Vitrum Fractum

После той феерической порки на глазах у всей группы я чувствовал себя так, будто меня пропустили через промышленную мясорубку, а потом аккуратно выложили фаршем на блюдечко. Весь остаток дня я пребывал в состоянии «не подходи — убьёт, а если не убьёт, то зазвенит до смерти». Кольца на пальцах казались тяжелее обычного, а браслеты при каждом движении издавали такой звук, будто я — призрак закованного в цепи Кентервильского замка, только ростом под два метра и в кроссовках. Питер решил окончательно меня добить. К вечеру небо над Петроградкой приобрело цвет несвежего синяка, и пошёл не просто дождь, а какая-то водяная взвесь, которая не стекает, а просто проникает тебе под кожу, в поры и прямо в мозг. — Ну и рожа у тебя, Тоха, — философски заметил Серёга, когда мы сидели в общаге и пытались реанимировать подгоревшие макароны. — Ты реально как будто труп увидел. Причём свой. — Почти, — буркнул я, теребя массивное кольцо на большом пальце. — Я увидел Арсения Сергеевича. Это хуже. Он, сука, такой... правильный. Ты видел его туфли? В них же отражаться можно! У него, походу, даже шнурки по ГОСТу завязаны. — Зато он тебя умыл знатно, — Серёга поржал, отправляя в рот вилку макарон. — «Мёртвый язык», говоришь? Ну-ну. Завтра контрольный перевод, готовься, бунтарь. Если он тебя завалит, пойдёшь на пересдачу до самого диплома. Я только матерно выругался. Латынь... Этот язык реально мёртвый, но Арсений Сергеевич вдохнул в него столько пафосного яда, что тот ожил и кусал меня за жопу. Я честно сел учить латынь. То есть попытался. Если точнее — устроил спектакль из говна и палок, в котором главным героем был я, а второстепенными — мои браслеты, кольца и абсолютно бесполезные попытки приручить падежи. Сначала я достал словарь — большой, с потертыми краями и тонной подчёркиваний (его мне один раз дали на кафедре, чтобы «не портить оригиналы»; видимо, они думали, что я могу чему‑то навредить). Я разложил перед собой листы с клиническими терминами, учебник и пачку карточек, на которых писал латинское слово на одной стороне, а перевод — на другой. Это должно было быть просто: «vena — вена», «musculus — мышца», «fractura — перелом». В теории — быстро и красиво. На практике каждое слово издавалось свистом, как будто я пытался проглотить язык целиком. Мои методики были разные и по‑своему изящные в своей идиотичности. Я пытался: - учить склонения с помощью браслетов: один браслет — именительный, второй — родительный и так далее. При произнесении окончаний я тряс рукой, и браслеты мелодично звякали. Это выглядело эффектно, но практической пользы ноль; - читать вслух, пока готовил «суп‑походной» (да, я никак не могу варить нормальную еду) — в итоге пересыпал соль в чашку с латынью и получил «sal—sal—Ь» какой‑то новый гибрид; - класть карточки в случайном порядке по комнате, затем ходить босиком и наступать на них, произнося перевод — терапия на грани мазохизма; - доверять переводчику в телефоне — огромная ошибка: он иногда вообще выдавал «капут» вместо «закрытый», и я начинал сомневаться в самом существовании объективной реальности. Проблемы начали проявляться с первых фраз. У меня в голове упорно смешивались окончания: «vena» вдруг становилась «venam», «musculi» — «musculus», а в конце я уже не мог отличить винительный от творительного вообще, потому что мозг любезно устроил забастовку. Я пытался проговаривать склонения как мантру, но это напоминало заклинание сумасшедшего шамана: «vena, venam, venae...» — и каждая фраза почему‑то звучала как приговор. Плюс ко