ОСКОЛКИ ЧУЖОГО РАЯ

Прошло пять лет. Те времена, когда они были просто студентами с книгами под мышками, остались в далеком прошлом, затянутом дымкой ностальгии. Теперь их имена — Ким Тэхён и Чон Чонгук — красовались на верхних строчках Forbes. В мире большого бизнеса дуэт Ким Тэхена и Чон Чонгука называли «золотым стандартом». Тэхен — стратег с холодным разумом и безупречной интуицией; Чонгук — напор, энергия и железная хватка. Они построили империю, работая, засыпая над графиками и просыпаясь от звонков инвесторов. Огромный офис из стекла и бетона в центре Сеула стал их вторым домом, а работа на износ — единственным способом для Тэхёна заглушить ту самую тихую боль, что всё ещё жила в его груди. Кабинет у них был один на двоих — огромное пространство на пятидесятом этаже. В углу скрывалась дверь в комнату отдыха с большой кроватью и душем. Тэхен проводил там больше времени, чем в собственной пустой квартире. Ему было проще остаться — чем возвращаться в дом, где его никто не ждал. Чонгук же за эти годы изменился: раздался в плечах, его взгляд стал жестче, в уголках глаз залегли морщинки от вечного недосыпа, а голос — глубже. Но для Тэхена он оставался тем же мальчиком, каким был когда-то, только теперь эта любовь превратилась из хрупкого подснежника в вечную мерзлоту — крепкую, глубокую и немую. Только запах в их кабинете остался прежним. Черничный чай. Чонгук верен своим привычкам, а Тэхен верен своей боли. В тот вечер они работали допоздна. Тэхен, в коричневом кашемировом гольфе, подчеркивающем его худобу и аристократизм, сидел на краю стола Чонгука. Они вместе смотрели в монитор ноутбука, обсуждая слияние с европейским холдингом. — Если мы подпишем это сейчас, Гук, обратного пути не будет, — тихо сказал Тэхен, указывая на пункт в контракте. — С тобой я готов идти куда угодно, ты же знаешь, — отозвался Чонгук, не поднимая глаз от экрана. Дверь офиса распахнулась без стука — так могла заходить только она. Сонхи выглядела безупречно, как всегда: дорогое пальто, мягкий кашемир, идеальная укладка. Но в её глазах не было прежнего весеннего света. Там застыла усталость женщины, которая устала ждать мужа с «войны» за рынки сбыта. — Тэ! — она слабо улыбнулась, подходя к нему и мимоходом целуя в щеку. — Соскучилась по тебе. Ты совсем перестал заезжать на ужины. Чонгук, нам нужно поговорить. Сейчас. Тэхен почувствовал, как воздух в кабинете мгновенно наэлектризовался. Он профессионально считал напряжение между ними. — Я как раз собирался за кофе, — Тэхен мягко соскользнул со стола, поправляя гольф. — Дела подождут. Не буду вам мешать. Он вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Но звукоизоляция, рассчитанная на конфиденциальные переговоры, не спасла от надрывного крика, который последовал почти сразу. — Опять работа, Чонгук?! — голос Сонхи дрожал. — Пять лет! Я живу в золотой клетке, где мужа вижу только в новостях экономики! Тэхён прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Каждый их крик отзывался в нем физической тошнотой. Он столько сил вложил в то, чтобы они были счастливы, он буквально зашивал их отношения своими советами и поддержкой все эти годы. И видеть, как это всё равно рушится — было его личным поражением. Он слышал глухой голос Чонгука, пытающегося оправдаться, а затем — грохот чего-то разбитого. Гнев, копившийся годами, вырывался наружу. Через полчаса Сонхи выбежала из кабинета. Её тушь потекла, а плечи мелко дрожали. Она даже не заметила Тэхена, рванув к лифтам. Тэхен подождал еще десять минут. Дал тишине осесть. Когда он вошел, в кабинете пахло не черничным чаем, а горечью и разбитым парфюмом. Чонгук сидел в кресле, закрыв лицо руками. На полу валялась разбитая фоторамка. — Она ушла, — глухо произнес Чонгук, не поднимая головы. Тэхен молча подошел к бару, налил стакан воды и поставил перед другом. Он не спрашивал «что случилось». Он и так всё знал. — Тэ... я не знаю, что со мной, — Чонгук наконец поднял глаза, и в них была такая потерянность, что у Тэхена защемило в груди. — Я смотрю на неё и пытаюсь найти ту девочку из школьного сквера. Я люблю её, правда... Но мне кажется, я люблю её как сестру. Как старого доброго друга. Она стала частью моего прошлого, но в настоящем... я запутался. Между нами стена из графиков и недосказанности. Тэхен опустился в кресло напротив. Его сердце совершило кульбит — болезненный и предательский. «Он её не любит так, как раньше». Эта мысль могла бы стать спасением, если бы не была такой разрушительной. — Ты просто выгорел, Гук-и, — тихо сказал Тэхен, и его голос был как лечебный бальзам. — Брак — это не только первый танец и кольца. Это долгая работа, иногда скучная, иногда тяжелая. — А если я больше не хочу этой работы? — Чонгук подался вперед. — Если я чувствую себя предателем, потому что не могу дать ей то тепло, которое она просит? Тэхен сжал пальцы на подлокотнике. Он снова строил чужое здание. — Послушай меня, — Тэхен смотрел прямо в глаза Чонгуку. — Не принимай решений на пепелище. Сонхи сейчас больно, и тебе больно. Дай ей время остыть. Купи ей те лилии, которые она любит, и просто выслушай её, не перебивая цифрами и контрактами. Ты обещал ей быть рядом в горе и в радости. Сейчас у вас «горе» — серое и будничное. Пройди через него. Ты боец, Чонгук. В бизнесе ты не сдаешься, почему сдаешься здесь? Чонгук смотрел на Тэхена с каким-то странным, болезненным восхищением. — Почему ты всегда находишь правильные слова? — прошептал он. — Откуда ты всё это знаешь, если сам никогда... — Я много читаю, ты же знаешь, — Тэхен выдавил привычную улыбку, хотя за ней скрывался крик. — Иди к ней. Прямо сейчас. Брось этот отчет. Сонхи важнее. — Может, ты и прав, — тихо сказал Чонгук. — Я возьму отпуск на месяц. Мы хотя бы попытаемся. Чонгук кивнул, схватил пиджак и выскочил из кабинета, на ходу бросая: «Спасибо, Тэ!». Когда дверь закрылась, Тэхен остался один в огромном, холодном кабинете на пятидесятом этаже. Он подошел к окну, глядя на огни ночного Сеула. — Я лучший в том, чтобы отдавать тебя другим, — прошептал он в пустоту. Он поднял с пола осколок разбитой фоторамки. На фото они втроем — счастливые студенты. Тэхен аккуратно положил осколок на стол и почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза.