была беременна, и этот факт ставил между ней и безумием Роберта невидимую стену. Роберт замер, вибрируя от сдерживаемой мощи. Рилан видел, как по его подбородку потекла тонкая струйка крови — альфа вырывал свое сознание из когтей инстинкта через физическую боль. Это была внутренняя бойня, тихая и кровавая. Секунда, еще одна — и в глазах Райдера что-то надломилось. Чернота зрачков начала медленно отступать, обнажая измученный, затравленный взгляд. Он отступил. Сначала на шаг, потом на другой, зацепив напольный светильник. Хруст разбитого стекла прозвучал как финальный аккорд. Дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте зазвенела посуда. Роберт ушел, забрав с собой единственное возможное лекарство, оставив Рилана один на один с пожаром, который тот не мог потушить. Это было спасение, которое ощущалось как смертный приговор. Реальность Рилана окончательно рассыпалась. Новый спазм выгнул его тело дугой; зубы клацнули в пустом воздухе. Казалось, кто-то выкрутил рубильник боли на максимум. Фиона опустилась перед ним на колени, ее руки были прохладными и уверенными. Она приложила к его лбу влажное полотенце, пытаясь стереть липкий пот, шептала что-то про скорую, про врачей, про то, что нужно дышать. Но Рилан не слышал. В его угасающем сознании стоял только один образ: лицо Роберта в дверях — искаженное, обреченное и бесконечно далекое. — Роберт… — выстонал он, впиваясь ногтями в диванную подушку. Ткань лопнула, и белый синтепон полетел во все стороны, оседая на ковер, точно снег на пепелище. Ему не нужны были врачи. Ему нужен был тот, кто только что закрыл за собой дверь. — Тише, Рилан, тише, — Фиона расстегнула его рубашку, пытаясь дать доступ воздуху. — Помощь уже едет. Всё закончится. Он закрыл глаза, позволяя голове упасть ей на плечо. Он верил ей, но в глубине души знал: эта агония — лишь начало чего-то гораздо более масштабного и разрушительного, чем простая гормональная буря. Кто вообще придумал метафору похмелья? Она была слишком слабой, слишком бытовой для того ада, в котором он барахтался последнюю неделю. Рилан чувствовал себя так, будто его разобрали на запчасти, промыли в кислоте и собрали заново, перепутав половину соединений. Изнанка и лицевая сторона поменялись местами: мысли ощущались как наждачная бумага, а кожа — как оголенный провод. Сознание выкидывало странные фокусы. В бреду он не видел мультиков — он видел работу. Бесконечные анфилады залов с неверными пропорциями, где стены из золота на глазах покрывались рыжим налетом коррозии. «Текстуры не те», — шептал он в пустоту, пытаясь пальцами поймать ускользающую геометрию пространства. Золото не ржавеет, это физика, это аксиома, но в его лихорадочном мире всё гнило и рассыпалось в прах. — Рилан. — Я... я всё переделаю. Мне нужно время, чтобы проверить складские позиции... — Рилан! Прекрати нести этот бред. На лоб опустилось полотенце — тяжелое, мокрое и спасительно холодное. Он открыл глаза. Реальность ворвалась в зрачки резкой болью. Фиона сидела рядом, и в её взгляде не было привычной мягкости — только глубокая, выжатая усталость человека, который долго смотрел в бездну чужого беспамятства. — Проснулся, горе дизайнер? — голос её был тихим, с налетом горькой иронии. Рилан попытался приподняться, но тело отозвалось такой слабостью, словно из него вынули позвоночник. Фиона мягко надавила ему на плечо, возвращая на подушки. — Сколько? — хрипло выдал он. — Неделя. Семь дней капельниц, медсестер и твоего бессвязного шепота о золотых ваннах. Нейтан прикрыл тебя в офисе, сказав Майку, что ты «вне зоны доступа». Тебя там не ждут еще как минимум неделю, так что убери этот панический блеск из глаз. Она говорила буднично, но Рилан видел, как подрагивают её пальцы, когда она поправляет край его одеяла. Эндрю рвался сюда каждый день, но она держала оборону. Она знала, что сейчас Рилану меньше всего нужны свидетели