всему я абсолютно не мог правильно произнести многие слова. Твёрдые согласные у меня превращались в кашель, а долгие гласные — в хрип. Серёга приходил, слушал пару минут и говорил: «Ты не учишь, ты изобретаешь новый диалект». Это было обидно, но справедливо. Я пытался привязать всё к практике: брал карточку «fractura femoris» и представлял пацанёнка с гипсом; «gastritis acuta» — представлял маму, ругающуюся на гастроэнтерологию (мама, прости). Вроде бы логично — связать слово с образом. Но когда я начинал переводить фразу целиком, мне казалось, что латинский специально создан, чтобы унизить студентов: «Fractura osis femoris cum dislocatione fragmentorum» — и я три раза перечитывал, переписывал, переводил, а в итоге получал «сломал ногу, всё плохо» в каком‑то беспомощном русском. Час за часом, кружка за кружкой кофе, я представлял себе Арсения Сергеевича, который спокойно подойдёт и скажет: «Ну что, Шастун, переводите.» И в этой сцене я неизменно выглядел как идиот. Это давило. Я становился раздражительным, нервным, повторял одну и ту же строчку до тех пор, пока на карточке не начинали отпечатываться следы от зубов — и это было как знак того, что я совсем не в форме. В какой‑то момент я попытался изучать не слова, а логику языка: почему «-ae» — это родительный, а «-am» — винительный. Я рисовал таблицы, стрелочки, схемы, но каждое объяснение роняло меня в ещё большую пропасть: чем больше я вникал, тем меньше понимал. Латынь в моих руках превращалась в ржавую машину, которую я пытался завести голыми руками на морозе. К двум ночи я просто завалился на кровать, держа в руках лист с бессмысленными подчеркиваниями, и, как в кошмаре, услышал голос Арсения Сергеевича: «Это не лень, это всего лишь прикрытие». Я проснулся в три с температурой от злости — и с картой мозгов, где буквальные окончания светились, как мухобойка на мух. Я опять пытался — и опять сходил с ума. Уставший и обезвоженный, я проверил свои записи и понял, что всё, что я сумел написать за ночь, можно было бы уместить в одну строку: «Я не выучил латынь». И фонтанальнее всего — это ощущение, что весь этот театр моих страданий ни на грамм не приблизил меня к тому, чтобы спокойно взять и перевести «закрытый перелом средней трети правой бедренной кости со смещением отломков» на язык, которому больше двух тысяч лет.

***

Утро следующего дня началось по классике: я опять не выспался, опять ударился локтем о дверной косяк и опять звенел браслетами так, что на меня оборачивались все собаки в радиусе километра. В аудитории было подозрительно тихо. Арсений стоял у окна, засунув руки в карманы идеально сидящих брюк. Когда я зашёл, он даже не обернулся, но я готов был спорить на свою почку, что он почувствовал моё появление — чисто по звуку моего ювелирного склада на запястьях. — Садитесь, господа, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос у него был такой бархатистый, что хотелось либо уснуть, либо застрелиться. — Сегодня мы проверим, насколько хорошо вы усвоили тему клинической терминологии. Он раздал листочки. Когда он проходил мимо моей парты, я специально вытянул ноги, которые никуда не помещались, и он был вынужден их аккуратно перешагнуть. Он бросил на меня короткий взгляд сверху вниз — его 190 против моих 197 не давали ему особого преимущества в росте, но этот его прищур через очки заставлял меня чувствовать себя мелкой инфузорией. — Антон Андреевич, — негромко сказал он, когда я взял листок. — Постарайтесь сегодня использовать мозг, а не только голосовые связки. — Постараюсь, — огрызнулся я, чувствуя, как внутри снова закипает праведная ярость. Я посмотрел в задание. Пиздец. «Переведите на латынь: закрытый перелом средней трети правой бедренной кости со смещением отломков». «Сформулируйте клинический диагноз: воспаление слизистой оболочки желудка и тонкой кишки». В голове зашумело. Вчера я честно пытался открыть учебник, но после десяти минут чтения про падежи мой мозг выдал синий экран смерти и ушёл в режим гибернации. Я сидел, нервно крутя кольцо на указательном пальце. Браслеты тихо дзынькали о край стола. Раздражение росло. Я вспомнил вчерашнюю практику в клинике — там был пацан с подозрением на аппендицит. Мы с врачом говорили на русском! Обычном, человеческом русском! Через сорок минут Арсений начал собирать работы. Когда он подошёл ко мне, я протянул ему листок, на котором было больше зачёркиваний, чем текста. — Что это, Антон Андреевич? — Арсений поднял мой листок двумя пальцами, как будто это была использованная салфетка. — Это мой взгляд на латынь, — выдавил я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я же говорил, это лишняя трата времени. Я лучше лишний час по педиатрии почитаю, чем буду вспоминать, как пишется «желудок» на языке Цезаря. Арсений медленно, очень медленно опустил листок на стол. В аудитории повисла звенящая тишина. Даже Серёга перестал грызть ручку. — Значит, вы считаете, что «гастроэнтерит» — это слишком сложно для вашего выдающегося интеллекта? — голос Арсения стал подозрительно тихим. Он наклонился ко мне, и я снова почувствовал этот его запах — сандал, табак и что-то стерильно-чистое. — Послушайте меня внимательно, Шастун. Ваше высокомерие могло бы быть оправданным, если бы за ним стояли знания. Но пока за ним стоит только шум ваших побрякушек и неумение связать два слова. Он выпрямился, и в этот момент я увидел в его глазах не просто снисходительность, а разочарование. И это, сука, задело меня сильнее, чем если бы он на меня наорал. — У вас «неуд», Антон Андреевич. И если к следующему занятию вы не выучите перевод клинических протоколов с латыни на русский... я поставлю вопрос о вашем несоответствии выбранному факультету. Педиатрия требует ответственности. А вы пока ведёте себя как капризный ребёнок, которому не нравится горькая микстура. Он отошёл к столу, а я сидел, вцепившись пальцами в край парты. Мои кольца больно впились в кожу. — Ну ты и вляпался, — прошептал Серёга, когда Арсений вышел из аудитории. — «Несоответствие факультету» — это он тонко намекнул на вылет. Тоха, он тебя реально сожрёт. — Пусть подавится, — буркнул я, но в груди неприятно похолодело. Я вышел из универа, и Питер снова встретил меня своим фирменным плевком в лицо — ледяным дождём. Я шел, спотыкаясь о каждую неровность плитки, и звенел браслетами, как неисправный трамвай. Латынь была мёртвым языком, это правда. Но Арсений Сергеевич прямо сейчас использовал этот труп, чтобы методично забивать гвозди в крышку гроба моего студенческого будущего. И самое паршивое? Когда он стоял так близко, я заметил, что у него на манжете рубашки тоже были запонки. Маленькие, серебряные, в виде каких-то змей. Тоже, блять, аксессуары. Но у него они выглядели как символ власти, а у меня — как хлам из комиссионки. — Ну и хер с тобой, — сказал я серому небу. Я еще не знал, что это начало моего личного ада, где пахнет старыми книгами и Арсением Сергеевичем а каждое слово на латыни будет медленно превращаться из проклятия в то, чего я буду ждать с замиранием сердца. Но пока что я просто хотел утопиться в ближайшем канале от безысходности.

