С замершим сердцем

Шейн вёл ежедневники с одиннадцати лет. Все его планы сначала сакрально записывались на бумагу – тренировки, соревнования, режим сна, пищевой дневник, встречи с родителями – а затем с появлением смартфонов вбивались в специальную программу. Время не стояло на месте, и цифровые гиганты подарили человечеству приложения, которые синхронизировались со всеми девайсами одновременно: напоминание о перелёте, занесённое в телефон, в нужную минуту всплывало уже на экране умных часов. Шейн был в восторге от того, каким управляемым становился мир. Словом, Шейн планировал всё. Если что-то можно было внести в таблицу, оно туда вносилось. В графе сегодняшнего дня стояло только: «10:00, Илья». – Я похож на хулигана. Голос Ильи выдернул его из оцепенения, Шейн оторвал взгляд от телефона. – Хулигана? – Футбольный фанат. Разве в английском нет такого слова? Медсестра побрила голову Ильи где-то час назад. Без сожаления провела машинкой по светлым кудряшкам, которые Шейн так любил перебирать пальцами. Без волос Илья выглядел непривычно уязвимым. Казалось бы, он никак не изменился: высокие скулы, волевой подбородок, по всем канонам жанра выбритый ёжик должен был превратить его в образец брутальности. Как будто Илья и так не был ходячей рекламой мужского белья. Только Шейн никак не мог заставить себя посмотреть на него. – Тебе не нравится? Моя причёска. Шейну не нравилась причина, по которой эта причёска вообще появилась. – Мне нравились твои волосы. – Господи, это прозвучало очень по-мудачески! – То есть…так тоже хорошо. Просто… – Расслабься, Шейн, это волосы. Они отрастут. Что ты читаешь? Шейн убрал телефон в карман и наконец посмотрел на Илью. Тот уже сменил свою одежду на больничный синий халат. – Ничего. – Ага, – Илья откинулся на подушку, закинув руки за голову. Халат явно был ему коротковат: ткань гармошкой собралась на груди. – А я думаю, ты гуглишь медицинские статьи. – Нет. На самом деле, Шейн нагуглил все возможные статьи ещё неделю назад, когда доктор впервые произнёс словосочетание «хроническая субдуральная гематома». Она появляется из-за травм. Кровь скапливается между твёрдой и паутинной мозговой оболочкой (Шейн выучил все эти названия). Маленькие кровоизлияния могут возникать после ударов и падений – то есть всего, чем являлся хоккей. В какой-то момент крови становится достаточно, чтобы начать давить на мозг. – Да ладно тебе. Расскажи, что вычитал. – Нет, – повторил Шейн. – Почему? Мне же интересно. – Илья. – Что? – В голосе Ильи не было ничего, кроме искреннего любопытства, и это раздражало Шейна больше всего. – Это же моя голова. Имею право знать подробности. – Ты уже знаешь подробности. Доктор тебе объяснял. – Знаешь, я не то чтобы много чего понял, – Губы Ильи растянулись в похабной ухмылке, – Особенно когда он начал говорить про какую-то дырку. Шутит… Он ещё, блядь, шутит! – Про дырку в твоём черепе, придурок! Шейн пересёк комнату и заперся в смеженной с палатой ванной. Выкрутив кран, он стоял, глядя, как вода разбивается о фарфор. Затем, словно в каком-то оцепенении, Шейн протянул руку к диспенсеру с жидким мылом. Белая мягкая масса плюхнулась в ладонь, и он принялся растирать её между пальцами. В черепе Ильи просверлят небольшое отверстие. Хирург введёт дренаж и удалит скопившуюся жидкость. Шейн смыл мыло и снова надавил на дозатор. Доктор всё подробно объяснил. Дома Шейн перепроверил ещё раз: риск – минимальный. Из ста пациентов девяносто семь выписываются без осложнений. Хирург, который будет оперировать Илью, делает такие операции дважды в неделю последние пятнадцать лет.  