С замершим сердцем

– Твою мать… Шейн прополоскал рот, открыл кран и сплюнул. Хлынувшая вода унесла пену к сливу. Выпрямившись, он поймал в зеркале отражение Ильи. Уже закончив чистить зубы, тот, нахмурившись, разглядывал зубную щётку. – Что? Илья коротко посмотрел на Шейна, затем снова на щётку. – Хм. Ничего, – сказал он, поставив несчастную щётку обратно в стакан. – Пойду сделаю тебе сраный смузи. – Он не сраный… Илья прошёл мимо, и его ладонь как бы случайно задела бедро, а затем совсем не случайно отвесила смачный хлопок по заднице. – Да-да, только срать от него потом пиздец хочется. Шейн потряс головой и улыбнулся. Спорить с Ильёй всё равно было бессмысленно.

🏒🏒🏒

Весна в Оттаве выдалась на удивление тёплой. Для Оттавы, конечно же. Снег сошёл на две недели раньше обычного, по утрам температура всё ещё не повышалась выше двух градусов, зато днём солнце грело уже по-настоящему. В парке Мэйджорс-Хилл вместе с первыми проталинами стали появляться городские подснежники – велосипедисты. Плей-офф Илья проводил вместе с Шейном, в его квартире. Кентавры вылетели во втором раунде. В той игре Илья хорошенько приложился об лёд у ворот противника, когда его встретил защитник Флориды. В результате оба потеряли равновесие. Илья упал боком с такой силой, что шлем словно баскетбольный мячик отскочил ото льда. Несколько секунд он просто лежал, но сознание не потерял. Встал, отмахнулся от доктора и продолжил игру, до последнего пытаясь вырвать победу. Илья был выдающимся игроком, чего, к сожалению, нельзя было сказать об остальной команде. Всё это Шейн увидел на повторе, сидя в раздевалке после собственной игры с перевязанной рукой. Впечатался в борт, старая травма ключицы дала о себе знать. Нужно было что-то написать, но Шейн не знал, что. Он представлял – точнее, пытался представить – что значит для Ильи вылететь из плей-оффа. Потому что для самого Шейна это было бы катастрофой в самом буквальном смысле этого слова. Равносильно прыжку со скалы без парашюта: впереди только долгое падение и мучительная смерть. Шейн печатал и удалял сообщения. Все они казались ему какими-то не такими. В конце концов написал короткое: видел, как ты? Илья ответил через двадцать минут голосовым сообщением: « Всё окей. Мы облажались, но красиво. Могло быть хуже. Теперь тебе будет скучно выигрывать свой Кубок без меня, давай честно. Считай, я великодушно уступил. Решил дать Вояджерам шанс почувствовать себя крутыми. Не благодари. Хотя нет, можешь потом мне отсосать. Люблю тебя. » Шейн прослушал сообщение дважды – в основном ради люблю тебя – Но так и не понял, как Илья чувствует себя на самом деле. Ключица периодически напоминала о себе ноющей болью. Врач рекомендовал покой и никаких нагрузок. Тренер без особого энтузиазма был вынужден отстранить Шейна от игр на это время. Никто не хотел, чтобы лучший игрок лиги развалился окончательно. Три недели, когда Монреаль всё ещё в плей-офф, звучало как приговор. Зато теперь Шейн Холландер спокойно начинает утро в своей квартире, без необходимости мчаться на тренировку, пока его лучший соперник Илья Розанов готовит ему «сраный» смузи. – Сколько протеина? – спросил Илья, когда Шейн присоединился к нему на кухне. – Одна мерная ложка, пожалуйста. Илья хмыкнул, зачерпнул ложку и высыпал порошок в блендер. Пару грамм просыпалось мимо. Шейн наблюдал за этим краем глаза и, скрипя зубами, подавил в себе порыв схватиться за тряпку. Илья ненавидел, когда Шейн убирался за ним. Илья нажал кнопку. Блендер взревел, и он отпрыгнул от него, точно испугавшись, что тот взорвётся. Шейн усмехнулся. Когда шум стих, Илья налил большой стакан и сдвинул в сторону Шейна с наигранно брезгливым выражением лица. – Твоя отрава. – Спасибо. Шейн привык жить по