Бег по кругу

Утро вторника началось с того, что Уилл Байерс перепутал носки. Это была катастрофа в масштабах одной отдельно взятой спальни, но в семь утра, когда ты только открыл глаза, любая мелочь разрастается до размеров вселенской трагедии. Уилл стоял посреди комнаты в одних джинсах, босиком на холодном полу, и с ужасом смотрел на два совершенно разных носка в своих руках. Левый носок был темно-синим — Джонатан привез такие из своей поездки в Индианаполис, и Уилл носил их уже два года, потому что они были мягче всех остальных. Правый носок оказался серым в тонкую полоску — подарок мамы на прошлое Рождество. — Черт, — выдохнул Уилл, переводя взгляд на будильник. Цифры на красном табло горели неумолимо: 7:42. Восемь секунд назад было 7:41. Пятнадцать секунд назад он только собирался встать с кровати. А теперь... — Черт! Уилл натянул серый носок на левую ногу, а синий — на правую. Кто вообще смотрит на носки? Никто. Люди смотрят в лица, в глаза, в зубы — куда угодно, только не на обувь. Тем более в Хоукинсе, где половина учеников приходит в том, что нашла под кроватью. Джинсы — на месте. Свитер — темно-зеленый, с высоким горлом, тот самый, в котором мама говорит, что он похож на «настоящего художника». Куртка — старая, Джонатана, с оторванной пуговицей и пятном от краски на рукаве. Рюкзак — зубами застегнуть молнию, зубами, потому что руки уже не слушаются. Уилл вылетел в коридор и чуть не споткнулся о кота, который, естественно, решил полежать именно здесь, именно сейчас, в позе «я тут главный, обойди». — Дымок, уйди! Кот даже ухом не повел. Пришлось перепрыгивать. Входная дверь хлопнула так, что с косяка посыпалась старая краска. Лестница — три пролета вниз, прыжками, держась за перила, потому что ступеньки скользкие после утренней влаги. Подъезд пахнет сыростью и чьим-то утренним кофе. Соседка с первого этажа, миссис Хендерсон (не родственница Дастина, просто однофамилица), как раз выходила с мусорным ведром и едва увернулась от летящего подростка. — Молодой человек! — Простите! Дверь подъезда — последний рубеж. Уилл вывалился на улицу и побежал. Хокинс просыпался медленно, как старый пес, который не хочет вставать с лежанки. Солнце только начинало подниматься над крышами, раскрашивая редкие облака в бледно-розовый. Лужи после вчерашнего дождя блестели на тротуарах, отражая серое небо и желтые листья, которые ветер сбил с деревьев за ночь. Уилл перепрыгивал эти лужи с грацией испуганной лани. Рюкзак больно бил по спине, легкие горели от холодного воздуха, но он бежал. Он ненавидел опаздывать. Не потому что был отличником — хотя учился он хорошо, даже очень, словно пытаясь доказать всем, что с ним всё в порядке, что он не сломался после всего того, что случилось два года назад. И не потому что боялся наказания — учителя в Хоукинс Хай были довольно лояльны, особенно к тем, кто пережил то, что пережил Уилл. А потому что, опаздывая, ты входишь в класс, когда все уже сидят. Тридцать пар глаз. Тридцать взглядов, устремленных на тебя, пока ты пробираешься к своей парте, красный как рак, слыша за спиной шепотки: «Это тот самый Байерс?», «Он же пропал тогда?», «Говорят, его нашли в лесу...» Уилл научился жить с этими взглядами. Но принимать их — никогда. Поэтому он бежал. Школа показалась из-за поворота внезапно, как мираж. Большое серое здание в три этажа, с флагом на крыше и выцветшей вывеской «Хоукинс Хай Скул» над главным входом. Стеклянные двери были уже открыты — внутри горел свет, мелькали фигуры учеников. Уилл прибавил скорости. Ноги сами несли его по асфальтовой дорожке, мимо клумб с пожухлыми цветами, мимо скамеек, на которых летом сидели влюбленные парочки. И тут — Звонок. Противный, пронзительный, торжествующий. Он разнесся над школьным двором, заглушая шум машин с шоссе и крики ворон, круживших над старым дубом. — Нет-нет-нет-нет! — выдохнул Уилл, влетая на школьное крыльцо. Последние три ступеньки — прыжком. Рука уже тянется к ручке двери. Еще секунда — и он внутри, еще секунда — и звонок не считается, потому что он уже на территории школы, технически, формально, по всем правилам... Уилл схватился за ручку, дернул дверь на себя и... ...врезался в чью-то грудь. — Блять! Столкновение вышло жестче, чем он ожидал. Рюкзак соскользнул с плеча и грохнулся на пол, рассыпав содержимое — тетради, ручки, пенал, яблоко, которое мама сунула утром «чтоб не голодал». Яблоко покатилось по кафельному полу, описывая замысловатые круги, и остановилось только у ног какого-то парня, стоящего у стены. Уилл отшатнулся, поднимая глаза, и замер. Перед ним стоял парень примерно его возраста. Чуть выше ростом, с темными растрепанными волосами, которые выглядели так, будто он тоже только что бежал, но бежал давно и успел забыть об этом. Серые глаза, широко распахнутые от неожиданности, смотрели прямо на Уилла. На плече парня красовалась красная повязка дежурного — та самая, которую носят те, кому повезло (или не повезло) открывать школу по утрам. В правой руке он сжимал журнал — толстую тетрадь в твердой обложке, где записывали опоздавших. — Ты... — начал парень. — Я не опоздал, — выпалил Уилл первое, что пришло в голову. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Глупо. Безнадежно глупо. Звонок прозвенел, он стоял внутри школы, но внутри школы — это не значит «на уроке». Это значит «в коридоре». А в коридоре — дежурный. С журналом. Который смотрит на него так, будто Уилл только что отрастил вторую голову. — Звонок только что прозвенел, — продолжил Уилл, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Я слышал. То есть я бежал, и он прозвенел, когда я был уже на крыльце. Это не считается. Есть правило: если ты вошел в здание до окончания звонка, ты не опоздал. Технически. Формально. По... по уставу школы. Парень моргнул. Один раз. Второй. На его лице мелькнуло что-то странное — не раздражение, не злость, а... удивление? Или даже amusement, как говорят в книгах, которые Уилл читал на уроках английского. — По уставу школы, — медленно повторил парень, — опозданием считается вход в класс после звонка. А не вход в здание. — Вот! — Уилл ткнул в него пальцем. — Именно! Ты знаешь устав! — Я дежурный. Я обязан знать. — Ну так... — Уилл запнулся. — Так ты не запишешь меня? Парень снова моргнул. И вдруг улыбнулся — чуть-чуть, одними уголками губ. — А ты настырный. — Я справедливый, — поправил Уилл. Он только сейчас заметил, что все это время они стояли в дверях, создавая пробку. Мимо них протискивались другие ученики — кто-то чертыхался, кто-то просто обходил, кто-то бросал любопытные взгляды. Яблоко так и лежало у ног парня у стены — тот даже не пошевелился, чтобы поднять его. — Твой рюкзак, — сказал дежурный, кивая вниз. — Черт. Уилл наклонился, чтобы собрать вещи. Одновременно с ним наклонился и парень, видимо, решив помочь. — Ай! — Ой. Они стукнулись головами. Зрелище вышло настолько комичным, что кто-то из проходящих мимо прыснул со смеху. — Прости, — выдохнул Уилл, потирая ушибленный лоб. — Я сам виноват, — ответил парень, тоже потирая голову. Они выпрямились одновременно, и Уилл понял, что его рюкзак висит между ними — каждый держится за свою лямку. Парень смотрел на него в упор, и в серых глазах плясали смешинки. — Я сам, — сказал Уилл, пытаясь забрать рюкзак. — Я понял, — ответил парень, но лямку не отпустил. Секунда. Две. Три. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь класса. Кто-то крикнул: «Эй, погодите!». Шаги затихли вдали. — Майк! — раздался звонкий голос откуда-то со стороны лестницы. — Ты идешь? Звонок же был, мать твою! Майк обернулся на голос, потом снова посмотрел на Уилла. — Тебя там ждут, — сказал Уилл. — Ага. — Отпусти рюкзак. — Ага. Но он не отпускал. Стоял и смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Уилла внутри странно екнуло. — Ты новенький? — спросил Майк. — Что? — Я тебя раньше не видел. — Я не новенький. Я здесь уже три года. — Три года? — Майк нахмурился. — Как так? Я всех знаю. — Я Байерс, — сказал Уилл, и имя прозвучало тяжело, как всегда. — Уилл Байерс. На лице Майка мелькнуло узнавание. Конечно, узнавание. Все в Хоукинсе знали эту фамилию. Мальчик, который пропал. Мальчик, который вернулся. Мальчик, с которым что-то не так, но никто не знает, что именно. — А, — сказал Майк, и его голос изменился — стал мягче, осторожнее. — Я Майк. Майк Уиллер. — Я понял. — Кричали же. — Ага. Повисла пауза. Майк наконец отпустил рюкзак, и Уилл быстро закинул его на плечо, параллельно запихивая в карман рассыпавшиеся ручки. — Слушай, — сказал Майк, когда Уилл уже собирался уходить. — Ты... ну... это. Он запнулся, покраснел и протянул Уиллу яблоко. То самое, что укатилось. Он поднял его, пока они спорили о лямках. — Спасибо. — Не за что. Уилл взял яблоко. Их пальцы снова соприкоснулись. Майк отдернул руку, будто обжегся. — Ну, я побежал, — сказал он, разворачиваясь. — В смысле, мне на урок. Удачи. — Ага, спасибо. Майк почти бегом направился к лестнице, но на полпути обернулся и крикнул: — Эй, Байерс! — Что? — В следующий раз приходи вовремя! Я буду проверять! И исчез за поворотом. Уилл стоял посреди коридора с яблоком в руке и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Почему? Потому что бежал? Потому что опоздал? Потому что этот странный парень смотрел на него так, будто... Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, и пошел на второй этаж, в кабинет математики. Он опоздал на четыре минуты. Мисс Келли ничего не сказала, только кивнула на место. Уилл сел, достал тетрадь и только тогда заметил, что его правая рука всё еще сжимает яблоко так сильно, что побелели костяшки. Он положил яблоко на парту. И весь урок, слушая про квадратные уравнения, думал о серых глазах и странной улыбке.

