Долгострой с видом на альфу

«Опасайтесь тех, чья память длиннее вашего безразличия».

Бальтасар Грасиан, «Карманный оракул»

— Напомни мне тебя убить, когда мы проснемся, — прошипел над ухом Эндрю, пытаясь удержать равновесие. — Ты не умеешь ценить счастье, которое само идет к тебе в руки, — парировал Рилан. Одним резким движением он содрал со стола яркую красную скатерть в белую клетку, пахнущую разлитым вином, и пафосно обернул её вокруг талии на манер юбки. — Ты вообще знаешь, как это танцевать? — Уэстфорд скептически окинул взглядом импровизированный наряд друга. — Фламенко — это же почти то же самое, что и танго, только с претензией, — фыркнул омега и, чеканя шаг, вышел в центр гостиной. Толпа сокурсников, уже изрядно «подогретая», заулюлюкала и разразилась градом пьяных аплодисментов. Вечеринка у Сайласа была в самом разгаре, и Рилан прилагал титанические усилия, чтобы его траектория из привычно-вертикальной не превратилась в позорно-горизонтальную. Благо рука Эндрю вовремя ухватила его за шиворот над самой миской с пуншем, иначе Копленд рисковал заняться дайвингом в липком гренадине. — Ты пьян в хлам, — констатировал Эндрю. — Не бойся. Покушаться на твою девственность не буду, — икнул тот. Уэстфорд выдохнул, но всё же встал рядом, положив тяжелую ладонь ему на плечо. Рубашка альфы была расстегнута до середины груди — видимо, тот симпатичный омежка с острыми стрелками всё же успел пробраться в «сокровенные чертоги» Уэстфорда где-то в коридоре. — Дамы и господа! — Линда взобралась на табурет, пытаясь выдать пафосную речь. Её мини-юбка держалась на честном слове и паре булавок. Рилан прыснул Эндрю прямо в плечо. — В следующий раз, когда надумаешь проиграться, оставь меня в покое, — раздосадованно проскулил Эндрю, предвкушая позор. — Почему играешь ты, а расплачиваться мне? — Ну, Эндрю, ты ведь не оставишь меня одного? Лишнее па ногой — и я распластаюсь по ковру, как Фрэнк, — Рилан покосился на однокурсника, который уже час мирно спал лицом в ворсе. Но как только музыка ударила по ушам, Копленд мгновенно преобразился. Лицо приняло то самое, ничем не омраченное «исключительно коплендское» выражение. Идеальный. Неотразимый. И ни капли не пьяный. — Разве Айзек не будет ревновать? — промямлил Эндрю, с опаской оглядывая толпу, когда Рилан властно сжал его руку и закинул её себе на талию. — Вообще пох… — остаток фразы утонул в игривом визге омег на диванах. В гостиной, залитой приглушенным красным светом, задыхались от жары около двадцати студентов. Воздух был густым, как сироп: смесь пота, дешевой выпивки и сладковатого дыма — кто-то явно раскурил травку в углу. Рилан кожей чувствовал взгляды, прилипшие к его белой, почти прозрачной майке, купленной в каком-то сомнительном секонд-хенде. Линда нажала кнопку на магнитофоне, и дом заполнили ритмичные звуки латины. Рилан не знал, что это за трек, но раз уж на нем была «мантия матадора», он решил импровизировать. Эндрю сначала дернулся, но потом уверенно перехватил инициативу. Они поплыли по кругу. Отдавленных ног было не избежать, но Рилан знал, на что шел. Танец с Нейтаном он бы не пережил физически, а кто-то чужой вряд ли бы согласился стать жертвой в проигранном споре. От Уэстфорда пахло пивом и его привычным озоном, но сейчас — гораздо резче, сказывалось времяпрепровождение в «приятной» компании несколькими минутами ранее. Рилан сделал резкий выпад ногой, юбка-скатерть высоко взметнулась, и сам бы он улетел прямиком в книжный шкаф, если бы Эндрю не выровнял его в последний момент. Ритм ускорился. Они кружились, как два волчка, наплевав на земную тягу. — Если бы я знал, что ты такое бревно, позвал бы Нейтана! — прошипел Рилан, задыхаясь. — Если бы я знал, что