расписанию с самого раннего детства. К тому, что каждая минута его жизни расписана, утверждена и согласована с тренерским штабом и диетологом. Он любил это. Порядок давал опору. Илья в его жизни был единственным исключением из этого правила. На самом деле, Илья был исключением из всех его правил. Первые три дня их неожиданного воссоединения Шейн пытался сохранять режим. Просыпался в шесть, делал лёгкую разминку (с поправкой на ключицу), завтракал, садился смотреть записи игр. На четвёртый день Шейн сдался. Он всё ещё просыпался в шесть, но теперь просто лежал и смотрел, как Илья спит, развалившись на полкровати, с чуть приоткрытым ртом. Иногда он что-то бормотал во сне по-русски. Шейн понимал лишь отдельные слова. К семи Илья обычно двигался к нему ближе, во сне ища тепло, и Шейн обнимал его здоровой рукой. В одиннадцать они завтракали. Шейн своим смузи, Илья кофе и тем, что Шейн категорически отказывался называть завтраком. – Это чипсы, – сказал он, глядя, как Илья достает из ящика большую красную пачку. – Мультизлаковые. – Там написано картофельные. – Мультизлаковые и картофельные. Это суперфуд. – Нет, это джангфуд. Суперфуд это, например, киноа. – К-и-н-о-а, – повторил Илья по буквам, – давай использовать его как стоп-слово? Шейн вздохнул и сделал глоток своего смузи. На вкус редкостная гадость. Илья сидел напротив, подперев щеку рукой, и залипал в телефон. Солнечный свет ложился на стол золотыми полосами. Одна из них медленно переползла на лицо Ильи, отчего тот чуть сощурился. Волосы у него всё ещё были растрёпаны после сна, кудряшки торчали в разные стороны. Русые, светлые ближе к вискам, на арене под софитами они отливали холодным пеплом. А здесь, на солнце они казались почти медовыми. Солнце цеплялось за его кожу, за изгиб шеи, за родинку на щеке. Шейн смотрел, как свет колышется на его прядях, делая их на вид шелковистыми и рассыпчатыми. Ему захотелось протянуть руку и провести по ним пальцами. Собственно… А почему бы ему так не сделать? Шейн оставил стакан и протянул к нему руку. Илья оторвал взгляд от телефона, вопросительно посмотрел на него, но только до тех пор, пока пальцы Шейна не коснулись его волос. Илья медленно выдохнул и, закрыв глаза, чуть склонил голову набок, как большой и ленивый кошак, подставляясь ласке. Шейн гладил его по голове, перебирал кудри, наматывал на пальцы мягкие завитки и распутывал обратно. Провёл пальцами вниз, вдоль виска, по скуле. Большим пальцем очертил кайму губ. Илья чуть приоткрыл рот, и Шейн задержал подушечку на нижней губе. Там, в самом уголку, он заметил две маленькие крошки от чипсов. Смахнул их. Илья открыл глаза. – Крошки, – оправдался Шейн. – Господи, ты такой романтичный. Некоторые время они ели молча, пока Илья вдруг не спросил: – Слушай… – М? – Как называется та штука? Для зубов. Шейн моргнул. – Зубная щётка? – А. Щётка. – Ты забыл, как будет щётка? Так вот почему он так на неё пялился в ванной. Шейн рассмеялся и тут же заткнулся. Потому что на губах Ильи не проскочило ни тени улыбки. Наоборот его лицо вмиг сделалось серьёзным. Щёки Шейна залились румянцем стыда от собственной глупости. Он мысленно дал себе затрещину. Английский не был для Ильи родным, и Шейн не имел никакого права смеяться над тем, кто годами жил, общался, давал интервью на чужом языке, порой даже лучше, чем половина родившихся здесь. – Прости, я… – Всё нормально. – Нет, я – идиот. – Шейн, расслабься. Всё нормально. Какое тут нормально, Илья даже не стал подшучивать над его «я–идиот». Что-нибудь вроде: «я в курсе» или «хорошо, что ты это понимаешь». – Скажи, как будет щётка по-русски. Губы Ильи вытянулись. – Щётка. Теперь Шейну точно было не до смеха. – Сч…чч…тка. Илья едва заметно, но всё-таки улыбнулся. – Почти.

