Vitrum Fractum

Будильник в шесть утра — это не просто призыв к действию, это, сука, акт вооруженного нападения. В это время года город за окном выглядит так, будто кто-то выкрутил насыщенность на ноль, залил всё серым бетоном и сверху полил ледяной глазурью из Невы. Я разлепил один глаз и первой моей мыслью было: «Господи, если ты есть, сделай так, чтобы корпус на Льва Толстого сегодня провалился в преисподнюю вместе со всей кафедрой анатомии». Но бог, видимо, был занят делами поважнее, поэтому пришлось выковыривать свое тело из-под одеяла. Тело, кстати, — это отдельная проблема. Быть ростом 197 сантиметров в питерской «сталинке» или, упаси бог, в общаге — это квест на выживание. Мои ноги вечно свисают с кровати, как два лишних отростка, а коленки при ходьбе по узким коридорам рискуют встретиться с чьим-нибудь лицом. Комната номер 404 в нашей общаге — это не жилое помещение, это, блять, социально-биологический эксперимент по выживанию видов в экстремальных условиях. Если бы Дарвин зашёл к нам на чай, он бы переписал свою теорию, добавив главу про то, как человек постепенно мутирует в плесень, питающуюся парами кофеина и запахом формалина. Когда я говорю «комната», я имею в виду бетонную коробку площадью с собачью будку, в которую каким-то чудом впихнули три кровати, два стола и шкаф, который помнит ещё первую чеченскую. Высокие потолки старого питерского фонда — это единственное, что спасает меня от окончательного превращения в вопросительный знак, но даже они не компенсируют того факта, что горизонтального пространства здесь катастрофически не хватает. Моя кровать — это отдельный аттракцион. Старая панцирная сетка провисает почти до пола, так что, когда я ложусь, я оказываюсь в своеобразном гамаке из страданий. Учитывая мой рост, мои пятки не просто свисают — они живут отдельной жизнью где-то в районе прохода, мешая Серёге пробираться к туалету по ночам. Я пытался удлинить это ложе правосудия, подставив в ногах старую табуретку с наваленными на неё учебниками по топографической анатомии, но в итоге просто привык спать в позе эмбриона-переростка. Над моей головой прибита полка, которая держится на честном слове и двух ржавых саморезах. Она забита так плотно, что я каждую ночь засыпаю с мыслью: «Если она рухнет, меня пришибёт либо атласом Синельникова, либо банкой растворимого кофе. Смерть достойная медика, хули». Стены в комнате когда-то были желтоватыми, но сейчас они покрыты слоями плакатов, которые выполняют роль обоев. У нормальных людей на стенах рок-звёзды или голые бабы, а у нас — схема круга Виллизия, классификация черепно-мозговых травм и расписание дежурств в клинике, залитое соевым соусом. Прямо над столом Серёги висит пластиковый скелет Гоша, которого мы спёрли с кафедры на первом курсе. Гоша щеголяет в старой шапке-ушанке и с сигаретой в зубах — он единственный в этой комнате, кто выглядит выспавшимся. Стол — это вообще зона боевых действий. Это слоёный пирог из истории человеческого грехопадения. Снизу — прошлогодние лекции, покрытые пылью веков. Выше — пустые банки из-под энергетиков, которые мы не выбрасываем, потому что они создают иллюзию архитектурного ансамбля. Ещё выше — гора грязных кружек с засохшим ободком чая, цвет которого напоминает венозную кровь. И на самом верху, как вишенка на этом дерьмовом торте, лежит мой ноутбук, который греется так, будто пытается запустить ядерный реактор. В углу стоит наш «кухонный блок» — микроволновка, внутри которой что-то сдохло ещё в октябре, и чайник, покрытый таким слоем накипи, что вода из него обладает целебными свойствами (но это не точно). Запах в комнате стоит специфический: смесь нестиранных носков, старых книг, дешёвого одеколона Серёги и тонкого, едва уловимого аромата анатомички, который, кажется, пропитал даже мои кости. Окно выходит во двор-колодец. Питер во всей красе: серые стены, серый асфальт и клочок серого неба, который видно, только если