ты так нажрешься, запер бы тебя в общежитии! Резкий наклон назад — Рилан едва не задел макушкой пол, но сильные руки мгновенно притянули его обратно, впечатывая в горячую грудь. Из неаккуратного, наспех собранного пучка выбились длинные пряди — светлые, почти белые, отливающие в полумраке холодной серебристой сединой. Они разметались по плечам, прилипая к влажной коже. В ушах при каждом резком движении мерцали сережки, ловя скудные блики красных ламп. Недолго думая, омега сорвал с себя и скатерть, и рубашку, швырнув их куда-то в толпу. Он остался в одних узких джинсах, облегающих всё, что только можно, и в тонкой, ставшей почти невидимой от пота белой майке. Свист в комнате заставил его щеки вспыхнуть, но он лишь выше задрал подбородок. Эндрю, хоть и не был танцором, вел четко. Альфа альфой, что тут скажешь. Последний аккорд гитары. Рилан, отвесив звонкий шлепок по заднице Эндрю, застыл в финальной позе, высоко вскинув руки. Грянул шквал аплодисментов. Кажется, каждый второй в этой комнате теперь мечтал пригласить его на танец. Запыхавшийся, Рилан рухнул на диванную подушку, с благодарностью принимая открытую бутылку пива от Сайласа. Позади тут же возник Айзек, его руки собственнически притянули омегу на колени. — Отлично смотрелся. Я даже заревновал, — выдохнул альфа, зарываясь носом в его шею. Рилан лишь хмыкнул, позволяя Айзеку выводить на своей коже жарким дыханием какие-то безвкусные узоры. Он лениво обводил помутневшим взглядом комнату. Эндрю уже вернулся к бару, облепленный омегами. Нейтан уснул у стенки, его галстук забавно съехал на лоб, свисая цветной ленточкой. Роб… Рилан перевел взгляд, стараясь зацепиться за знакомый силуэт в тени, но там никого не было. Видно, Роберт ушел. Рилан пожал плечами и снова глотнул пива. Шумное дыхание Айзека начало как-то раздражать. Боже. И как ему вообще мог присниться тот момент? Рилан не был уверен, что досконально помнил все детали того вечера. Феноменальный позор. Хорошо, что ни у кого не хватило ума снять его на камеру в этой скатерти на бедрах — он ведь был похож на какую-то цыганскую танцовщицу, не меньше. Они все тогда знатно накидались, что, впрочем, не было чем-то из ряда вон выходящим. Двадцать лет, гормоны шалят, а вкус выпивки так сладко обжигал горло, что хотелось еще и еще. Да и чего греха таить, тогда Рилану хотелось не только выпивки. Был Айзек. А через месяц, кажется, Дилан. И Мэттью. Не одновременно, конечно, — до такого Копленд никогда бы не опустился. Но их было много, и все они были разными: смешными и угрюмыми, грубыми и страстными, доминантными и не очень. Баловство с яркими драже тоже числилось в списке его сомнительных способов уйти от реальности. Некоторые омеги принимали их, чтобы добавить вечеру искусственной яркости, но Эндрю всякий раз приходил в бешенство: «Ты же омега! А если бы с тобой что-то случилось?!». Он причитал часами, пока не выбил из Рилана обещание никогда не притрагиваться к подобной дряни. Которого, Копленд, впрочем, не сдержал. А Роб… Роб не сказал ни слова. Он просто смыл таблетки в унитаз. Рилан до сих пор помнил, как побелел его кулак, почти слившись по цвету с фаянсом, прежде чем розовая пыль посыпалась в грязную воду. Кстати, альфа, который всучил Рилану ту дурь, на следующей неделе в университете не появился. Ни на следующей, ни когда-либо потом. Кажется, Эндрю, Роберт и Нейтан с ним «поговорили», — по крайней мере это то, о чем был наслышан омега. И почему он тогда не придал этому значения? Почему не обратил внимания на черный, тяжелый взгляд Роберта, которым тот провожал розовое марево, оседающее на его собственных костяшках? Рилан вытер прохладную испарину со лба и медленно выполз из такси. Даже в