🏒🏒🏒

Казалось бы, следовать щадящему режиму, предписанному доктором, должно быть легко. Только Шейн не учёл одну простую вещь: Илью. Илья был везде. На кухне, когда Шейн пытался приготовить ужин. Подкрадывался со спины, обнимал, утыкался носом в шею, и через пять минут ужином становился сам Шейн. В душе. На диване. У окна. На столе. Так что да, они трахались. Много. И это совершенно точно противоречило врачебным рекомендациям о полном покое. – Ты – лузер. Илья включил свою стрелялку, сунул Шейну второй джойстик. Шейн понятия не имел, как в это играть, поэтому просто нажимал случайные кнопки. Его персонаж закономерно погибал каждые пять минут. – Я первый в рейтинге НХЛ. Это для тебя лузер? Илья хмыкнул и окинул Шейна долгим взглядом. От одного только этого взгляда у Шейна внутри всё сжалось. – У меня больше очков по голам. – Это не считается. – Считается. Я лучший, ты второй. Лузер. – У нас разница в три гола. Я догоню. – Не догонишь. Конечно, догонит. У Ильи больше не будет возможности вернуться в этом сезоне, в то время как Шейн начнёт играть всего через две недели. Но говорить этого вслух он не стал. – Нечего сказать, лузер? – Отстань, Розанов. – Отстааань, Рооозанов, – прохныкал Илья, имитируя голосом плачущего мальчишку. Он отложил джойстик в сторону. Шейн даже не увидел куда, потому что всё его внимание было приковано к Илье. К тому, как он придвинулся ближе, положил ладони ему на грудь. – Ты, кажется, не понял, что значит отстань. – О прости, – выдохнул Илья ему прямо в губы, – я услышал «отсосать». Он прижался ртом к его шее. Своими горячими губами водил по коже, выжигая дорожку из жарких, влажных поцелуев. Шейн шумно выдохнул и наклонился, подаваясь навстречу. Как же ему нравилось, когда Илья целовал его шею! Особенно когда язык щекотал то место под ухом, и горячее дыхание, казалось, проникало прямо в мозг. И мурашки разбегались по всему телу, поднимая волну удовольствия и унося её в низ живота. И, господи, это была всего лишь шея… Одна рука Ильи запуталась в волосах Шейна, слегка сжимая их, другая нетерпеливо забралась под футболку. Шейн задышал чаще, в гостиной стало невыносимо душно. Голодный до большего Илья сполз с дивана на колени. Пальцы вцепились в подол футболки Шейна и рванули вверх, комкая ткань у него под мышками, оголяя живот, грудь, ребра. Никто не озаботился, чтобы снять её до конца. Илья, потому что тут же впился губами в выступающую подвздошную косточку, всасывая нежную кожу. Языком прочерчивал извилистые линии по напряжённому прессу, нырял в ложбинку между мышцами, покусывал, втягивал. Шейн, потому что… потому что налившийся член, уже влажный от выступившей смазки, не давал думать ни о чём другом. В голове Шейна творился настоящий кавардак. Мысли путались, разбивались на осколки и тонули в горячей, тягучей волне, которая поднималась от низа живота и затапливала всё сознание. – Илья… Илья, пожалуйста… Шейн сглотнул, запрокидывая голову и глядя в потолок невидящим взглядом. Там кружились тени от бликов телевизора, и Шейну казалось, что он и сам кружится. – Ну давай, малыш, скажи, – с лёгкой хрипотцой сказал Илья, проводя языком по нижней линии пресса, почти касаясь резинки штанов. – Хочешь, чтобы я взял тебя в рот? Чтобы я отсосал тебе так, как ты любишь? Слова Ильи вливались прямо в кровь, заставляя член дёрнуться, выдавить ещё одну прозрачную каплю, которая медленно стекла по головке. – Очень хочу, пожалуйста. Илья хмыкнул прямо в кожу живота, отчего по всему телу Шейна прошла вибрация. И наконец, наконец, наконец! Пальцы Ильи зацепились за резинку штанов. Шейн приподнял бёдра, вдвоём они справились в одно движение. Штаны вместе с боксерами полетели вниз, спутываясь где-то у щиколоток, открывая взгляду и губам Ильи то, чего они оба так жаждали. Член Шейна вырвался наружу. Тяжёлый, багровый, блестящий, с набухшей головкой, с которой тянулась тонкая нить смазки. – Смотри, какой ты мокрый… весь течёшь для меня, да? Илья обхватил ствол у основания, чуть сжал, а потом наклонился и провёл языком по всей длине – от самых яиц до щели, собирая вкус на кончик языка. – Д-да… – Как же тебя возбуждает, когда я называю тебя лузером. – Отъебись… Илья его, к счастью, не послушал. Вместо того чтобы отъебаться, его губы плотно сомкнулись вокруг головки. Шейн вцепился в диван. Илья не дал ему опомниться и, распахнув рот, сразу глубоко заглотил. Нос упёрся в низ живота, горло сжималось вокруг головки сильными, пульсирующими глотками. Слюна, не успевая проглатываться, стекала по подбородку Ильи, из-за которой каждый толчок головы Ильи сопровождался мокрым, чавкающим звуком. Шейн чувствовал, как его член исчезает целиком в этом горячем, тесном пространстве, и это сводило с ума. Помимо этого, сознание мутилось от самого прекрасного в его жизни вида. Шейн смотрел на Илью и просто терял голову от красоты. Конечно, Илья был красив всегда. Но именно сейчас он был невыносимо, запредельно красив. И при этом такая откровенная, бесстыжая похоть. Как он сам насаживается, как глотает с низким, довольным стоном, как его собственный член напряжённо топорщится в штанах. Шейн со стоном кончил. Илья медленно выпустил его член, облизнулся и забрался обратно на диван. Не говоря ни слова, он повалил Шейна на спину, обессиленного и всё ещё дрожащего. Их губы встретились в жадном поцелуе. Если бы не ключица, которая сейчас напоминала о себе тупой ноющей тягой под лопаткой, Шейн бы сказал, что абсолютно и безоговорочно счастлив. На экране телевизора мигала надпись «Game Over»

🏒🏒🏒

Ночью Шейн проснулся от того, что Илья сильно ворочался. Обычно Илья спал как убитый, но последние дни часто метался и говорил во сне. Шейн думал, что это из-за вылета из плей-оффа, хоть Илья и уверял, что всё нормально. Неожиданно он едва не подскочил над кроватью, всё его тело дёрнулось, словно по нему пустили электрический разряд, и Илья, проснувшись, резко сел. – Илья? – Тяжело дышав, Илья повернул голову. В комнате не горел свет, а на окнах висели блэкаут шторы. Шейн не видел его лица, только смутные очертания. – Кошмар приснился? Илья ничего не ответил. – Эй, – Шейн осторожно коснулся его плеча. Мышцы под ладонью были напряжены как сжатые пружинки. – Что с тобой? Илья помотал головой. Чуть влажные кудри упали ему на глаза. Шейн подался вперёд, смахнул его волосы. Взгляд Ильи был расфокусированный и каким-то остекленевшим. – Приснилось что-то? – повторил Шейн – Нет. Просто… не помню, где я. Шейн почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Ты…дома. В Оттаве. В нашей квартире. Илья смотрел на Шейна, и в его глазах медленно, очень медленно появлялось узнавание. Как будто он всплывал на поверхность из глубокой, мутной воды. – Пиздец. Да, точно. Шейн притянул его к себе и увлёк за собой. Илья уткнулся лицом ему в грудь, и вскоре заснул. Шейн положил ладонь ему на затылок и гладил его по голове, казалось, бесконечно долго. Может всю ночь? На утро Шейн чувствовал