***

Я проснулся от того, что в комнате было слишком тихо — такой момент, когда тишина начинает давить сильнее любого шума. На часах — двадцать минут до пары. Сердце уже колотилось так, будто я только что пробежал Невский в облегчённой экипировке. Вчерашняя угроза Арсения — «несоответствие факультету» — звенела в голове громче любого будильника. Я понял: сегодня я либо не просто покажу себя, а именно выкину всё это говно в окно или хотя бы выучу пару нужных фраз, чтобы не попасть на пересдачу и поменьше выглядеть как идиот. План был примитивен и жесток: «сделать вид, что я — человек, который может произнести правильно финитуры и окончания». На деле — я выглядел как человек, который пытается научиться говорить на языке, изобретённом злыми латынскими демонами. Я сел за стол, раскинул карточки, словарь, учебник и стакан недопитого кофе. Руки дрожали; браслеты звякнули, как рояль маленьким пальцем. Сразу же понял, что первый шаг — отбросить всю модную мелочёвку. Но привычка — штука упёртая. Пока натягивал кожаный браслет, поймал себя на мысли, что он даёт мне ощущение контроля. Контроля у меня было ровно на браслет и на пять минут. Я вытащил лист с заданием — «Перевести: закрытый перелом средней трети правой бедренной кости со смещением отломков» — и уронил взгляд на слово fractura. Оно выглядело, как кусок сыра, который невозможно откусить. Я прописал на тетрадном листе «fractura femoris mediae tertiae cum dislocatione fragmentorum» и попытался проговорить вслух. Слово «femoris» выскользнуло у меня, как мокрый угорь; «mediae» превратилось в «медьяи», а «fragmentorum» — в невнятное воркование. Потом я взял карточку «gastritis acuta» — «острый гастрит». Сначала произнёс нормально, потом запутался в окончании и слепо дописал в тетрадке «gastritum», потому что «-us» мне показался более привычным. Когда стал переворачивать карточку, перевод выглядел уже подозрительно — «гастрит, в итоге — гамлет». Я фыркнул и бросил карандаш. Методы, которые я уже использовал, и которые у меня были (и которые, как я считал, могли спасти мир — или хотя бы мои шансы не быть выставленным на несоответствие), включали: - Таблица склонений. Я нарисовал колонки: nominativus, genitivus, dativus, accusativus, ablativus. Красным обвёл окончания. Через пять минут буквы слились в какой‑то органичный суп, и я неуверенно подозревал, что ablativus — это имя какого‑то древнеримского кусающего зверя. - Ассоциации с клиникой. Брал слово и мысленно привязывал к пациенту: «fractura femoris» — гипс, кровь, паника в глазах мамы; «appendicitis acuta» — вздрагивание в животе. Это работало, но только на уровне образа; когда нужно было в быстром темпе составить фразу с правильными падежами, образ умирал под лавиной окончаний. - Повтор как мантра. Я проговаривал: «vena, venae, venam…» до тех пор, пока сосед не постучал в стенку и не спросил, не нужно ли мне вызывать скорую для моего мозга. - Электронный переводчик в телефоне. Смешная штука: он спокойно выдавал «caput» как «голова», но в сложных сочетаниях начинал выдавать «caput» везде подряд, в итоге у меня в тетрадке «caput femoris» значило «голова бедренной кости», и я не был уверен, что это правильно, но звучало убедительно. С каждой минутой становилось хуже. Я запоминал окончания только на то время, пока смотрел на карточку. Мозг упорно путал genitivus и accusativus — и этот конфликт, как стычка двух пьяных соседей, вёл к полной путанице в предложении: «fracturam femoris» превращалось то в «fractura femoris», то в «fractura femoribus», и я уже не понимал, зачем вообще в природе понадобились эти все «ibus». Параллельно я пытался отрепетировать голос. В голове перед глазами мерещился образ Арсения: строгий, чуть прищуренный, голос ровный, как скальпель. Я имитировал его интонацию — немного холодную, но убеждающую: «Fractura femoris medii tercii cum dislocatione fragmentorum». Выговорил фразу два раза, а на третий заставил себя прокашляться и сделать вид, будто это всё — тренировочный кашель. Потом — классическая ошибка: я стал читать чужие переводы в интернете. Там упомянули какие‑то устойчивые сочетания и правила, которые вроде бы помогали, но сразу же появлялось пять