тридцать два года он всё еще не до конца знал свою норму в порциях бурбона, выпитого накануне. Непростой разговор в баре, бесконечное самокопание и бессонная ночь были подобны всадникам апокалипсиса — казалось, они готовы прикончить его в самое ближайшее время. Он расплатился с водителем и направился в сторону терминала. Гул голосов, визг тормозов и мерный стук колесиков чемодана по асфальту постепенно настраивали его на нужный лад. Аслан ждал у входа. Чемодан, клетчатое серое пальто и рыжий хвост, перехваченный атласной лентой. Рилан поравнялся с ним, не замедляя шага. — Доброе утро, мистер Копленд. Плохо спали? Проигнорировав вопрос, Рилан вошел внутрь. Шестым чувством он ощущал, как Аслан собакой следует за ним по пятам. В самолете они, разумеется, сидели рядом. Рилан открыл шторку иллюминатора, провожая взглядом серое дождливое небо. День предстоял насыщенный, и он отчаянно пытался сконцентрироваться на лекции в академии. Не хотелось выглядеть растерянным или измотанным. Энергетик, купленный в спешке по дороге, стал его единственным завтраком. — Я набросал несколько вопросов для конференции, хотите взглянуть? — ненавязчиво предложил Вортекс, всем своим видом демонстрируя, что в этой поездке его интересуют исключительно знания. Рилан бросил на него нечитаемый взгляд и молча принял ноутбук, стараясь не касаться пальцев стажера. Как и всегда, в профессиональном плане «рыжая бестия» не разочаровала. Вопросы были краткими, емкими и по существу. Они могли подогреть нешуточный интерес аудитории и плавно направлять ход лекции. — Мне нравится, — честно ответил Рилан, стараясь не смотреть на Аслана. — Ты никогда не думал вернуться в стены университета? — Учиться? — Нет, ты уже достаточно отучился. Преподавать. — Хм. Нет. Признаться, я об этом не думал. — Возможно, самое время начать. Взгляд Аслана оставался непроницаемым. Его яркие глаза с зеленым пигментом напоминали заросли крапивы: упадешь в такие — и невредимым точно не выберешься. — Это будет замечательная поездка, мистер Копленд. — Да, — нехотя отозвался Рилан, снова отворачиваясь к окну. — Хотелось бы на это надеяться. В воздухе незримо пахло гарью, как после пожара, но Рилан знал: горит только его собственное подсознание. Он изо всех сил старался не касаться Аслана плечом, но в тесном пространстве самолетных кресел это было физически невозможно. Копленд чувствовал себя в режиме глубокой заморозки, словно какой-то невидимый врач вколол ему запредельную дозу анестезии. Сказывалось всё сразу: хронический недосып, горы работы, бурбон, неразрешенная тишина с Энтони и… всё то, что разделяло его с Робертом. Аслан же был спичкой, способной в любой момент поджечь этот склад. После их последней стычки в офисе — той самой «пляски на костях» — Рилан выбрал из своего гардероба самую плотную гипсовую маску и обреченно нацепил её на лицо. Он не был спокоен; он прятался в ватном коконе, который возвел вокруг себя, не желая больше идти на поводу у наглого стажера. Его подчеркнутая вежливость была лишь отчаянной попыткой удержать дистанцию. Рилан понимал: сорвись он сейчас — и неизвестно, чем закончится эта поездка. Он либо сломает Аслану нос, либо… случится что-то куда более непоправимое. Ощущения были один в один, как в клетке с гиеной, которая уже успела распробовать вкус его крови и теперь просто ждала момента для решающего броска. Весь полет он разглядывал облака, мечтая лишь о тепле своей кровати, любимом котопсе и старом алоэ на полке. Но самолет приземлился. Тяжелый удар шасси об асфальт окончательно отрезал Рилана от его безопасной обители. Он был один на один с Асланом, в чужом городе. Приговор, который он сам себе подписал. Когда Рилан спускался по трапу, Аслан