***

На третьем этаже, в кабинете биологии, Майк Уиллер сидел за партой и смотрел в окно. Учительница, мисс Гибсон, рассказывала про фотосинтез, но Майк не слышал ни слова. Перед глазами стояло лицо. Темные растрепанные волосы. Большие карие глаза, в которых плескалась паника, смешанная с упрямством. Родинка на левой щеке — маленькая, почти незаметная, но Майк заметил. И то, как он сжимал рюкзак. И то, как его голос дрогнул, когда он сказал «Байерс». Байерс. Уилл Байерс. Тот самый мальчик, который пропал несколько лет назад. Тот самый, о котором все говорили шепотом, пока не перестали говорить вообще. Тот самый, который, говорят, видел что-то в лесу, что-то страшное, но никто не знает, что именно. Майк помнил эту историю. Кто в Хоукинсе не помнил? Но тогда ему было двенадцать, и он думал о своих игрушках, а не о странных событиях в соседнем лесу. А теперь... Теперь этот мальчик стоял перед ним. Живой. Настоящий. С яблоком в рюкзаке и смешными носками — Майк заметил, что они разные, один темно-синий, другой серый в полоску, и это почему-то показалось ему самым милым, что он видел за последние годы. — Майк! — прошипел Лукас справа. Майк вздрогнул и повернулся к другу. — Ты чего? — Лукас смотрел на него с подозрением. — Сидишь как вареный. Мисс Гибсон уже два раза имя твое называла. — А? Нет, я... — Листья зеленые, потому что хлорофилл, — раздался голос Дастина сзади. — Запиши уже, пока она не вызвала к доске. Майк уставился в тетрадь. Там не было написано ни слова. Чистый лист, и только в углу накарябано: «Уилл Байерс». Он быстро зачеркнул это, сделав вид, что просто рисовал. — Ты чего такой странный? — не отставал Лукас. — Увидел кого-то? — Нет. — Врешь. — Не вру. — У тебя уши красные, — встрял Дастин, наклоняясь вперед. — Когда ты врешь, у тебя уши краснеют. Мы это уже сто раз проверяли. Майк машинально потрогал ухо. Оно было горячим. — Заткнитесь, — буркнул он и уткнулся в тетрадь, делая вид, что старательно записывает лекцию. Но перед глазами всё равно стояло лицо. И разные носки. И паника в карих глазах. «Звонок только что прозвенел. Это не считается». Смешной.

***

После уроков компания собралась в холле, чтобы идти домой. Лукас и Дастин спорили о чем-то своем, Макс листала журнал, делая вид, что ей неинтересно, хотя на самом деле слушала вполуха. Майк стоял у стены и смотрел на выход. Он не знал, зачем он это делает. Просто смотрел. Просто ждал. И дождался. Уилл вышел из бокового коридора с каким-то парнем — повыше, постарше, с фотоаппаратом на шее. Они о чем-то разговаривали, и Уилл улыбался. По-настоящему, открыто, совсем не так, как утром — испуганно и натянуто. Эта улыбка изменила его лицо. Сделала его... красивым. Да, именно красивым. Свет падал на него из окна, и в этом свете он казался почти нереальным, сошедшим с фотографии, которую кто-то очень талантливый сделал в идеальный момент. — Эй, — Лукас ткнул Майка локтем. — Ты на кого уставился? — Ни на кого. — Ага, — Макс подняла глаза от журнала. — Я тоже всегда так смотрю на «никого». С открытым ртом. — У меня рот не открыт! — Сейчас уже закрыт. А секунду назад был. И ты слюни пускал. — Я не пускал слюни! — Ну, почти. Майк отвернулся, но было поздно — Уилл уже прошел мимо, даже не взглянув в их сторону. Он разговаривал с тем парнем — братом, наверное, они были похожи — и не заметил Майка. А Майк заметил. Заметил, как он идет. Как поправляет лямку рюкзака. Как смеется чему-то, сказанному братом. И как на прощание машет рукой и сворачивает к боковой двери. — Пойдем, — сказал он друзьям. — Холодно. — Холодно? — переспросил Дастин. — На улице +15. — Мне холодно. И он пошел к выходу, чувствуя спиной любопытные взгляды друзей.

***

В тот вечер, лежа в кровати и глядя в потолок, Майк вдруг поймал себя на мысли, что завтра утром он снова дежурит. Он поменялся с Троем на всю неделю. Трой, конечно, удивился — кто в здравом уме будет дежурить по утрам добровольно? Но Майк сказал, что ему нужно «исправить оценку по поведению», и Трой, который сам никогда не отличался примерным поведением, поверил. Теперь у Майка была целая неделя утренних дежурств. Целая неделя, чтобы стоять у входа. Целая неделя, чтобы ждать. Он закрыл глаза и постарался уснуть. Но перед глазами всё равно стояли карие глаза и разные носки.