баунти – райское наслаждение

Руки зудят до невозможности. Кроссовка нервно отбивает свой собственный ритм, эхом отдающийся от идеально гладких белых стен здания, в котором снималось шоу. Хёнджин впивается ногтями в ладонь. Напряжение цунамными волнами расходится по всему телу, просачиваясь сквозь базальный слой и напитывая собой каждый кератиноцит. Впитывается вглубь, пока даже самые мелкие клетки эпидермиса не начинают противно вибрировать от этой тяжести, наливаясь свинцом. Поговори с ним. Он раздражённо пинает надоедливый вендинговый аппарат, который уже минуту не может выдать ему его ёбаный баунти вместо этого трясясь как дед с болезнью Паркинсона и гудя так, что создаётся ощущение, что он сейчас взлетит. Наконец, спираль, удерживающая батончик, делает полный круг и презрительно выплёвывает его в отделение внизу. Хёнджин присаживается на корточки и достаёт долгожданную конфету, чуть не раздробив себе запястье тяжёлой дверцей. Тебе надо с ним поговорить. С туманной головой пихает его в задний карман джинс и направляется в гримерку, потирая ушибленную руку. Тонкая, как тростиночка, дверь, которую дверью-то назвать сложно – из комнаты поверх нее буквально видно потолок коридора – отворяется, и Хёнджин окидывает взглядом часть задержавшихся ребят. Чан, весь заспанный и уже без макияжа, сидит на диване прямо напротив двери, расставив ноги и уткнувшись в телефон. Хёнджин улыбается промелькнувшей в голове фотке растрепанного щенка на водительском сиденьи, с которым такого домашнего Чана чаще всего сравнивают. На диване в углу сидит Минхо с завалившимся на него Джисоном – они перешептываются, хихикая над чем-то между собой. Минхо что-то показывает ему на телефоне, тихо комментируя на ухо, из-за чего Джисон разражается своим богатым смехом и лупит того по коленке, на что Минхо довольно посмеивается. И вот он. Чанбин. Как только Хёнджин видит его, стоящего перед туалетным столиком со всей косметикой, зуд возвращается с новой силой, но теперь не концентрированный только в руках. Хёнджин буквально чувствует, как у него искрится черепная коробка, а губы начинают гореть так, словно он выжрал пачку Каролины Рипер. Он всё ещё помнит это едва ли не призрачное прикосновение к мягким губам Чанбина, будто это было секунду назад и Хёнджин научился останавливать время, чтобы побыть в этой секунде подольше. Скажи ему. Хёнджин даже не думал, что из-за какой-то идиотской игры на каком-то идиотском шоу абсолютно идиотским способом воплотится его главная мечта – поцеловать своего хёна. Своего лучшего друга, многолетнего соседа и сокомандника. Человека, влюбиться в которого не помешали даже все эти ярлыки и совершенное осознание, что туда лезть не надо – убьёт. Человека, для кого это не имело никакого значения и на которого не возымело никакого эффекта кроме секундного удивления от подобной опрометчивости. Наверное. Сука, скажи. Чанбин протирает лицо безворсовыми салфетками, смоченными в мицелярке, чуть наклонившись вперёд и оттопырив задницу. Он задерживается на глазах, чтобы растворить тушь, и дёргается от неожиданности, когда замечает в зеркале застывшего Хёнджина. Никто не обращает на них внимания, даже когда Хёнджин смаргивает наваждение и подходит со спины, устраивая свои большие и холодные руки на его тазовых косточках поверх одежды. Чуть выглядывает из-за него сбоку и смотрит в глаза через отражение: – Пойдём пописяем? Молодец, как всегда говно. Хёнджин еле как сдерживается, чтобы не начать лупиться лбом об стену. Вместо этого он начинает пританцовывать сзади Чанбина и раскачивает его за бедра синхронно с собой, упрямо игнорируя вот эту подфлямкивающую хуйню у себя в голове. Ну вот привычка, блин, у них такая – ходить в туалет только вместе, что он, будет ей изменять? У Хёнджина в целом вагон и маленькая тележка странных привычек, связанных с Чанбином. То, как он закидывает на