уже ждал его внизу. Ветер нещадно трепал его рыжие волосы, и сам он в этом холодном свете аэродрома выглядел как ожившее полотно восемнадцатого века — безупречный, яркий и пугающе живой на фоне серого бетона. Альфа подал ему руку, предлагая опору, но Рилан, даже не взглянув на протянутую ладонь, молча прошел мимо в сторону терминала. Когда формальности с трансфером остались позади, Рилан, не колеблясь, занял переднее сиденье. Ему требовался этот физический барьер в виде спинки кресла, чтобы не соприкасаться с плотным, выжидающим присутствием Аслана. Молчание в салоне было густым, но Рилан успешно сублимировал его в созерцание улиц, пока такси не замерло перед фасадом Академии. Здание не просто доминировало над кварталом — оно транслировало определенную идеологию. Сочетание грубого бетона, стекла и окисленной кортеновской стали создавало эффект «честной» роскоши, где отсутствие декора стоит дороже самого вычурного орнамента. Фасад не приглашал войти, он задавал немой, почти агрессивный вопрос: «Соответствуешь ли ты актуальному моменту?» Громадные зенитные фонари на кровле превращали постройку в световой резервуар; казалось, здание не отражает солнце, а само генерирует фотоны, подчеркивая свою обособленность. Выгрузив багаж, они направились к порталу главного входа. На фоне безупречных архитектурных линий праздничная атрибутика — ленты и шары, развешанные к открытию конференции, — выглядела неуместным визуальным шумом, дешевым гримом на лице аристократа. Внутри аскетичность сменилась тяжелым минимализмом. Это была территория «высокого стиля», где за кажущейся простотой скрывались бюджеты, сопоставимые с годовым оборотом небольших фирм: бетон здесь был отполирован до состояния драгоценного камня, а лаконичные кресла в холле безмолвно заявляли о своей запредельной стоимости. Стойка ресепшен, высеченная из цельной гранитной глыбы, напоминала алтарь неизвестному богу эстетики. Получив бейджи — эти пластиковые пропуска в мир профессионального тщеславия, — Рилан и Аслан избавились от чемоданов. Лишившись груза, Рилан почувствовал странную легкость, граничащую с уязвимостью. Теперь между ним и Асланом не осталось ничего, кроме рабочих задач и невысказанного напряжения. Стоило ему сделать шаг вглубь зала, как пространство вокруг него сомкнулось. Омегу тут же окружили, словно по сигналу невидимого дирижера. Рилан почувствовал, как его окончательно отрезало от Вортекса — и хотя это принесло мимолетное облегчение, перспектива дежурного светского боя с толпой незнакомцев не вызывала у него воодушевления. — Мистер Копленд. Его руку перехватили и пожали без всяких прелюдий. Рилан молча кивнул возникшему перед ним альфе, мгновенно сканируя образ. Темнокожий мужчина в клетчатой кепке — из тех, что выглядят либо как лондонские гангстеры, либо как очень дорогие арт-дилеры, — улыбался, демонстрируя безупречный фасад из виниров. — Вы не представляете, какая удача, что вы почтили нас своим присутствием, — голос мужчины был густым и вежливым. — Грегори Хоторн. Я учился в той же альма-матер, но вы были на два курса старше. И на недосягаемой высоте, разумеется. Рилан мгновенно вернул себе маску безупречного самообладания. Он мягко улыбнулся — ровно настолько, чтобы это казалось искренним, но не давало повода для панибратства. В его голове быстро прокрутились архивы памяти. — Грегори, — Рилан закрепил контакт взглядом. — Кажется, мы пересекались на Gap & Trim года три назад? Ты тогда делал доклад о деконструкции пространства. — Вы помните? — В глазах Хоторна вспыхнуло искреннее удивление, смешанное с польщенным тщеславием. — Хорошая память — мой единственный недуг, — Рилан слегка склонил голову. — И, пожалуйста, давай на «ты». Формальности