исключений, и я начинал ненавидеть латинский принцип «правило плюс исключение плюс ритуал на алтаре Вакха». На странице блога один придурок написал: «Латынь — это игра в шахматы, а не в шашки». Я хотел кинуть в экран кружку, но кружка содержала кофе, а кофе — меня не любил. Часа за полтора до занятия я сделал рывок: расставил карточки по комнате в порядке склонений и стал подходить к каждой, наступая на неё, произнося форму вслух и тут же повторяя перевод. Так я два раза чуть не поскользнулся на забытом носке и едва не потерял одно из своих любимых колец — оно зацепилось за край стола и едва не полетело на пол. Я поймал его пальцами в сантиметре от катастрофы и осознал: это кольцо — мой талисман беды. Понял, что если его потеряю, это будет плохой знак. Знак, к которому я был уже чрезвычайно чувствителен. Черт побери, время уже поджимало. Я попытался составить целое клиническое предложение: «Fractura femoris medii tertiae cum dislocatione fragmentorum, status post trauma» — и проговорил хрипло. В голове всё слипалось. Окончания бежали друг за другом, как идиоты по эскалатору. Я понимал смысл каждой отдельной части, но не мог их соединить в красивую латинскую коробку. Я взглянул на часы — десять минут до пары. Паника сделала мои движения ещё более неуклюжими: рюкзак залетел за спину так, что один браслет зацепился за лямку и отвалился прямо на пол. Я подобрал его, взял три глубоких вдоха, причесал быстро волосы рукой (пальцы звякнули об цепочку, кто‑то внизу давеча окликнул «вот это набор!»), сунул все карточки в карман и вывалил из комнаты, как метеор, со всеми возможными достоинствами неуклюжего гиганта. На лестнице я навернулся на ступеньке — классика — и, ухватившись за перила, проломил отражение в витрине лавки. Прохожие бросали на меня взгляды, будто я постоянный источник экзотики. Выхожу на улицу — дождь как всегда решил испробовать на прочность мою куртку, а я мчался по мостовой, звеня браслетами и оставляя за собой серию смешанных звуков: шаги, дыхание, металлический звон и пару выдохов, достойных театральной роли. В холле Первого Меда я уже обложился построенной стеной из браслетов и колец и чувством, что внутри меня осталась только одна фраза, выученная напополам: «Fractura femoris… cum… fragmentorum». Дальше — туман. Я вошёл в аудиторию чуть за пять минут до начала. Серёга уже сидел, делал вид, что заинтересован в чем‑то академическом. Я плюхнулся на заднюю парту, так сильно, что стол вздрогнул, и в воздухе разлетелся запах дешёвой резины — запах студенческой паники. Арсений вошёл минутой позже, идеальный, спокойный, такой, что мне хотелось либо бросить на него все карточки, либо впервые в жизни извиниться за всё сразу. Я держал в руке карточку «fractura…», ладони потели, браслеты шумели с неопрятной настойчивостью. Когда он прошёл мимо, я увидел в его взгляде — и это было ужасно — не столько злость, сколько ровное ожидание. Как будто он уже знал, что я постараюсь, и хотел увидеть, хватит ли мне этого, чтобы не стать «несоответствующим». Я открыл рот, чтобы произнести подготовленную фразу, но в горле вместо слов застряла мокрая вязкая масса страха и недосыпа. Пара начиналась. Я был на грани — с полусделанной фразой в кармане, с браслетами, которые звякали как приговор, и с ощущением, что теперь всё зависит от одной, хреновой, выученной наполовину латыни. — Шастун, к доске, — голос Арсения прозвучал как щелчок кнута. Я встал, и мои колени с таким грохотом ударились о парту, что подпрыгнул не только мой пенал, но и, кажется, самооценка Серёги. Пока я пробирался к выходу, мои браслеты устроили целый симфонический концерт. Звяк-дзынь-бряк. Каждый звук в гробовой тишине аудитории отдавался у меня в висках. Я высился над первой партой, как недостроенный небоскрёб, чувствуя себя максимально тупо. Арсений стоял рядом, сложив руки на груди. Его запонки в виде змей блеснули в свете ламп, словно издеваясь надо мной. — Переведите: «Закрытый перелом бедренной кости», — произнёс он, глядя на меня в упор. — С учётом всех падежных согласований, Антон Андреевич. Мы же не хотим поднять вопрос о вашем отчислении прямо сейчас? Я сглотнул. В голове закрутились обрывки моих ночных