него ноги каждый раз, как только они оказываются на любой горизонтальной поверхности – это только вершина айсберга. Некоторые откровенно не соответствуют тому, что обычно называется дружескими взаимоотношениями. – Да. Секунду. – Хёнджин издаёт позади послушное «угу-м», не переставая дурачиться. Он дует ему в чувствительный загривок, из-за чего Чанбин умильно поднимает плечи и бодает его затылком в подбородок. Выше, увы, не дотягивается. Но Хёнджину так даже больше нравится. Приходится очень сильно зажмуриться, чтобы отпустило. Чанбин пытается смыть въедливый тинт, но растирает губы так, что они становятся лишь ярче. Затем, раздражённо выдохнув, он последний раз проходится средством для снятия макияжа по линии челюсти и за ушами и закидывает использованные салфетки в ближайшую урну, куда они приземляются с забавным шлепком. Хёнджин продолжает стоять почти впритык к нему, удерживая на месте, из-за чего Чанбину приходится вскинуть брови его отражению, мол, ну? Только тогда Хёнджин поднимает руки в примирительном жесте и делает шаг назад, позволяя Чанбину выбраться из импровизированной ловушки. – Я хер знает, где тут туалет, если честно, – бормочет уставший Чанбин, как только они выходят из гримерки, а Хёнджин уставляется на него, покачиваясь на пятках и засунув обе руки в задние карманы. Вспоминает про треклятый баунти и вытаскивает его, вертя перед собой в руке. – Чё это? – Баунти, райское наслаждение. Будешь? Я не хочу. – А нафига купил? – Чанбин поднимает на него взгляд, но затем отводит его в сторону, будто смущаясь. Ровно как по команде кончики его ушей начинают рдеть. – Не знаю. Ладно, пошли. – Хёнджин быстро обходит его и сам запихивает конфету ему в задний карман, заодно привычно шлёпая по заднице. Хватает под руку и ведёт дальше по коридору в какой-то тёмный закуток, воровато оглядываясь. Хёнджин знает, где тут туалет. Но ему нужен тот, знанием о котором другие похвастаться не могут. Тогда он замечает дверь с табличкой: «вход только для персонала». Ну, он же тут по работе, значит, какой-никакой персонал, верно? Заприметив краем глаза камеру на потолке, он строит максимально непринужденный вид – незаметно отпускает руку Чанбина и толкает дверь вовнутрь. Чанбину не остаётся ничего, кроме как последовать за ним. – Это туалет для сотрудников. – он провожает взглядом Хёнджина, оставаясь стоять под дверью со скрещенными на груди руками, всем своим видом выражая недовольство. Хёнджин что-то задумал, и Чанбин впервые не может разгадать его намерения, из-за чего начинает злиться. – Я знаю. – Хёнджин задерживается на секунду, обернувшись к Чанбину, а затем заходит в кабинку и запирается, продолжая отвечать ему уже оттуда. Ну прям лучшие подружки, не хватает только Чанбина к себе пригласить за ручку подержать для моральной поддержки. – И почему тогда мы здесь? – А я в общественном стесняюсь. – Ты дурак? – Чанбин непроизвольно даже брови снисходительно поднимает, забыв, что Хёнджин его не видит. – Возможно. – слышно только глухой голос Хёнджина и то, как он вытаскивает ремень из шлёвок, прежде чем почему-то затихает. – И включи воду, пожалуйста. Ну, только если, конечно, не хочешь послушать, как я тут картошку жарю. Ах да. – Господи... – Чанбин подходит к раковинам, расположенным литым комодом во всю стену, и выворачивает тумблер на максимум на первом попавшемся кране. Он опирается задницей на единственный сухой выступ и утыкается взглядом в потолок. Ему-то насрать на эти чарующие природные звуки, но Хёнджин на полном серьёзе смущается подобных вещей и даже дома делает так же, поэтому Чанбин давно привык к его странностям. Но сегодня он, блять, слишком подозрительный и это не даёт Чанбину покоя. Пока тишину разбавляет только журчание воды из крана, Чанбин оглядывается. Комната относительно небольшая – здесь помещаются всего четыре кабинки, причём, похоже, туалет смежный, и