заставляют меня чувствовать себя древнее, а я пока не готов к реставрации. Грегори рассыпался в смехе, оценив иронию. Напряжение первого контакта было снято, и Рилан почувствовал, как снова берет ситуацию под контроль, превращая случайную встречу в партию на шахматной доске конференции. Воздух за спиной Рилана внезапно стал прохладнее, словно за его плечом открыли дверь в морозильную камеру. Оборачиваться не было нужды. По позвоночнику пробежал знакомый сквозняк, но Рилан лишь крепче сжал кулак, не позволяя ни единому мускулу на лице выдать свое замешательство. — Ты… со спутником? — Грегори чуть подался вперед, с нескрываемым любопытством оглядывая «рыжий тыл», маячивший за плечом Копленда. — Аслан Вортекс, — представил Рилан, интонацией выстраивая между собой и парнем невидимую, но вполне ощутимую стену. — Мой стажер на ближайший год. «Или на столько, на сколько хватит моих нервных клеток», — добавил он про себя. Грегори пожал руку Аслану с той вежливой снисходительностью, которую проявляют к породистым, но еще не обученным щенкам. Рилан же старался игнорировать электричество, буквально искрившее в воздухе. Над их головами словно сгустились невидимые тучи, предвещающие грозу, которая никак не вписывалась в сегодняшний регламент. Ему нужно было волевым усилием выкинуть из головы липкое предчувствие катастрофы и сосредоточиться на подготовленном материале. В конце концов, он пришел сюда за полезными контактами, а не за ролью няньки. — У Аслана… специфический взгляд на симметрию, — добавил Рилан, заметив, как Грегори задержал взгляд на альфе. — Мы как раз в процессе калибровки его амбиций под суровую реальность рынка. Грегори понимающе усмехнулся, а Рилан почувствовал, как Вортекс едва заметно напрягся. Игра началась. Главный зал по праву мог считаться основным спикером вечера. Это было пространство, где технологии не просто соседствовали с эстетикой пустоты, а диктовали её. Функциональность здесь возвели в ранг культа. Никаких пошлых подиумов — зонирование обеспечивала интегрированная в пол световая навигация, делившая зал на сектора. Прозрачный полимер стульев практически растворял мебель в воздухе, визуально разгружая горизонт, а стеновые панели из дерева с лазерной перфорацией поглощали гул трехсот голосов, превращая его в едва уловимый белый шум. Потолок — сложная геометрия в стиле оригами, выкрашенная в глубокий графит, — казался искусственным небом, под которым бесшовная LED-стена транслировала будущее в сверхвысоком разрешении. Рилан скользил взглядом по деталям, отмечая, как изменился ландшафт академии за годы. Это был уже не тот уютный храм искусств, который он помнил, а высокотехнологичный организм, заточенный под экспансию. — Эволюция в чистом виде, — негромко бросил он Аслану, не оборачиваясь. — Надеюсь, содержание докладов будет соответствовать стоимости этой перфорации. Пробираясь к своему ряду, Рилан виртуозно лавировал в толпе. Процесс обмена визитками напоминал отточенный танец: короткое рукопожатие, дежурная, но веская фраза для профессоров, едва заметный кивок амбициозным студентам и оценивающий прищур в сторону застройщиков. Для каждого у него был свой регистр вежливости, за которым скрывался холодный расчет. Он не просто шел к своему месту. Он двигался сквозь зал как человек, который точно знает, сколько стоит каждый люмен в этой системе освещения и на чем именно здесь сэкономил подрядчик. Его присутствие не нуждалось в манифестах; статус Копленда считывался по тому, как легко он вписывался в этот мир, становясь его естественным, пугающе холодным продолжением. Когда ярмарка тщеславия с обменом визитками подошла к концу и дилетанты наконец рассредоточились по местам, свет в зале