себя совсем не выспавшимся. Больше этот ночной эпизод они не вспоминали. Шейн списал всё на стресс. Нарушение сна среди хоккеистов не редкое явление. Бесконечные перелёты, смена часовых поясов, постоянные физические нагрузки. Да и любой, не только хоккеист, может проснуться среди ночи дезориентированным. И всё же Шейн задумался о том, как бы между делом, намекнуть Илье, чтобы он ещё раз показался врачу. Просто так, на всякий случай. Илья, скорее всего, отмахнётся. Скажет, что после падения его уже проверяли и что Шейн зануда. Поэтому Шейн заранее подбирал контраргументы. Вечером к ним должна была прийти Юна. Илья с гордостью сообщил, что попросил её купить шоколадное мороженое. Шейн решил заранее его не расстраивать: в этот раз мама пообещала соблюдать правила его диеты. Илья ныл об этом мороженом весь ужин. И после ужина. И после того как Шейн, запыхавшийся и потный, кончивший дважды, лежал на животе, лицом в подушку, и даже пальцем не мог пошевелить. – Сходи уже за своим мороженным, – прохрипел Шейн, когда Илья после душа вернулся в спальню. Кровать прогнулась под его весом. Илья рухнул на него сверху, бугорок его трусов упёрся Шейну в задницу, и уставшее тело напряглось от лёгкой боли и ещё большего предвкушения. Потому что несмотря на всю усталость и тотальное опустошение, которое сейчас Шейн ощущал даже в костях, словно те стали мягкими и хрупкими, чёртовому русскому засранцу потребовалось бы не так много времени, чтобы снова его завести. – Неужели? – прошептал Илья над его ухом с наглой ухмылкой в голосе. – Ты разрешаешь мне купить в этот храм микро-зелени и шпината мороженное? Это потому что я хорошенько тебя оттрахал? В подтверждении своих слов Илья толкнулся бёдрами вперёд. Шейн коротко всхлипнул и пробурчал: – Вали уже, Розанов. Илья хмыкнул, смачно впился в него поцелуем, в котором больше языка, чем губ. Шейн услышал, как хлопнула входная дверь. Тело сладко ныло, в голове стоял приятный гул. Шейн хотел дождаться, пока Илья вернётся, но не смог. Бессонная ночь и потрясающий секс взяли своё. Он проснулся под утро, на час раньше своего привычного времени подъёма. На электронных часах мигали «пять» и два «ноля». Кровать рядом была пустой. Простыня холодная. Шейн резко поднялся. – Илья? – позвал он. В кухне – пусто. В гостиной – пусто. В ванной… пусто. Телефон Ильи лежал на тумбочке в спальне. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом застучало с такой бешеной скоростью, что Шейн решил, что у него начинается инфаркт. Горло сковало стальным зажимом паники. Он мог пойти бегать. Онмогпойтибегатьонмогпойтибегатьонмогпойтибегать… Повторяя это как мантру, Шейн одевался так быстро, как никогда в жизни. Бегать. В пять утра. Без телефона. Снаружи дул холодный, промозглый ветер, подбрасывая в воздух редкие остатки снега. Город ещё не пришёл в движение, лишь изредка по дорогам проезжали машины. Тротуары и вовсе были безлюдны. Шейн добежал до ближайшего круглосуточного супермаркета. Если Илья и пошёл куда-то за мороженным, то только туда: остальные магазины закрывались в десять. – Вы не видели ночью, – Шейн налетел на кассовую стойку. Миниатюрная девчушка в зелёной форме уставилось на него выпученными глазами. – Мужчину, высокий. Светлые волосы. Говорит с русским акцентом? – Да я… – наверняка, работница узнала Шейна, говорила она запинаясь, – только заступила на смену. Ветер усилился. Ноги несли Шейна по пустым утренним улицам, мимо закрытых кафе и тёмных витрин. В