мучений. — Fractura... — начал я, стараясь придать голосу уверенности. — Fractura clausa... os femoris... — Окончание, Шастун, — вкрадчиво напомнил он. — Os... ossis? — я замялся. — Fractura clausa ossa femoris? Арсений медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько вселенского разочарования, что мне захотелось просто провалиться сквозь пол прямо в подвал к крысам. — «Ossa» — это множественное число, Антон Андреевич. У вашего пациента, по всей видимости, сломались сразу все кости в бедре? — Он сделал шаг ко мне, и я снова почувствовал этот запах сандала. — Fractura clausa ossis femoris. Элементарно. Садитесь. «Неуд». Я сел. Внутри всё горело от какой-то детской, сосущей обиды. Не потому, что он злой препод, а потому что я реально выглядел как дебил, который не может выучить два слова. По аудитории поползли смешки. Я уставился в свою тетрадь, теребя массивное кольцо на пальце так сильно, что оно едва не содрало кожу. После пары я не пошёл в столовую с пацанами. Я поплёлся в клинику. Там, в четвёртой палате, лежал Димка — тот самый мелкий с переломом. Я посмотрел на его историю болезни, на эти непонятные латинские закорючки, которые писал врач, и вдруг меня прошибло холодным потом. А если я реально что-то напутаю? Если я, такой вот «прикольный длинный чувак с браслетами», выпишу ребёнку дозировку или лекарство не так, просто потому что мне было «влом» учить мёртвый язык? В педиатрии ошибка — это не просто плохая оценка. Это чья-то жизнь. Маленькая жизнь, которая от тебя зависит. Обида на Арсения вдруг трансформировалась в глухую злость на самого себя. Сука, Шастун, соберись. Ты либо врач, либо клоун в бижутерии.

***

Вечерний Питер накрыло плотным туманом, превращая улицы в декорации к хоррору. Я завалился в университетскую библиотеку — место, где время остановилось где-то в районе девятнадцатого века. Огромные стеллажи, запах старой бумаги и пыли, тишина такая, что слышно, как паук плетёт паутину в углу. Я нашёл самый большой латинско-русский словарь — огромный том весом с хорошую гантелю. Разложился за дальним столом, под тусклой зеленой лампой. Мои 197 сантиметров никак не желали вписываться в изящный старинный стул. Я горбился, подпирал голову кулаками, на которых звенели кольца, и судорожно листал страницы. — Так... «ossis»... родительный падеж... кость... — бормотал я себе под нос, вчитываясь в мелкий шрифт. Я рассеянно искал слова, то и дело спотыкаясь о термины. Мои пальцы, унизанные металлом, то и дело задевали хрупкие страницы, и я вздрагивал, боясь их порвать. Я выглядел здесь максимально инородно — какой-то современный панк-переросток в храме вечных знаний. Я не заметил, как в зал вошёл кто-то ещё. Шаги были абсолютно бесшумными. Только когда знакомый запах сандала и дорогого табака коснулся моего носа, я замер. Арсений Сергеевич стоял в паре метров от меня, у соседнего стеллажа. Он был без своего вечного пиджака, в одной жилетке поверх белоснежной рубашки, рукава которой были идеально подвёрнуты. В руках он держал какую-то старую книгу. Он не подошёл. Просто замер, глядя на то, как я, согнувшись в три погибели, яростно выписываю что-то в тетрадь, то и дело сверяясь со словарем. Свет лампы отражался в его очках, скрывая выражение глаз. Я зацепился браслетом за край словаря, раздался резкий металлический звук. Я чертыхнулся под нос, пытаясь отцепиться, и в этот момент поднял голову. Наши взгляды встретились. Я ждал насмешки. Ждал чего-то в духе: «О, Шастун, решили притвориться умным?». Но Арсений промолчал. Он просто едва заметно кивнул — так смотрят на человека, который наконец-то перестал биться головой об закрытую дверь и догадался нажать на ручку. В его взгляде было странное, спокойное внимание. Он простоял так несколько секунд, а потом так же бесшумно развернулся и ушёл вглубь библиотеки, скрывшись за рядами книг. Я остался сидеть, сжимая в руке ручку. Сердце почему-то забилось быстрее. Я снова посмотрел в словарь. «Labor omnia vincit», — прочитал я случайно попавшуюся на глаза фразу. «Труд побеждает всё». Я снова зарылся в текст, и в ту ночь латынь впервые перестала казаться мне набором мёртвых букв. Она стала вызовом, который я был обязан принять.