его биологического дефолта. Особенно — альфы. Роберт. Память о нем ударила под дых. Рилан закрыл глаза, и перед внутренним взором мгновенно всплыла та сцена: он на коленях, с обнаженным горлом, без кожи и чести, умоляющий о финальном ударе. Это была не просто слабость — это была полная капитуляция перед человеком, которому он больше всего хотел казаться равным. Что теперь думает Райдер? Какое брезгливое сострадание он испытывает к «профессионалу», который не справился с собственным циклом? Фиона, заметив, как он побледнел, ответила на невысказанный вопрос: — Роберт ушел сразу после того, как я вошла. И нет, с Эндрю они не пересеклись. — Я должен... — он осекся, не зная, что именно он «должен». Извиниться за свою физиологию? Объяснить, что он не животное? — Ты должен прийти в норму, — жестко перебила она. — Врач сказал, что ты был на грани. Твое сердце могло просто не выдержать такой нагрузки. Роберт не хрустальный, Рилан. И он не идиот. Он видел достаточно, чтобы понять: это была катастрофа. Поговорите, когда ты сможешь стоять на ногах, не держась за стену. Рассудок, возвращавшийся тяжелыми порциями, неохотно согласился. Рилан оглядел свою спальню. Знакомые полосатые обои, штатив для капельницы, гора флаконов на тумбочке — натюрморт его поражения. — Я что-то говорил? — спросил он, и в этом вопросе было больше страха, чем в ожидании смерти. Фиона на мгновение замерла, перебирая какие-то рецепты. Её лицо осталось непроницаемым, но пауза была слишком красноречивой. — Нет. Ничего, что я могла бы счесть связным. Рилан понял, что она лжет. Лжет из милосердия, которое сейчас жгло его сильнее лихорадки. Всё, что он выплеснул в бреду, останется между ними, и это была единственная хорошая новость. Даже Эндрю получит отретушированную версию. — Ближайшую неделю — сон, легкая пища и никакой работы, — Фиона тихо застегнула сумку. — Холодильник я забила, всё рассортировано. Она на секунду замялась у двери, словно подбирая правильные слова, и повернулась к Рилану. Напускная деловитость сошла с её лица, уступая место простой, человеческой усталости. — И еще… Врач сказал, что в этот раз течка была аномально агрессивной. Старые рецепты явно перестают справляться с нагрузкой, так что не тяни. Тебе стоит встретиться со своим лечащим врачом как можно скорее. Просто покажись ему, хорошо? Рилан прикусил губу, чувствуя себя беспомощным ребенком, который умудрился сжечь собственный дом, играя со спичками. — Пришли счет мне на почту. За лекарства, за медсестру... Фиона замерла у двери, и её глаза за стеклами очков опасно сузились. — Счет? Рилан, если ты сейчас заговоришь о деньгах, я позвоню Уэстфорду, и он лично приедет сюда, чтобы вытрясти из тебя эту дурь. Даже не смей. Она одарила его короткой, почти болезненной улыбкой и вышла. Когда входная дверь тихо щелкнула, Рилан остался один. В тишине квартиры он слышал только свое дыхание — теперь ровное, но какое-то чужое. Он был спасен, но цена этого спасения — полное разрушение его тщательно выстроенного мифа о себе. Квартира встретила его привычным вакуумом, который теперь казался почти осязаемым, как слой пыли на заброшенной стройке. Рилан медленно откинул одеяло, чувствуя каждую мышцу: тело сопротивлялось, напоминая заржавевший механизм, который слишком долго держали в сырости. Когда босые ступни коснулись холодного пола, по спине пробежала дрожь. Он встал, держась за несущую стену, — не из драматизма, а из чистой физической необходимости. Центр тяжести сместился, ориентация в пространстве была нарушена, и коридор казался бесконечным туннелем. В ванной он включил приглушенный свет, но зеркало всё равно ударило наотмашь. Оттуда на него смотрел чужак. Лицо цветом напоминало несвежий гипс, под глазами залегли глубокие тени, похожие на гематомы, а в белках полопались сосуды, превратив взгляд в нечто лихорадочное и жуткое. Щетина колола пальцы, напоминая