Но Шейн намыливал руки уже в третий раз. Потому что всё это абстрактная статистика, а всего через час человеку, которого он любит больше всего на свете, проделают в голове дырку. Шейн ненавидел себя за то, как много катастрофических сценариев он мог придумать за считанные секунды. Шейн глубоко вздохнул. Но Илье нужна эта операция. Конечно, она не вылечит его, посткоммоционный синдром никуда не исчезнет, но доктор пообещал, что его состояние улучшится: память и концентрация станут чуть лучше, головные боли – о которых Шейн, к слову, понятия не имел, Илья никогда ни на что не жаловался, – исчезнут. И прямо сейчас Илья лежит на больничной койке и наверняка боится до чёртиков, пряча страх за своими дурацкими шуточками. Кто бы не боялся, когда тебе в голову лезут с инструментами? Шейн посмотрел на свои руки. Чистые. И такие бесполезные. Зачем он вообще их мыл? – Прости, я… – начал Шейн, выйдя из ванной, но Илья не дал ему договорить до конца. – Хватит, иди сюда. Шейн подсел к нему на кровать. Илья полусидел, опираясь спиной на поднятое изголовье, в этом нелепом больничном халате, с бритой головой, и всё равно был самым красивым человеком, которого Шейн когда-либо видел. – Тебе идёт. Причёска. Илья фыркнул. – Брось, я практически лысый. Шейн коснулся коротко остриженных волосков. Машинка оставила миллиметровый пушок, который колол ладонь, но при этом на ощупь был таким мягким. – Сексуальный лысый. Шейн перенёс руку на его щёку, очерчивая костяшками скулу. – Шейн. – М? – Помнишь, я рассказывал о мисс Джейни? – Твой психиатр? Шейн сомневался, что такое странное обращение к врачу – мисс Джейни – приемлемо. Но речь шла об Илье, а Илье были столь же естественны неприемлемые вещи, как Шейну составление таблиц. – Она не только психиатр, но ещё и психотерапевт. Это те, кто с тобой болтает обо всяких трудностях. – Да, я знаю, кто такие психотерапевты. Почему ты об этом говоришь? – Хочу, чтобы ты с ней поболтал о своих трудностях. Шейн одёрнул руку. – Серьёзно? – Она хорошая, правда. И всё равно тебе, пока меня оперируют, будет нечем заняться. О, Шейн совершенно точно так не думал. Считать минуты, представлять, как Илье сверлят череп, как что-то идёт не так. Вполне конкретные и требующие усилий занятия. – Вряд ли у неё будет время для меня. Обычно к таким специалистам записываются намного заранее. – Будет. Шейн взглянул на Илью и понял: решение уже принято, он просто ждал подходящего момента. – Ты договорился с ней? – Неделю назад, когда ходил на приём. – Ты… – выдохнул Шейн, не находя слов. – Ты невозможен. Илья, какого хрена? – Слушай, она работает с близкими пациентов. Ты – мой близкий. Я не хочу, чтобы ты несколько часов один сидел в коридоре и накручивал себя. Илье ложиться на операционный стол, а он… Шейн всегда думал, что знает, что такое любовь. Перед глазами у него была хорошая модель семьи, родители, которые вместе уже тридцать лет, которые уважали и поддерживали друг друга. Шейн наблюдал за ними и сложил в голове что-то вроде определения: любовь как надёжная конструкция. Как хорошо выстроенная система. Это было хорошее, жизненное определение. Просто оно не совпадало с тем, что происходило с Шейном прямо сейчас. То, что он чувствовал, не укладывалось ни в какое определение. Слишком много, слишком интенсивно, слишком, слишком, слишком, слишком… – Ладно. Поговорю с ней. Илья улыбнулся и потянулся к нему. Шейн встретил на полпути, ловя его поцелуй. Илья скользнул пальцами по щеке Шейна, большим пальцем провёл по его нижней губе, когда они на миг отстранились, а потом снова притянул к себе. – Всё будет хорошо. Я проснусь. Ты будешь рядом. А потом мы пойдём домой. Шейн лишь кивнул. Сказать бы он ничего не смог.