высунуться по пояс (что при моем росте чревато падением). Стекло вечно мутное от конденсата, потому что отопление в общаге работает по принципу «умри или закаляйся», и мы врубаем обогреватель, от которого проводка начинает вонять палёной изоляцией. Это место — мой личный ад и дом одновременно. Здесь я зубрил кости, здесь я плакал над гистологией, здесь мы с пацанами ржали до икоты над тупыми мемами в три часа ночи, когда мозг окончательно отказывал. Комната 404 — место, где человечность теряется в лабиринтах латинских терминов, но зато всегда можно найти соседа, который одолжит тебе чистый халат или половину сосиски. Серёга, кстати, мой сосед, уже сидел на матрасе, тупо пялясь в стену. — Тоха, — прохрипел он, — если я сдохну прямо на лекции, передай моей мамке, что я любил её больше, чем гистологию. — Замётано, — буркнул я, пытаясь втиснуть свои бесконечные конечности в джинсы. — А ты передай моей, что я подох, пытаясь выучить, чем, блять, отличается эритема от экзантемы у трёхлетнего ребёнка. Жизнь на третьем курсе педиатрического — это когда ты не человек, а ходячий справочник болезней с вечным недосыпом. Клиники — это вообще отдельный кайф. Там постоянно орут дети, пахнет зассаными пеленками, спиртом и каким-то общим детсадовским отчаянием. Мы не спим. Мы не едим нормально. Мы существуем на чистом кофеине и молитвах «хоть бы не спросили». Кое-как собрав себя в кучу, я приступил к утреннему ритуалу «сборки Антона». Перед зеркалом я нацепил на пальцы свои кольца — штук пять, не меньше. Массивные, серебряные, они холодили кожу и придавали мне хоть какой-то вид человека, у которого есть стиль, а не просто аномально длинный скелет. Следом пошли браслеты. Я их обожаю. Кожаные ремешки, металлические цепи — на обеих руках их было столько, что при каждом моем движении я звенел, как ёбаная новогодняя ёлка или каторжник на этапе. — Звенишь, как трамвай на Садовой, — пробормотал Серёга, натягивая одеяло на голову. — Это мой сигнал оповещения, — буркнул я. — Чтобы люди успевали разбегаться, пока я на них не упал. Выход из общаги на Петроградке встретил меня классической питерской «хтонью». Ветер со стороны Большой Невки дул так, будто хотел проверить мои кости на излом. Я натянул капюшон худи, закинул рюкзак на плечо и потащился в сторону университета. Идти по городу со мной — это отдельное шоу. Я — ходячая катастрофа. Не прошло и пяти минут, как я умудрился споткнуться о совершенно ровный бордюр на Каменноостровском. Браслеты на запястьях мелодично звякнули, когда я едва не пропахал носом асфальт. Кольцо на указательном пальце зацепилось за карман куртки, и я секунд десять стоял в нелепой позе, пытаясь освободиться. — Сука, да за что... — простонал я под нос. Проходя мимо какого-то низко висящего рекламного щита, я, разумеется, не рассчитал высоту и приложился об него макушкой. Раздался гулкий «буммм», щит зашатался, а я, прижимая ладонь к голове, выдал такую тираду, что проходящая мимо бабулька с таксой прибавила ходу. Путь через дворы-колодцы был еще тем квестом. Лужи, покрытые тонкой корочкой льда, так и манили мои 46-размерные ботинки. Я скользил, балансировал, размахивал длинными руками и звенел металлом на запястьях, напоминая какого-то очень нервного и очень высокого призрака. К девяти утра я догрёб до универа. Питерский ветер, этот ублюдок, пытался содрать с меня куртку вместе с кожей. В аудитории стоял этот классический запах: смесь старой бумаги, формалина, который, кажется, впитался в сами кирпичи со времен Николая II, и потных студентов, которые всю ночь зубрили биохимию. Сегодня была латынь. Ебаная. Латынь. Я втиснулся за заднюю парту. Дизайнеры этой мебели явно были садистами и рассчитывали на людей ростом метр пятьдесят. Мои колени упирались в столешницу так, что я чувствовал себя кузнечиком в консервной банке. Перед нами стоял Арсений Сергеевич. Тип — моё почтение. Вечно выглаженный, в костюме, который сидит так, будто его сшили эльфы в полнолуние. Очки в тонкой оправе, идеальная укладка и взгляд такой, будто он лично правил Римской империей, а потом пришел сюда посмотреть на нас, дебилов. Он что-то вещал про аккузативы, а я смотрел в окно на серые крыши и чувствовал, как внутри закипает глухая злость. Нахрена? Вот честно, нахрена мне, будущему педиатру, эта херня? У меня пацан в отделении будет орать от колик, ему глубоко поебать, правильно ли я поставлю окончание в слове «кишка». — ...