голове было слишком много всего и одновременно ничего – белый шум. Сейчас плюс два. Илья был в футболке, в которой ложился спать. Он вышел без телефона. Скорее всего без куртки. Шейн не проверил, висит ли она в прихожей. Шейн вообще ничего не проверил! Какой же он бесполезный! Паника накрыла новой удушающей волной. Колени подкосились, Шейн прислонился к стене магазина, хватая ртом воздух. Руки тряслись так, что он еле вытащил телефон. – Шейн? – голос мамы был хриплым от сна. – Ты чего в такую рань? – Илья пропал. Его нигде нет. Я…я не знаю… – Шейн, Шейн! – Голос Юны стал твёрже. – Успокойся. Что значит пропал? – Ушёл ночью и не вернулся. Я заснул…не видел…его нигде нет… – Где ты? – Ищу его. – Хорошо. Хорошо, Шейн. Послушай меня. Может он просто вышел утром, пока ты спал, за кофе или… – Мама, он ушёл ночью. И не вернулся. – Хорошо, – повторила Юна. – Хорошо. А телефон он взял? – Нет. – Кошелёк? Шейн это тоже не проверил! Глупо! Как же глупо! – Не знаю. – Он мог пойти к кому-то из ребят из команды, к другу, может, вы поругались, и он… – Мы не ругались! – Ладно. Тогда… – она заговорила медленнее, размышляя вслух. – Тогда нужно обзвонить больницы. Может, ему стало плохо? Или… – Юна осеклась, но Шейн уже понял, к чему она клонит. – Или ночью на него могли напасть. Шейн очень чётко представил: Илья один, в темноте, кто-то сзади, ударил его по голове, кровь брызнула на снег… – Я не думал… не думал об этом… – Не думал? Шейн, я…я не понимаю. Что ещё с ним могло случиться? Шейн вытер лицо рукавом, укрываясь от порыва ветра. – Он… он вчера ночью… он не помнил, где он. Он забывает вещи. Я думаю… с ним что-то не так. Что-то происходит. Уже какое-то время. Я боюсь, мам. Я боюсь, что…я не знаю… – Так. Я сейчас позвоню своим знакомым в полиции. У меня есть контакты в местном отделении, они помогут быстро проверить камеры и объявить розыск. А ты позвони вашему пиар-агенту. Она знает всех в лиге, может сразу проверить, не обращался ли кто-то в клуб, не звонил ли Илья кому-то из команды. Может, он у кого-то из ребят. Пусть она выяснит всё тихо, без прессы. И ещё, если вдруг новости просочатся, предупреди, что она должна быть готова. Новости. Какие к чёрту новости! Шейн зажмурился. Прекратить! Прекратить паниковать и начать наконец думать! Дезориентированный…куда бы пошёл Илья? Водитель такси попался молчаливый – единственное хорошее, что случилось за эти полчаса. Шейн всматривался в пролетающий мимо пустынный город. Из-за поворота вот-вот должна была показаться ледовая арена. – Стоп! – крикнул Шейн и сунул водителю смятую купюру, – Подождите здесь, не уезжайте. На автобусной остановке, всего в ста метрах от главного входа, ссутулившись в одной чёрной толстовке с капюшоном сидел Илья. Шейн не заметил, как преодолел эти сто метров. – Илья! Он поднял голову. Посмотрел на него. Секунда. Две. – Холландер? Шейн рухнул на колени перед ним прямо на холодный асфальт, схватил в охапку, прижал к себе, наплевав, что кто-то может их увидеть. Илья был ледяным. Шейн так много хотел сказать. Ты напугал меня так, как меня никто никогда не пугал. Я не мог дышать. Я думал о том, что тебя могли найти мёртвым где-нибудь под мостом, и я больше не хочу никогда, никогда думать об этом! – Ты замёрз. – Я шёл на тренировку. – У тебя нет сейчас тренировок. Ваша команда вылетела из плей-офф. – Вылетела? – Тебе нужно к врачу. Шейн уже знал, что если услышит «нет», он возьмёт его за шкирку и потащит в больницу насильно.