для сотрудников нет разделения по половому признаку. Наверное, это из-за того, что работают здесь в основном девушки, думается Чанбину. Свет – что-то между больничным освещением и домашней лампой, появляется флёр какой-то интимности. За спиной – зеркало от столешницы до потолка, даже удивительно чистое. Можно было бы рассмотреть каждую деталь. Чанбин вдруг смущается своих мыслей и отворачивается. Хёнджин спустя какое-то время выходит, когда Чанбин уже начинает думать, что он откинулся там, жалкий и обоссанный. Бодает Чанбина бедром, отодвигая, и моет руки под тем же краном, что заглушал его «позор». Слова льются с той же скоростью, что и вода утекает в смыв с всасывающим звуком, опережая мысли. – Хёнджин. Что происходит? Чанбин всегда был сильнее него. – В плане? – Хёнджин споласкивает руки чуть ли не до локтя, тщательно промывая места между пальцами с мылом. Как будто тянет время. – Тебя... Тебя ничего не смущает? – Чанбина уже начинает потряхивать от злости и одновременно какой-то тревоги. Хёнджин это замечает. Не то чтобы его целью было заставить Чанбина чувствовать себя плохо. Просто Хёнджин знает, что между ними что-то происходит, что Чанбин тоже об этом знает. Поэтому ему лишь хотелось довести его до той степени отчаяния, когда он, взбешённый, начинает сам высказывать всё, что думает, и, возможно, немного перестарался. Но иначе Хёнджину попросту никогда не выбить из него то, что его волнует с секунды, как он приблизился к губам Чанбина настолько, насколько не позволял себе даже в самых своих мокрых фантазиях. Шучу. Это его базовый минимум. Но мечтал Хёнджин об этом так давно, что даже взгляд Чанбина, задержавшийся на нём на секунду дольше обычного, заставляет его сердце биться в бешеном ритме, а желваки играть до скрипа зубов, когда он закономерно начинает воображать, а что если..? Поэтому сегодняшняя оплошность вознесла его до небес ровно тот в момент, как он почувствовал сладость и мягкость губ Чанбина, а после ударила о землю с библейской скоростью, как только он отстранился. Тело ощутилось треснувшим блендером – оставшееся эфирное время он упорно пытался собрать всю эту вытекшую гадость обратно, затолкать все эти ужасные собственнические мысли, но у него, блять, никогда не получалось до этого и у этого раза не было и шанса стать исключением. Он жаден, ревнив и неблагодарен до безобразия в своем желании иметь ещё больше, отцапать кусочек покрупнее от того, что у него уже есть. Его переполняет грязное желание обладать, оно медленно от собственной густоты стекает по стенкам и так переполненного сосуда, попадающая в него скверна всё никак не заканчивается, только пополняя этот склад греха внутри него новыми склянками. И вот мы здесь. В задроченном туалете какого-то здания, отведённом под съёмки. Друг напротив друга, взвинченные, возбуждённые не в самом желанном смысле. Хотя какие мы уже к чёрту друзья? Друзья не вспоминают с замиранием сердца все случаи, когда их лица и бёдра оказывались дрянно близко для воплощения всех своих самых порочных наклонностей. Не думают под градусом и без как бы разложить другого на ближайшей поверхности, чтобы выбить из глотки все самые греховные звуки. Не трогают свои губы перед сном, гадая, в какую сторону он наклоняет голову, когда целуется. У друзей шишка не дымится просто от того, что вы случайно столкнулись губами на этой, сука, тупорылой, ёбаной игре в пеперо. – А тебя что-то смущает? – Хёнджин поворачивается к нему, отряхивая руки от воды. Комок в груди херачит так, что кажется, будто вот-вот раздробит рёбра и выпрыгнет прямо Чанбину в ладони. Если он поймает, конечно. Если захочет поймать. – Сука, не беси меня, – Чанбин толкает его рукой в плечо, слабо, но всё же заставляя Хёнджина отшатнуться. Они давно уже не в том возрасте, чтобы пихаться, но Чанбин физически ощущает это блядское напряжение, наэлектризованный воздух