***

Кабинет мисс Джейни находился на седьмом этаже. Возле двери висела табличка: «доктор Джейни Мерсер, психотерапевт». Шейн в нерешительности замер, но всё же заставил себя постучать. – Войдите! Внутри оказалось не по-больничному уютно. На полу был расстелен бежевый ковёр, вместо кушетки – диван. За столом сидела женщина с виду чуть старше его мамы. Короткие чёрные волосы едва заметно тронула седина. Она подняла голову, посмотрела на Шейна и улыбнулась. Тёплые карие глаза спрятались за стёклами очков. – Мистер Холландер? Заходите, пожалуйста. – Шейн шагнул внутрь и понял, что не знает, куда ему сесть. – Можете присесть на диван. Диван оказался мягким. Слишком мягким, задница Шейна сразу провалилась глубже, чем он рассчитывал, и некоторое время Шейн потратил на то, чтобы найти позу, в которой не чувствовал бы себя совсем уж нелепо. Доктор Мерсер пересела в кресло напротив. – Меня зовут Джейни. Илья говорил о вас. Шейн попытался разрядить обстановку: – Хорошее? – Только хорошее, – заверила его Джейни. – Он сказал, что вы его близкий друг и очень переживаете за него. Близкий друг. Ну да. Она не могла не догадаться, подумал Шейн. Никто не просит друга пойти к психотерапевту в день своей операции. Илья, при всём его умении держать лицо, не был особенно искусен во лжи, когда дело касалось вещей, которые были для него важны. – Как вы? Странный вопрос, учитывая все вводные данные. – Нормально. Наверное. – Операция Ильи уже началась? – Да. Доктор Мерсер кивнула. – Вы хотите поговорить о нём? Или о себе? – Честно говоря, я вообще не знаю, зачем я здесь. Илья сказал, что вы работаете с… – Шейн запнулся, – с близкими пациентов. – Да. С семьями, партнёрами. Вряд ли она что-то имела в виду, но Шейна всё равно кольнуло слово «партнёры». – Я его друг, – вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать. – Мы друзья. Лицо доктора Мерсер осталось беспристрастным. – Друзья тоже могут переживать. – Она сказала это так спокойно, что Шейн растерялся. – Вы оба играете в хоккей, верно? – Да. – Иногда люди, которые работают в том же поле переживают такие травмы особенно остро, потому что понимают: подобное может случиться и с ними. Это то, что происходит с вами? Шейн слегка нахмурился. – Нет. То есть да, я думал об этом. Любой может пострадать, это часть игры. Шейн замолчал и уставился на замысловатый узор ковра. – Но… – осторожно начала Мерсер, когда молчание затянулось, – это не главное? – Да. – Главное, что это случилось с ним? Шейн был готов подскочить к двери в тот же момент. Она точно всё поняла! А ведь он провёл в кабинете не больше пяти минут. Как же он безнадёжен. Шейн медленно выдохнул, всё ещё чувствуя напряжение в плечах, будто его тело приготовилось к удару, который так и не произошёл. – Да. Главное, что это случилось с ним. – Когда близкий человек оказывается в уязвимом положении, мы часто переживаем это сильнее, чем если бы речь шла о нас самих. «Близкий» уже прозвучало аккуратнее, без уточнений и попыток навесить ярлыки. Шейн почувствовал благодарность к ней за эту осторожность. Может, Илья был прав: мисс Джейни действительно была «хорошей». – Порой мне кажется, что я так переживаю, что даже его раздражаю. – Илью? – Да. – Вряд ли это так. Мистер Розанов делился со мной, что вы очень ему помогаете. Шейн усмехнулся. – Помогать – это делать что-то конкретное. В большинстве случаев я просто сижу рядом и беспокоюсь. Это не помощь, а обуза. – Илья вам так сказал? – Нет, конечно. Он никогда такого не скажет. – Тогда откуда берётся это чувство? Что ваше беспокойство – это обуза? Шейн задумался. Хороший вопрос. Илья никогда не жаловался. Наоборот – терпел, успокаивал, шутил. И всё равно внутри крутилась эта мысль. – Наверное, потому что я сам себя раздражаю, когда переживаю, – ответил он наконец. Джейни ничего не сказала. Тишина затянулась, и это магическим способом заставило Шейна добавить, хотя он и не хотел: – Если переживаю – значит, не помогаю. Я только делаю хуже. – Что именно вы имеете в виду под «делаю хуже»? – Он видит, что я в панике, и начинает беспокоиться за меня. Вместо того чтобы сосредоточиться на себе. – А вы часто впадаете в панику? Шейн снова уставился на ковёр. – Иногда. – Что тогда для вас «помогать»? Как вы можете помочь? – В этом и проблема: я никак не могу помочь. – Но продолжаете корить себя? Это довольно тяжёлая позиция. Получается, что вы берёте на себя ответственность