послушно погас. Единственным живым пятном осталась голая бетонная площадка, очерченная по периметру ледяным неоном голубых светодиодов. Первым на сцену вышел президент академии. Рилан невольно прищурился, узнавая в нем старого знакомого — известного критика, чьи рецензии когда-то могли похоронить проект или вознести его до небес. Они пересекались еще в те времена, когда Рилан сам был студентом, и с тех пор в осанке этого человека не убавилось ни грамма академического веса. — Мою речь, — вполголоса бросил Рилан, не глядя на стажера. Аслан отреагировал мгновенно, передав папку с документами. Прелюдия закончилась. Когда голос президента стих и зал погрузился в глубокую, бархатистую темноту, Рилан бесшумно поднялся со своего места. Взрыв аплодисментов он встретил с абсолютным внешним равнодушием, как неизбежный фоновый шум. Уверенным шагом Копленд прошел к импровизированному подиуму. В ту секунду, когда узкий луч прожектора выхватил его фигуру из темноты, Рилан действительно казался парящим в пустоте — безупречный силуэт на фоне графитового оригами. Рилан положил ладони на края трибуны, не открывая папку. Пауза затянулась до той грани, когда тишина в зале из вежливой превратилась в напряженную. — Мы привыкли считать, что архитектура — это про стены, бетон и стекло, — начал он, и его голос ровно заполнил пространство. — Мы ошибаемся. Архитектура — это искусство управления пустотой. А свет — это единственный инструмент, который делает эту пустоту осязаемой. Он сделал короткий шаг в сторону от луча прожектора, так что его лицо наполовину ушло в глубокую тень, созданную конструкцией потолка. — Тема сегодняшней сессии — «Архитектура тени». Но давайте будем честными: большинство из вас воспринимает тень как отсутствие света. Как досадную помеху или техническую недоработку. Рилан обвел взглядом первые ряды, где сидели профессора и застройщики. — Для меня же тень — это скелет пространства. Свет может лгать, он может приукрашивать дешевые материалы и скрывать ошибки планировки. Но тень никогда не лжет. Она обнажает истинный объем. Если вы не спроектировали тень, вы не спроектировали ничего. Вы просто расставили мебель в освещенной коробке. Он наконец открыл папку, но даже не взглянул в текст. — Сегодня мы не будем говорить о том, как сделать «красиво». Мы будем говорить о драматургии. О том, как заставить бетон дышать, используя всего один фотон. И о том, почему ваши будущие заказчики будут платить нам не за люстры, а за право находиться в правильно выстроенной темноте. Спич Рилана был жестко лимитирован, поэтому он не тратил ресурсы на пустую вежливость. Он пришел сюда с определенной целью: донести концепцию и закрыть протокольную часть. Экран за его спиной оставался погашенным, из-за чего зал погрузился во тьму. В этой пустоте не осталось ничего, кроме голоса Копленда, который резал пространство чище и точнее, чем лазер — перфорацию на стенах. В первом ряду едва угадывались бледные пятна лиц — студенты, профессора, приглашенные эксперты. По тому, как замер воздух в помещении, Рилан понимал: ему удалось приковать к себе внимание каждого. Регламент изменили в последний момент — разбор студенческих работ отменили, решив заменить его расширенной сессией вопросов и торжественным финалом. В принципе, Рилан мог бы исчезнуть сразу после своего выступления, сославшись на график, но это означало либо остаться один на один с Асланом, либо проявить неуважение к попечителям, что в его кругах стоило слишком дорого. Поэтому, когда его речь подошла к концу, он приготовился к неизбежному. Шквал вопросов не заставил себя ждать. Рилан принимал их с холодным изяществом, отбивая подачи с точностью опытного фехтовальщика. Он не просто