между ними. На задворках он понимает, к чему всё ведёт, знает, что Хёнджин тоже чувствует это. И его бесит это до трясучки. – Я ещё раз спрашиваю. Что происходит? – О чем ты? – Хёнджин подходит к нему, откидывая чёлку с глаз движением головы. Загоняет его в ловушку, зажав ноги Чанбина своими. Взгляд от удивления скачет вслед за руками Хёнджина, которые приземляются по обе стороны от чанбиновых бедер, а затем испуганно поднимается обратно на лицо. В ягодицу упирается ёбаный баунти. – М? – Ч-... Блять, что ты делаешь? Что ты делаешь со мной? Вдох застревает в глотке – Хёнджин невесомо обводит носом его щёку, Чанбин чувствует чужое дыхание на своих губах, то, как Хёнджин крепче сжимает его ноги своими. Голова идёт замкнутым кругом, встряхивая и перемешивая всё внутри черепной коробки до смущающего хлюпанья, не верится, что это происходит на самом деле. Принимая всё это, он ощущает себя змеёй, жрущей собственный хвост. Назад дороги нет. – Не нравится? – Нет, просто... – «Нет, не нравится» или «нет, нравится»? Одно твоё слово и я остановлюсь. Остановлюсь и хер знает, сколько лет мне понадобится, чтобы забыть то, как близко к моим костям ты сейчас ощущаешься. – Не надо... Момент, когда дыхание замедляется. – ...Не... Не останавливайся. – выдыхает Чанбин как-то разочарованно. Но Хёнджин понимает, на что это разочарование направлено. И сделать вдох становится в разы легче. Он врезается своими губами в его, стукается зубами от напора, на адреналине поднимает под бёдра Чанбина и сажает на столешницу, теперь уже разводя ему ноги. Вклинивается между и обхватывает его лицо ладонями. Ему нужно трогать его везде, гладить, сжимать и царапать, впитать так, чтобы пальцы пахли его кожей, въедливо, как сигаретным дымом. Он готов сжечь его до тла. Когда Чанбин целуется, он наклоняет голову влево. Чанбин пылко отвечает ему, будто ждал этого хуеву тучу лет – жадно обхватывает его губы и особенно облюбованной оказывается верхняя, с двумя плюшками по краям, которые идеально встречаются с одной большой плюшкой посередине губ Чанбина. Он оборачивает руки вокруг его шеи на манер шарфа, заваливает на себя, из-за чего Хёнджину приходится упереться руками в поверхность под ним. У Чанбина мокрые от пота виски и спина, плечи буквально трясутся от перевозбуждения, а напряжённые бёдра притягивают ближе к себе, но он с такой деликатностью целует его в уголок губ, что в паху взрываются фейерверки только от этого. Червь мозжечка отмирает, когда Хёнджин слышит тихие, едва различимые стоны Чанбина. Тот спускается ладонью вниз, останавливаясь на солнечном сплетении, и сжимает грудь, будто там есть что лапать. Утыкается носом ему в щеку, запуская язык в рот, и тогда у Хёнджина окончательно разглаживаются все извилины. Его ещё никогда так не трогали. Так, будто он сорванная наперекор собственным запретам сладость, желанная до искр перед глазами, за мысли о которой было недостаточно просто молиться до измождения каждую ночь вместо сна, стоять на гречке до синевы на коленях и просить прощения у батюшки, пока язык не отсохнет. Чанбин словно срывается после того, как годами подавлял это, запихивал так глубоко в себя, что не достать без вскрытия, чтобы никто никогда не узнал о такой пакости, о его самом настоящем криптоните, от которого ноги подгибаются. Внутри Чанбина лопается сосуд, больно похожий на хёнджиновский, и заливает ему глаза, он задыхается в этой скверне и не хочет выплывать наружу, пока Хёнджин наглаживает ему спину, залезает пальцами под пояс ремня и закатывает глаза до затылка, нащупав ямочки на пояснице. Чанбин не отлипает от его груди, шарит ладонью, а затем щипает эрегированный сосок сквозь футболку. Притягивает к себе за загривок, буквально вылизывая из него стоны, словно наверстывает годы грёбаного поста. Он сдвигается чуть ниже на столешнице и Хёнджин сразу встречает его бёдра своими, почувствовав