💔💔💔

Шейн ненавидел ждать. Всю свою карьеру он был вынужден ждать – смены на льду, восстановление после травм. Но конкретно это ожидание выедало его изнутри. Илье поставили капельницу. МРТ сделали час назад, результатов ещё не было. Шейн пытался заполнить тишину разговорами о самых глупых вещах, о предстоящем сезоне, о том, как они поедут летом в коттедж. Илья молчал. – Ты голодный? – спросил Шейн. – Нет. – Там автомат в коридоре, я видел… – Шейн. – Шейну не понравилось, как Илья произнёс его имя. – Если это то, о чём я думаю... – О чём ты думаешь? – Ты же сам понимаешь. Шейн покачал головой. – Нет. Нет, это невозможно. – Это генетическая херня. Мой отец начал забывать названия предметов, когда ему было пятьдесят. – Тебе двадцать восемь. – Ранняя форма? – Нет, – выдохнул Шейн. – Нет, Илья, ты не знаешь. Это может быть что угодно. Сотрясение, стресс, витаминов не хватает из-за этой гадости, которую ты ешь… – Шейн. – …ты же падал, я видел повтор, это могло быть сотрясение, врачи говорят, что последствия могут быть разными… – Шейн. – …нельзя просто взять и поставить себе диагноз, ты не врач, ты не можешь знать, мы должны подождать результаты… – Шейн! Шейн почувствовал удар под дых, словно в него снова врезались на льду. Чёрное, густое отчаяние затопило грудь. Илья, его Илья, с его несносным характером, с его улыбкой, с его тёплыми руками, может просто… исчезнуть. Забыть его имя. Забыть их историю. Забыть, как они ругались, мирились, любили. Шейн представил этот пустой взгляд, чужой человек в знакомом теле. Представил мир без Ильи... Перед глазами поплыло. – Посчёл нахуй. Брови Илья взметнулись вверх. – Чего? – Пошёл нахуй Альцгеймер. – Шейн взял его за руку. – Мы справимся. Илья долго смотрел на него. – Шейн, – сказал он наконец, и в голосе его была такая бережная и нежная серьёзность, с которой говорят с детьми, когда нужно объяснить им нечто очень важное. – Ты не понимаешь, что это такое. Я видел, что происходило с моим отцом. Он бил посуду, когда не мог вспомнить, как пользоваться микроволновкой. Кричал на брата, что он вор, потому что взял ключи от машины, которой у него никогда и не было. Однажды он запер сиделку в ванной и не открывал дверь три часа, думал, что она хочет его убить. Это знаешь ли, не какая-то романтическая болезнь, типа как в том фильме с Гослингом. Шейн ответил только: – Я люблю тебя. – Я знаю. – Нет, видимо, не знаешь! Я люблю тебя. Что бы там ни было в этих результатах, мы со всем справимся, понял, ты, засранец! Илья подарил ему грустную улыбку. – Ты же у нас фанат медицины. Неужели не знаешь, что Альцгеймер неизлечим? Шейн всхлипнул и наконец по-настоящему разрыдался. Навзрыд, спрятав лицо в шею Ильи. Илья обнял его, рука скользила по спине вниз, вверх, кругами, успокаивая. Шейну стало стыдно: не его нужно успокаивать. Не он лежит на больничной койке. Илья подцепил его подбородок. Шейн поднял голову и сам потянулся к его губам. Поцелуй вышел солёным и мокрым. Илья отстранился, прижался лбом к его лбу. – Я тебя люблю. Я очень тебя люблю. Ты даже не представляешь, как сильно. Ты – всё, что у меня осталось. Ты и есть мой дом. Мне страшно…страшно, что я могу это забыть. Шейн схватил лицо Ильи обеими ладонями и начал повторять: – Люблю… люблю тебя… люблю… И целовал его между каждым «люблю» – в губы, в щёку, в висок, в уголок глаза, в шею, куда только дотягивался. Если доктор и заметил их