отвечал — он выстраивал контраргументы так, что любая попытка оспорить его видение рассыпалась еще на взлете. Это была чистая интеллектуальная доминация, упакованная в безупречный деловой этикет. Наконец регламент взял свое. В зале застыли еще несколько поднятых рук, но распорядитель вежливо отсек любопытство аудитории, перенося дискуссию в кулуары. Под гулкие, многократно усиленные акустикой аплодисменты Рилан вернулся в первый ряд. Он сел, привычно закинув ногу на ногу, и расправил плечи, возвращая себе состояние холодного покоя. — Прекрасное выступление. Шепот Аслана прозвучал слишком близко — горячее дыхание коснулось уха, нарушая ту самую «личную зону», которую Рилан так тщательно оберегал. Он не вздрогнул, но внутри всё ощутимо напряглось. Аслан отстранился, заглядывая ему в лицо. В его взгляде не было привычной дерзости или издевки; там затаилось нечто иное — тяжелое и неясное, напоминающее едкий дым, пробивающийся сквозь почву во время торфяного пожара. Это было не восхищение, а скорее опасное узнавание. Рилан ответил ему коротким, ледяным взглядом, который не допускал продолжения диалога. Он буквально выстроил физический барьер, возвращая внимание сцене, где уже занял место следующий спикер. Следующие два часа превратились в упражнение по выносливости. Рилан заставлял себя абстрагироваться, разбирая чужие концепции «света и тени» с профессиональным интересом, но монотонный ритм докладов и приглушенный свет начали брать свое. Он скользил взглядом по рядам восторженных студентов, фиксировал удачные решения коллег и методично подавлял подступающую дрему. Тишина зала, нарушаемая лишь мерным голосом лекторов, усыпляла бдительность, превращая конференцию в затяжной сюрреалистичный сон. Наконец выступления подошли к концу. Зазвенели бокалы с дорогим алкоголем, зазвучала живая музыка, превращая лекторий в подобие респектабельного чистилища. Рилан, уставший от многочасовой концентрации, внезапно поймал себя на редком приступе сентиментальности. Он достал телефон и сделал несколько кадров здания и интерьера на память — даже в его жизни случались моменты, когда хотелось зафиксировать красоту момента. Попрощавшись с организаторами и ключевыми гостями, он направился к выходу, но в самом дверном проеме остановился, словно только что вспомнил о важной формальности. — Аслан, — Рилан повернулся к стажеру, — ты можешь остаться. Наслаждайся вечером, заводи контакты. Вортекс лишь усмехнулся и сделал шаг вперед. — Предпочитаю наслаждаться в более приватной обстановке, — произнес он тише обычного. В его голосе не было прямой наглости, лишь едва уловимый подтекст, который Рилан считал мгновенно. Рилан молча прикрыл глаза, едва сдерживая желание потереть виски. Сколько еще будет продолжаться это дешевое, топорное мечение территории? Взрослые люди не играют в такие игры на публике, но Вортекс, очевидно, считал себя главным героем плохого романа. Они сели в такси и молча поехали в сторону отеля. Майк не подвел — гостиница оказалась именно того класса, который Рилан считал приемлемым для жизни. Никакого кричащего золота, только безупречный сервис и тишина. Их номера располагались по соседству — явный логистический просчет. Когда магнитная карта коснулась замка, тишину коридора разрезало одно слово: — Рилан. Копленд замер. Он не стал оборачиваться сразу — медленно выдохнул, позволяя остаткам рабочего амплуа осесть внутри, и лишь затем повернул голову. Взгляд Аслана был сфокусирован слишком плотно. В нем не было обожания, скорее нечто прямолинейное и липкое, от чего воздух вокруг внезапно стал теплее на пару градусов. — Не хотите отпраздновать триумф? — Аслан сократил дистанцию, игнорируя невидимую черту. — Можем заказать