под собой шевеление. Между ними всегда была связь, позволяющая едва ли не читать мысли, но им понадобилось до смешного много времени, чтобы понять, как сильно они хотят друг друга. Вдруг Чанбин на мгновение перестает отвечать ему на поцелуи, и Хёнджин, напрягшись, тоже отстраняется: – Что такое? – Тихо, – его голос едва громче шёпота. Хёнджин замечает, как его собственный светлый тональник отпечатался на нижней части лица Чанбина и ненасытно чмокает его в опухшие, красные губы. – Да прекрати ты... Слышишь? – Нет? – Хёнджин прислушивается и слышит целое нихуя. – Идёт кто-то, балда, – Чанбин спрыгивает, подталкивая его отойти, и тогда Хёнджин реально улавливает шаги. – Давай, блять, двигай поршнями. Чанбин заталкивает его в кабинку, возможно даже в ту же, что Хёнджин облюбовал до этого – он не запоминал – и запирается ровно в тот момент, как открывается дверь. Хёнджин, несмотря на то, что чуть кирпичный завод прям тут не отстроил, игриво нависает над ним, прижав к стенке. Они слышат топот двух ног и боятся даже вздохнуть слишком громко. – А куда Хёнджин с Чанбином пропали? – А я почём знаю? Они постоянно вместе таскаются, пора бы уже привыкнуть, Хан-а. Глаза Чанбина расширяются даже больше, чем на съёмках, когда он узнаёт голоса. Минхо и Джисон. Хёнджин закрывает ему рот рукой. Нет ничего такого, если ребята увидят или услышат их – и не на таком ловили, как говорится – но на этот раз они выглядят слишком компрометирующе, чтобы объяснить свои зацелованные губы, тяжелое дыхание и сбитую набекрень одежду тем, что они просто пошли в туалет. Вместе. В одну кабинку. Дружбу Чанбина и Хёнджина и так всегда было очень тяжело назвать нормальной, но даже с этим фактом это всё покажется откровенно странным и точно вызовет вопросы. Они напоминают две палочки твикс, вот только выглядят так, будто их перемололи, не достав из пачки, и теперь хер поймёшь, где заканчивается левая и начинается правая. Минхо прав – они таскаются вместе даже в самую отдаленную от адекватной цивилизации сраку света, спят друг на друге, жрут из одной тарелки, более того, делали так с первого дня знакомства. Хёнджин не стесняет себя понятиями личного пространства, чанбиновы границы не встречаются с хёнджиновскими, настолько они размыты. Незамыленному глазу может показаться, что они пара. Но они ведь всего лишь лучшие друзья, правда? Это просто смешно, все так себя ведут, когда им комфортно с кем-то. Так и думалось, сука, до ёбаного пеперо! Вдруг резко становится тихо, а затем раздаётся секундный шорох одежды, прерывистые вздохи и... Отчетливо мокрые звуки, которые не спутать ни с чем. Хёнджин закусывает щёку изнутри, чтобы не заржать. Они, блять, целуются. Так и хочется заорать: «занято нахуй!», но Чанбин лишь молится про себя, чтобы те поскорее закончили и не приступили к тому, на чем прервали его самого. Хёнджин трётся кончиком носа о чанбиновский. – Минхо, пойдём уже... – Ещё немного, жучок. – Нас по-любому Чан сейчас искать начнёт, пошли. – Господи, ладно, правильный самый. Затем Минхо, видимо, чмокает Джисона напоследок и они уходят, препираясь сквозь хихиканье. Слава богу. Чанбин облизывает ладонь Хёнджина, чтобы тот убрал её. – Фу, дурак. – выдаёт он, обтерев руку о самого Чанбина в отместку, а затем голодно продолжает начатое. Обхватывает его за заднюю часть ноги, закидывая себе на бедро, чтобы получить лучший доступ к его заднице, а второй рукой придерживает под челюсть, глубоко целуя. Тогда Чанбин задыхается ему в губы и Хёнджин улыбается собственным мыслям. Чанбин тянет его за волосы на загривке и Хёнджина пробирает шок возбуждения от такого настолько, что он следует за его рукой, запрокидывая голову назад, чтобы затем утробно простонать в голос. Сбрасывает руку и утыкается лицом Чанбину в шею, слизывая капельки пота и покусывая, пока тот притирается, надавив лодыжкой ему на поясницу. Хёнджин