переплетённые руки, то виду не подал. Илья попросил Шейна держать его за руку, когда будут зачитывать диагноз, а Шейн уже был в том состоянии, что скандал на почве их ориентации и отношений казался каплей в море. – Господин Розанов. – Доктор открыл планшет. – Мы получили результаты МРТ и ваших анализов. Хотите, чтобы кто-то вышел, пока мы разговариваем? – Нет, – ответил Илья. Шейн почувствовал, как его пальцы сжались крепче. Он сжал в ответ. Доктор кивнул. – Хорошо. Тогда начну с самого для вас важного: МРТ не показало признаков нейродегенеративных изменений, характерных для болезни Альцгеймера или других деменций. У Шейна точно гора упала с плеч. Он уже был готов броситься к Илье в объятья, но доктор ещё не закончил. – Ваш страх понятен, учитывая семейную историю. Однако симптомы реальны, – продолжил доктор. – И они не спровоцированы вашей тревожностью. У вас посткоммоционный синдром. Это состояние после множественных сотрясений мозга. Вы – хоккеист. Я, кстати, большой фанат Кентавров. Кхм. Извините. Собственно…За карьеру у вас было как минимум пять задокументированных сотрясений. И это только задокументированных. Сколько было реальных, вы мне, наверное, сами точно не скажете. Накопленный эффект, это как хроническая травма мозга. Ранние признаки того, что мы называем хронической травматической энцефалопатией. Из симптомов: проблемы с концентрацией, забывчивость, дезориентация в пространстве и времени. У вас это проявляется именно так. Многие игроки из-за этого завершают карьеру. – Это лечится? – спросил Шейн. – Полностью – нет. Накопленный ущерб от множественных сотрясений не исчезает. Но симптомы можно значительно уменьшить. Покой, реабилитация, наблюдение невролога, полное исключение контактных нагрузок. При правильном подходе качество жизни может быть очень хорошим. Это не приговор. – Но хоккей, – тихо сказал Илья. – Это вам предстоит решить с вашим клубом. Но вы должны понимать: ещё одно серьёзное сотрясение при вашей текущей картине и нам предстоит совсем другой разговор. Помимо невролога я направлю вас к психиатру. – Это ещё зачем? – Ваш страх перед Альцгеймером сам по себе может усиливать симптомы. – Ладно, док, давайте ещё раз, а то я не уверен, что понял все эти умные английские слова. Моя башка реально сломана, но не так, как у отца? – Ваша башка, – доктор позволил себе лёгкую улыбку, – реально натерпелась за эти годы. И если вы продолжите играть как прежде, симптомы будут прогрессировать. Мне жаль, господин Розанов. В любом случае вам предстоит непростой выбор. Когда доктор вышел из палаты, Илья повернулся к Шейну. – Ты слышал? Это не оно. – Я слышал. – Я не буду как отец. – Не будешь. Илья откинулся на подушку и уставился в потолок. Шейн смотрел на него и ждал, когда же до него дойдёт. Когда Илья осознает всё, что сказал доктор. Что карьера, которую он строил всю жизнь, скорее всего, закончена. Шейн уже прикидывал, как будет поддерживать Илью, какие слова подбирать. Как убедить, что жизнь на этом не закончится. Как заставить не ненавидеть себя. Илья повернул голову. Посмотрел на Шейна. И улыбнулся. Шейн не знал людей, кто улыбался бы красивее. Он смотрел на Илью и думал, совершенно некстати, что за все годы рядом с этим человеком – на льду, против него, с ним – Шейн так и не привык к лучезарному сиянию его глаз. И, наверное, уже не привыкнет. Так и будет сердце замирать каждый раз как в первый.