о днях, выпавших из жизни. Он похудел — ключицы выпирали, как острые углы недостроенного каркаса. Рилан решил не вставать на весы; цифры были не важны, когда ты и так чувствуешь себя эфемерным. Душ был актом экзорцизма. Он стоял под горячими струями, закрыв глаза, и представлял, как вместе с водой в водосток уходит кислый запах пота, медикаментов и того животного отчаяния, которое пропитало его поры. Облепиховый шампунь вернул ему подобие цивилизованности, но не смог смыть осознание того, насколько глубоким было его падение. Выйдя из ванной, он начал методично уничтожать следы своего поражения. Сорвал постельное белье, пахнущее болезнью, и запихал его в стиральную машину. Открыл окна, впуская резкий осенний воздух, который тут же начал вытеснять застоявшуюся духоту. Фиона поработала на славу: квартира была стерильно чистой, даже алоэ на подоконнике выглядело вызывающе живым, словно издеваясь над его собственной недавней близостью к финалу. Его рюкзак стоял у стены как безмолвный свидетель. Рилан начал разбирать его, стараясь не думать. Одежду — в корзину, мелочи — на полку. Но когда пальцы коснулись футболки, по телу прошел электрический разряд. От ткани едва уловимо, почти на грани восприятия, веяло Робертом — кожей, дорожной пылью и тем горьким ароматом, который альфы источают в момент предельного напряжения. На душе стало тошно. Тишина в квартире начала давить на барабанные перепонки. Он понимал: молчание сейчас — это самый короткий путь к окончательному разрыву. Инцидент в этой комнате не был просто «несчастным случаем». Это была физиологическая диверсия, капкан, в который он, пусть и непреднамеренно, заманил Райдера. Рилан анализировал произошедшее с жестокостью архитектора, обнаружившего критическую ошибку в фундаменте. Роберт приехал, чтобы вернуть вещи и, возможно, закрыть гештальт после ссоры в машине. Вместо этого он столкнулся с омегой, который буквально выложил себя на блюде, парализованный нуждой и лихорадкой. И Роберт — этот «медведь» с тяжелым взглядом — проявил почти сверхчеловеческую выдержку. Рилан знал десятки мужчин, которые сочли бы такую ситуацию приглашением, «зеленым светом», подарком судьбы. Но Роберт ушел. Он предпочел разорвать собственное естество, но не переступить черту, за которой Рилан перестал бы быть личностью и стал бы просто биологическим объектом. Это осознание жгло сильнее лихорадки. Роберт оказался сильнее их обоих. И теперь Рилан чувствовал на себе груз колоссальной ответственности. Он выставил Роберта монстром в собственных глазах, заставил его бороться с тем, от чего в приличном обществе принято отворачиваться. Как теперь смотреть ему в глаза? Извиниться? Слово «прости» казалось смехотворно мелким для того пепелища, которое осталось после этой недели. Кем они были теперь? Друзьями? Это слово после случившегося ощущалось как тесный, поношенный пиджак. Но Рилан был готов на любую роль — лишь бы не полное исчезновение Роберта из его горизонта. Он чувствовал себя человеком, который вложил Райдеру в руки заряженное оружие, приставил дуло к собственному виску и теперь ждал, нажмет ли тот на курок или просто уйдет, не в силах простить этой подлой провокации. Смогут ли они вернуться к прежним колкостям и иронии? Или теперь каждый их разговор будет напоминать игру плохих актеров, пытающихся не смотреть на ковер, под которым спрятан труп их общего достоинства? Рилан понимал одно: он должен что-то сделать. Не потому, что у него были ответы, а потому, что неопределенность разъедала его изнутри быстрее любого гормонального сбоя. Главный вопрос грыз изнутри: сможет ли он сам когда-нибудь снова войти в привычный ему образ? Сможет ли стереть из памяти ту секунду, когда он, Копленд, чья жизнь была выстроена по линейке, лежал на ковре, превратившись в сгусток оголенных нервов и позорной, пульсирующей нужды? Сможет ли он забыть взгляд Роберта — те