перебирается на другую сторону шеи, размашисто лижет кожу от яремной ямки до челюсти и тяжело дышит на ухо, прикусывает хрящик, не переставая двигаться ему навстречу. Чанбин переходит на откровенный скулёж, его ресницы трепещут от каждого действия Хёнджина. – Так нравится? – он встраивается бедром между ног Чанбина, усиливая стимуляцию. – Нет, блять, я просто очень рад тебя видеть. – стреляет глазами вниз, намекая на собственный стояк. – Я так и понял. – Хёнджин обнимает ладонью его за щёку и запускает язык в рот, отвлекая от звука щёлкнувшей щеколды, а затем отпинывает дверь ногой. Продолжает целовать под испуганный звук Чанбина, спиной направляя его обратно к раковинам. – Да что ты делаешь?! Нас услышат! А потом увидят, блять! – А ты будь потише и не привлекай внимание... – единственное, что мешает ему разложить Чанбина прямо тут – это раковина, упирающаяся тому в спину. Он проходится языком по его губам снизу вверх. – Шучу, мне нравится, какой ты шумный. – Ты просто редкостный идиот... – Быстрее начнём – быстрее закончим и никто нас не увидит. – Ну так начинай. – Чанбин так просто пожимает плечами, что Хёнджин давится вдохом от такой наглости, поэтому стаскивает его со столешницы и разворачивает лицом к зеркалу, устраиваясь сзади. Чанбин пораженно уставляется глазами на их отражение, еле успев подставить себе руки. Кожа полыхает в местах, где его касаются, он еле удерживает себя на трясущихся ногах, чтобы не растечься лужицей. Будто в замедленной съёмке заводя руку Хёнджину за голову, он притягивает его к себе и с чувством целует, толкнувшись задницей ему в ширинку. Темнота перед глазами обжигает веки Хёнджину воспоминанием, опаляя ресницы – они снова перед зеркалом, его пальцы снова на тазовых косточках Чанбина, только теперь тот стонет в его руках, словно порнозвезда, и послушно принимает то, как Хёнджин толкается ему между ягодиц сзади. Он лезет своими загребущими руками Чанбину под футболку, оголяет новоиспеченный пресс, зацепив подол пальцами, и хватает за мягкую грудь, с чувством сжимает, отчего тот только сильнее выгибается, хватаясь за пряди на его затылке. Какой же Чанбин, сука эдакая, вкусный. Хёнджин целует его за ухом, спускается губами ниже и ритмично двигается, вдавливая животом в край тумбы. Обхватывает соски, выкручивает и царапает, отчего Чанбин снова скулит ему в рот, заломив брови. Хёнджин ласково берёт его руки в свои и укладывает их на столешницу, невесомо пробегаясь кончиками пальцев до места, где плечи скрываются за рукавами футболки. Хватается за его ремень и расстегивает ширинку, запуская руку под белье под аккомпанемент их мокрых звуков и тяжелого дыхания. Хёнджину в зеркале видятся слёзы, застывшие на его ресницах, но не готовые сорваться – Чанбин закусывает губу добела, его начинает потряхивать то ли от хёнджиновской руки на члене, то ли от неотпускающей его тревоги, обвивающей лозой комок в груди. Кажется, что сейчас кто-то обязательно зайдёт и застанет их прямо так – Хёнджина со своими бесконечно длинными и жилистыми пальцами, скользящими по обильному количеству смазки на чужом стволе, и Чанбина, теряющего жалобные звуки и собственную адекватность, пока он подмахивает бёдрами навстречу. Это пугает и возбуждает одновременно. Хёнджину, в свою очередь, рвёт башню с того, какой же Чанбин, блин, огромный. Он большой и мягкий, его широкие плечи полностью перекрывают Хёнджину обзор на него самого в отражении, а мясистые бёдра не получается обхватить полностью даже его огромными руками и только талия смотрится умильно узкой на фоне всей этой мечты викторианского мальчика. Осознание, что это всё – теперь его, расцветает внутри, черпая силу из перегноя всех надежд, что копились и загибались там эти годы. Этот красивущий мужчина наконец-то полностью принадлежит ему и только ему. О-хо-хо, он насладится им по полной. – Хочешь, чтобы я трахнул