за ситуацию, на которую никак не можете повлиять. – Я не беру ответственность за его диагноз или операцию. – Но вы, кажется, считаете, что должны правильно реагировать. Правильно переживать. Правильно поддерживать. И не дай бог, оказаться при этом обузой. Как по мне, это уже очень большая ответственность. Знаете, – продолжила доктор Мерсер, чуть откинувшись в кресле, – я много работаю с близкими пациентов. И очень часто эти люди чувствуют себя именно так, как вы описали: бесполезными. Они не могут лечить, не могут изменить диагноз, не могут ускорить восстановление. Но пациенты почти всегда замечают состояние тех, кто рядом. Даже когда сами находятся в тяжёлой ситуации. И когда близкий человек испытывает сильную тревогу, это может усиливать тревогу самого пациента. – Поэтому я и говорю, что делаю хуже. Доктор Мерсер покачала головой. – Не совсем. Никто не ожидает от людей идеальной невозмутимости. Больным, наоборот, чаще всего важно видеть, что они не безразличны. Но в такой ситуации очень легко попасть в замкнутый круг. Вы тревожитесь за него, он видит вашу тревогу, начинает тревожиться за вас. Вы видите его тревогу – тревожитесь ещё сильнее. – И как… как из него выйти? – Для начала – заметить, что это происходит. А потом – учиться различать, где ваша тревога, а где реальность. – Реальность? – Да. Где вы? Шейн удивлённо взметнул брови. – В вашем кабинете? – А Илья? – Ему делают операцию. – Он в опасности? Шейн сглотнул. – Операция всегда риск. – Это правда. Но это плановая, стандартная ситуация. По статистике… – Я знаю статистику. Доктор Мерсер ласково улыбнулась. – Это называется катастрофизация. Мозг под воздействием тревоги выбирает самый страшный сценарий и начинает его прокручивать. На самом деле, так ваш мозг пытается вас защитить. Он думает: если я прокручу все страшные сценарии, я буду готов. Если буду готов, смогу контролировать. Можете вспомнить свои мысли в такие моменты? Ощущения в теле? Шейн прислушался к себе. – Сердце колотится. Дышать тяжело. И мысли… бегут. Одна за одной. Что что-то пойдёт не так. Что он… Шейн не договорил. – Что он? – Что он не вернётся. – Шейн впервые произнёс это вслух. Слова повисли в воздухе, и от этого стали чуть менее страшными. – Я не хочу об этом думать. – Никто не хочет думать о таком. – И что мне делать? – Замечать. Для начала начать замечать. Говорить: «ага, вот оно! Мой мозг снова запускает катастрофизацию». – И это поможет? – Это первый шаг. Вы не перестанете бояться за один час. Но вы можете научиться не тонуть в этом страхе. Странно. Шейн чувствовал себя очень странно. Меньше всего он ожидал, что разговор с незнакомым человеком может что-то изменить. Стало ли ему легче? Шейн посмотрел на часы, висящие за его спиной. Операция должна была уже подходить к концу. Что ж, он хотя бы не считал каждую минуту. Уже походило на прогресс.

***

Илью спустили в палату только в половине шестого. Из его тела торчало несколько подключённых к пищащему монитору проводов. Он лежал на спине с закрытыми глазами, укрытый тонкой больничной простынёй. Голова была аккуратно замотана бинтами, только сбоку чуть проступало розовое пятно. Шейн осторожно подошёл к нему, не желая его разбудить, но как бы аккуратен он ни был, Илья всё равно вздрогнул и открыл глаза. Его длинные ресницы часто-часто запорхали, прежде чем он смог сфокусироваться на Шейне. – Эй… – его голос был таким хриплым и слабым, будто слова тянулись через резину. – Ты… уже здесь? Шейн вложил его ладонь в свою. – Уже здесь. Как ты? – Хорошо, – Илья моргнул. – Я думаю, – снова моргнул, – я сплю? – Медсестра сказала, что ты ещё отходишь от наркоза. – А… Ты долго ждал? – Нет. – У меня голова… – Илья запнулся, нахмурился сильнее. – У меня голова болит? Нет. Не болит. Она… она есть. – Он посмотрел на Шейна с каким-то детским удивлением. – Она точно есть? Я её чувствую. – Она есть, – серьёзно ответил Шейн. – Врачи внимательно тебя осмотрели, сказали, что голова на месте. – Хорошо... я хочу колу… – Выпьешь дома. Чёрта с два он нальёт ему эту отраву после операции. Шейн рассчитывал, что к тому моменту, когда они окажутся дома, Илья уже забудет об этом обещании. – Ты ходил к мисс Джейни? – Ходил. – Мм… хорошо. Ты хороший. Самый лучший. Я тебя… Илья не договорил. Глаза закрылись, и он уснул прямо на полуслове. – И я тебя. Шейн достал телефон и внёс в календарь новое напоминание: «вторник, 15:00 – мисс Джейни».