Антон Андреевич, — раздался его голос. Холодный, сука, как лед на Фонтанке. — Вы, кажется, слишком увлечены созерцанием питерской хмари. Может, порадуете нас склонением существительного «vena»? Я медленно поднялся. Когда ты встаешь со своими 197 сантиметрами, в аудитории обычно наступает тишина — чисто из-за масштаба катастрофы. Я возвышался над всеми, как каланча, и чувствовал себя максимально нелепо. — Арсений Сергеевич, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно басовито. — А можно вопрос? Нахрена нам этот мёртвый язык? Серёга рядом со мной судорожно вздохнул и попытался слиться с партой. По аудитории пополз шепоток. Арсений Сергеевич чуть приподнял бровь, не меняясь в лице. — Я имею в виду, — я продолжал, чувствуя, как недосып окончательно срывает тормоза. — Мы в медицинском, а не на филфаке. У нас горы патологической анатомии, фарма, дежурства... У нас дети, которым помощь нужна сейчас. А мы тратим часы, выписывая эти сраные падежи. Это же просто трата времени. Чистой воды херня, чтобы занять наши и без того плавящиеся мозги. Я ждал, что он начнёт орать. Ну, или хотя бы пошлет меня в деканат. Но Арсений Сергеевич… он просто усмехнулся. Спокойно так, даже как-то ласково, что бесило ещё сильнее. Он был высоким — ну, сантиметров 190в нём точно было, — так что когда он подошёл к моей парте, нам даже не пришлось сильно задирать головы. Мы стояли почти на одном уровне, два столба в этой тесной конуре. От него пахло чем-то дорогим и древесным. Никакого формалина, никакой дешёвой столовой. Чистый пафос. — Юношеский максимализм — это так освежающе, Антон Андреевич, — произнёс он негромко. — Вы хотите лечить детей? Благородно. Но позвольте узнать: как вы собираетесь читать международные протоколы? Как вы поймёте диагноз, сформулированный за сотни лет до вашего рождения, который останется неизменным через сотни лет после вашей… — он сделал паузу, окинув меня взглядом снизу вверх, — ...весьма заметной, но шумной кончины? Он поправил очки, и в их стеклах блеснул свет ламп. — Латынь — это не мёртвый язык, Шастун. Это язык точности. Он как скальпель хирурга — одно неверное движение, одно неправильное окончание в рецепте, и ваш пациент отправится на встречу с предками раньше срока. Ваша тирада — это не борьба за время. Это просто лень, замаскированная под праведный гнев. Он смотрел мне прямо в глаза. И, блин, в этом взгляде было столько спокойного превосходства, что я реально почувствовал себя тупым подростком, который доказывает взрослому, что каша — это яд. Он реально знал больше. О жизни, о медицине, о том, как не сдохнуть в этом городе. — Садитесь, — добавил он, возвращаясь к доске с такой грацией, будто он не преподает, а выступает в Мариинке. — И если вы ещё раз решите, что ваше драгоценное время важнее основ врачебной культуры, я найду способ сделать ваше пребывание на моих парах… незабываемым. Желательно, на латыни. Я сел. Колени снова упёрлись в столешницу, но теперь я этого даже не заметил. Уши горели так, что можно было прикуривать. Сука. Уделал. Технично, красиво и без мата. Весь остаток пары я сверлил его спину взглядом. Бесил он меня неимоверно. Весь такой правильный, высокий, в своем идеальном пиджаке. Но где-то в глубине души, за слоями недосыпа и матов, шевельнулось странное предчувствие. Кажется, этот семестр перестал быть просто унылым выживанием. Это была война. И, судя по всему, мой противник был вооружен до зубов.