тебя дома? – Бля-я-я... – выбившаяся прядка из чёлки покачивается от каждой фрикции. – Отвечай. – Хёнджин хватает его под челюстью, заставляя посмотреть себе в глаза через отражение. – Да, хочу. – Вот и договорились, – он отпускает его лицо, но сжимает бёдро свободной рукой сильнее, когда Чанбин опускает голову, смущаясь. – Ну давай, посмотри, какой ты красивый. Хёнджин сам не понимает, что на него нашло. Кто кого ещё трахнет лишь вопрос времени – обычно именно он принимающий, он скулит, пока его втрахивают в матрас. Но сегодня из него лезет вся та грязь, которую он трепетно душил все эти годы и которой ему не хватило духу вовремя провернуть шею до щелчка. Его окрыляет то, какой Чанбин послушный под ним, потому что он прекрасно знает, что Чанбин так же не отличается покорностью и никогда не позволял никому себя сломить. А ему позволил. Хёнджин рад, что у него нет хвоста, иначе он вилял бы сейчас с такой силой, что оставлял бы синяки на коже. – Скажи это. – Хёнджин, ах, отвали... С-сука, – Чанбин запевает, как соловей, ровно после того, как Хёнджин останавливает движения рукой. – Я красивый, блять! Красивый! – И милый. – Хёнджин оправдывается про себя, что продолжает прикола ради, но на самом деле ему просто нравится играться им. Все эти годы Чанбин, сам того не зная, держал его на коротком поводке, и теперь ему хочется тоже почувствовать, каково это. – И милый... Господи... – его начинает трясти сильнее и он не хочет знать, это от того, что Хёнджин ускоряется или от их разговора. – И я люблю тебя. – Не порти момент. – Бука. Он утыкается ему носом в шею – Хёнджин сам не знает, что он там пытается вынюхать, но естественный запах Чанбина определённо сводит его с ума. Он потирает чувствительное место под головкой и вгрызается в его плечо, мыча ему в кожу от того, как Чанбин больно бьётся затылком ему в лоб, запрокидывая голову. Рука не останавливается даже после того, как её рывками покрывают белёсые густые капли, до тех пор, пока тело под ним не начинает откровенно сильно дрожать от чрезмерной стимуляции. Тогда Хёнджин хватает его за бёдра покрепче, буквально чуть ли не насаживая на себя сквозь одежду – Чанбин зажмуривается, переживая собственный оргазм, и пытается помочь ему тоже поскорее кончить, поэтому расслабляется и позволяет использовать себя, как куклу. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит. В какой-то момент Хёнджин в последний раз вжимается в него и утыкается лбом в спину, тяжело дыша. Чанбин спиной чувствует, как его пресс сокращается, а ствол между ягодиц теряет былую твёрдость. Хватка слабеет, и он оборачивает его чистую руку вокруг своего торса. Переплетает пальцы, помогая спуститься с вершины. Сжимает несколько раз, словно общаясь азбукой Морзе. Хёнджин отвечает, словно понимает. Между ними всегда была связь, позволяющая едва ли не читать мысли друг друга. Они ещё немного стоят так, пока Чанбин не тянется к диспенсеру с салфетками. Молча смачивает одну под водой и чистит руку Хёнджина от своей застывшей спермы, больше похожей теперь на воск. Потом разворачивается, все ещё прижатый, и его сразу стискивают в объятиях. Губы приземляются аккурат на его глубокую ямочку на щеке. Хёнджин трется кончиком носа о его и не может перестать улыбаться, оборачиваясь вокруг него так, будто пытается растворить в себе. – Мы теперь это...? – начинает Чанбин неуверенно, уголок его губ едва заметно дёргается, но Хёнджин замечает и лыбится ещё сильнее. У Чанбина никогда не получалось скрыть от Хёнджина свои эмоции, однако на этот раз он его немного недооценил. – Это. – Да? – Ага. Ну, если ты хочешь, конечно. Было бы славно. – Хочу. – Отлично. Я рад, что мы всё решили. Как нормальные, взрослые люди. Своевременно и экологично. Чанбин хрюкает от смеха ему в ухо, а затем лезет к себе в задний карман джинс. – Что у тебя там? – Баунти. Райское наслаждение. Будешь?