ужин. Прямо в номер. Классика из учебника по соблазнению для начинающих. Рилан не изменился в лице. — Я не помню, чтобы мы переходили на «ты», — произнес он ровно. — Слишком красивое имя, чтобы прятать его за формальностями. — Аслан сделал еще шаг. Рилан не шелохнулся. — Аслан, я полагаю, тебе стоит пересмотреть приоритеты. Мы в разных возрастных и, что куда важнее, интеллектуальных категориях. Тебе стоит поискать кого-то… более восприимчивого к такому дешевому напору. Того, кто оценит этот спектакль. Аслан рассмеялся. Звук был сухим, как треск ломающейся ветки. В полумраке его глаза блестели тем фосфорическим блеском, который обычно заставляет психиатров тянуться за рецептурным бланком. — Вы невероятны, — наконец выдал он. — У меня нет времени на твои затянувшиеся пубертатные замашки. Вырасти. — Вы действительно хотите знать, насколько я вырос? — голос Аслана упал до шепота, в котором прорезалась тяжелая уверенность. — Неужели сегодняшний вечер ничего вам не напомнил? — О чем ты? — Рилан едва заметно поморщился. Усталость давила на плечи, и этот драматизм казался ему нелепой попыткой украсть его время. — Академия. Школа при ней. Пять лет назад. Вы ведь были там на просмотре. Рилан смотрел на него, пытаясь выудить из памяти хоть что-то. Он видел тысячи лиц, сотни аудиторий, тысячи посредственных работ. Память оставалась чистой. — Пять лет — это огромный срок для того, кто строит свою жизнь вокруг одного случайного впечатления, — заметил он. — Почему ты заговорил об этом сейчас? — Потому что это имеет значение. Для меня. — Если это так важно, может, ты наконец сформулируешь мысль? Или мне ждать до рассвета? Мое время стоит дорого, Аслан. А терпение — еще дороже. Вортекс замолчал, изучая лицо Рилана. Он искал в нем того человека, которого когда-то канонизировал. — На просмотре вы взглянули на мой лист и сказали: «Здесь слишком много старания и слишком мало характера. Если хочешь быть дизайнером, научись сначала ненавидеть свои работы». Рилан нахмурился. Воспоминание шевельнулось: душный зал, горы одинаковых планшетов и его раздражение от «правильности» работ. Он действительно мог это сказать. Это было в его стиле. — И что? — Рилан остался холоден. — Я говорю это десяткам студентов. Это профессиональный совет, а не повод для культа личности. — Для вас — совет. Для меня — приговор, который заставил меня переломать себе сознание, чтобы соответствовать вашим стандартам, — Аслан усмехнулся, и в этой усмешке яда было больше, чем в словах. — Я пришел в бюро не ради карьеры. Я пришел посмотреть, стоило ли оно того. Рилан почувствовал, как по коже пробежало неприятное ощущение. Не страх — брезгливость. Одержимость всегда пахнет плохо. — И как? — спросил Рилан, не убирая руку с замка. — Стоило? — Пока не знаю, — Аслан чуть склонил голову. — Вы оказались еще холоднее, чем я помнил. — Рад тебя разочаровать. — Щелчок замка прозвучал как запуск ракеты. — Постарайся не проспать самолет. Дверь закрылась, отсекая Аслана вместе с его архивными обидами. В коридоре повисла плотная тишина. Аслан не ушел. Он продолжал стоять перед запертой дверью, сохраняя ту же безупречную осанку. В его взгляде не было обиды — только зеркальная сосредоточенность человека, который нашел последнюю деталь в головоломке. Он медленно, невесомо коснулся кончиками пальцев полированной поверхности двери. Не жест нежности — так проверяют прочность несущей стены перед сносом. — Холоднее, — едва слышно произнес он. — Но интереснее. Аслан отступил, поправил манжет и бесшумно направился к своему номеру. Его шаги по ковровой дорожке не издавали звука, словно он уже научился растворяться в той самой «архитектуре тени», о которой так красиво рассуждал Копленд.