***

После того как Арсений Сергеевич — этот ходячий памятник античному пафосу — эффектно закончил порку моего эго, в аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как у Серёги в животе переваривается вчерашний беляш. Я сел, стараясь не грохнуть коленями об стол, хотя хотелось просто пробить ими эту ебаную мебель и уйти в закат, не оборачиваясь. Весь остаток пары я притворялся, что очень внимательно записываю что-то в тетрадь, хотя на самом деле я просто рисовал на полях виселицу и подписывал её «Кафедра латыни». — Ну ты, Тоха, и камикадзе, — прошептал Серёга, когда прозвенел звонок. — Ты видел, как он на тебя посмотрел? У него в глазах прямо бегущей строкой светилось: «Я скормлю твои органы медицинским симуляторам». — Да пошёл он, — огрызнулся я, закидывая рюкзак на плечо. — Видал, какой важный? «Юношеский максимализм», блять. Он себя в зеркало видел? Выглядит так, будто его по утрам полируют воском для мебели. Мы вывалились из аудитории в коридор. Первый Мед в этом плане — то ещё место. Узкие проходы, высокие потолки и толпы студентов, которые мечутся между корпусами, как молекулы в броуновском движении. Со своими 197 сантиметрами я чувствовал себя ледоколом «Ленин» в тазу с уточками. Мне постоянно приходилось пригибаться, чтобы не словить лбом какой-нибудь низко висящий указатель или плафон. — Ладно, погнали в клинику, — вздохнул я. — У нас там сегодня обход в педиатрии. Путь до клиники через питерский двор-колодец — это отдельный вид мазохизма. Дождь перешел в стадию «мокрая пыль», которая пропитывает куртку за пять минут. Я шел, хлюпая кроссовками по серой жиже, и думал о том, что Арсений, сука, был в чем-то прав. Но признавать это было больнее, чем сдавать коллоквиум по анатомии черепа. В отделении педиатрии пахло кашей, хлоркой и детской присыпкой. Это мой мир. Ну, типа того. Я реально люблю детей, даже когда они орут как резаные и пытаются вытереть об твой белый халат свои сопливые носы. — О, Дядя Стёпа пришел! — закричал мелкий Димка из третьей палаты, когда я заглянул к ним. — Я не Дядя Стёпа, я Антон Андреевич, — привычно поправил я, стараясь не задеть головой дверной косяк. — Ну что, герои, кто сегодня не плакал на уколах? Я провозился в отделении до вечера. Заполнял истории болезни, помогал медсестрам, развлекал мелких. Это выматывало так, что к шести часам я чувствовал себя как выжатый лимон, по которому проехался каток. Вернувшись в общагу, я обнаружил, что Серёга уже дрыхнет, прямо в одежде и с учебником по фарме на лице. В комнате было темно, только тусклый свет фонаря с улицы падал на мой стол, высвечивая гору хлама. Я сел на кровать, которая привычно жалобно скрипнула под моим весом, и вытащил из рюкзака учебник латыни. Старый, обшарпанный, с какими-то непонятными пятнами на обложке. Открыл на той самой странице. «Vena... Venae...» Перед глазами тут же всплыл Арсений. Его идеальный пиджак, эти очки и то, как он стоял напротив меня — почти вровень, всего на голову ниже, но при этом казалось, что это он смотрит на меня сверху вниз. У него был такой взгляд... спокойный, блять. Без капли злости, просто констатация факта: «Ты, парень, сейчас несешь херню». И самое обидное — этот его запах. Дорогой парфюм, дерево, табак. В нашем универе так не пахнут. У нас пахнут дешевым кофе и страхом перед отчислением. — «Лень, замаскированная под праведный гнев», — процитировал я в пустоту комнаты, подражая его бархатному голосу. — Умник хренов. Я швырнул учебник на стол. Тот сбил пустую банку из-под энергетика, и она с грохотом покатилась по полу. Серёга на кровати дернулся, что-то пробормотал про побочные эффекты антибиотиков и затих. Я завалился на кровать, вытянув ноги так, что ступни уперлись в холодную стенку. Спать хотелось зверски, но в голове крутились латинские склонения, перемешанные с воспоминанием о том, как Арсений поправил очки, когда читал мне мораль. — Посмотрим, кто из нас ленивый, — буркнул я, закрывая глаза. В ту ночь мне снилось, что я стою посреди огромного Колизея, а на трибунах сидят дети в белых халатах и орут: «Ave, Anton!». А на арену выходит Арсений Сергеевич в тоге, держитв руках огромный скальпель и на чистой латыни объясняет мне, почему я дебил. Проснулся я в холодном поту под звук будильника. Снова шесть утра. Снова Питер. Снова ебаная латынь. Но, кажется, сегодня я не буду пялиться в окно. По крайней мере, не всё занятие. Просто чтобы этот гад в очках не думал, что он меня сломал. Я встал, задел головой полку, смачно выругался и пошел умываться ледяной водой. Война продолжалась. И, судя по всему, отступать было некуда — позади была только несданная сессия и армия.