черные зрачки, в которых цивилизация сгорала дотла, оставляя лишь пепел и первобытный голод? Осложнялось всё тем, что их прежнее «мы» — ироничный тандем друзей, знавших друг друга с юности, — дало глубокую трещину. В эту трещину хлынула биология, которую Рилан всегда считал чем-то пошлым, подходящим для научно-популярных передач, но не для его жизни. Теперь они были не просто Риланом и Робертом. Они стали Альфой и Омегой. Эти маркеры, сухие и беспощадные, выжгли на их отношениях клеймо «охотник и добыча». И это пугало до тошноты. Рилан ненавидел саму мысль о том, что его личность может быть помножена на ноль набором гормонов, что Роберт — надежный и острый Роберт — теоретически мог раздавить его волю просто по праву сильного. Да, Райдер никогда бы так не поступил. В этом Рилан был уверен той частью мозга, которая еще отвечала за логику. Возврат к нормальности теперь напоминал попытку собрать разбитую вазу в полной темноте: края острые, а клей еще не изобрели. Голова взорвалась тупой болью. Мысли неслись вскачь, задевая за живое. Их дружба была фундаментом, монолитом, но теперь этот монолит испытали на излом такой чудовищной силой, что по нему пошли глубокие каверны. Будь они случайными любовниками, всё было бы проще — разошлись бы, сославшись на «химию». Но здесь на кону стояло взаимное уважение, которое Рилан ценил выше любого экстаза. Роберт доверил ему свою уязвимость в горах, а Рилан в ответ едва не затащил его в капкан, из которого нет чистого выхода. Сохранять лицо, когда вы перебрасываетесь шпильками за кофе, — легко. Остаться людьми, когда природа требует сбросить одежду и сойти с ума, — это высший пилотаж, граничащий с мазохизмом. Нужно было выходить на сближение. «Миллиметрами. Только миллиметрами», — прошептал он своему бледному отражению, закончив бриться. Рилан выбрал одежду как доспехи: бежевый свитер плотной вязки, скрывающий худобу, и замшевые брюки. С неудовольствием отметив, что пояс теперь болтается, он затянул ремень на лишнюю дырочку. Не хватало еще, чтобы его триумфальное явление превратилось в комедию с падающими штанами. Он вылетел на парковку, игнорируя легкое головокружение. Тело всё еще жило в своем ритме, то бросая в озноб, то заставляя ладони потеть, но упрямство гнало вперед. Сев в салон, он набрал Нейтана. — Рилан! Боже, ты жив! Я уже начал присматривать тебе венок из белых лилий! — Избавь меня от своего черного юмора, Нейт. Скинь адрес Роберта. — Что? Зачем? Тебе же прописали покой и овсянку! — Прескотт зазвучал по-настоящему обеспокоенно. — Нейтан, — голос Рилана стал вкрадчивым и опасным. — Если адрес не будет у меня через десять секунд, Майк узнает подробности того вечера на втором курсе, когда ты решил, что розовые стринги и перья фламинго — идеальный дресс-код для дефиле по барной стойке. — Это был спор! И это ты меня напоил! — Вот именно. Жду. Через мгновение телефон пискнул сообщением. Рилан вырулил на дорогу, чувствуя, как азарт вытесняет остатки слабости. Квартал, где жил Роберт, кричал о достатке: панорамные окна, ухоженные скверы, тишина, за которую платят огромные деньги. Люди здесь явно не считали центы, а занимались менеджментом очень больших чисел. Бросив машину наперекосяк у бордюра, Рилан подлетел к домофону. Гудки тянулись вечность. Когда в динамике раздался знакомый низкий голос, у Рилана на мгновение перехватило дыхание. — Кто? — Доставка пиццы! — почти прорычал он, вложив в эти слова всю свою злость, нежность и отчаяние. Тишина на том конце была такой густой, что её можно было резать ножом. Затем раздался механический «бип», и тяжелая стеклянная дверь поддалась. Рилан вошел в холл, чувствуя себя захватчиком, который только что пробил брешь в крепостной стене. Назад дороги не было — там, за порогом лифта, его ждал человек, видевший его падение, и теперь Рилан собирался превратить это падение в их общую новую точку отсчета.