точка пульса.

      В кабинете Панталоне всегда был идеальный порядок. Стеллажи с отчётами выверены по линейке, чернильницы отполированы до зеркального блеска, корешки гроссбухов сияют золотым тиснением — ни пылинки, ни пятнышка. Единственное, что нарушало стерильную гармонию этого королевства — сам хозяин, развалившийся в массивном кожаном кресле с таким видом, будто это он лично придумал мору и теперь пожинает заслуженные лавры.       Панталоне поправил сползающие на нос очки. Тонкая серебристая оправа, изящные цепочки, спадающие на скулы — дань не столько необходимости, сколько образу. Он видел прекрасно и без них, но эта деталь придавала ему нужный оттенок: учёный вид, за которым так удобно прятать расчётливый, цепкий ум. За стёклами поблёскивали прикрытые, чуть сощуренные глаза — глаза человека, который привык видеть людей насквозь, но никогда не показывает, что именно он там разглядел.       Тяжёлая накидка предвестника с меховым воротником была небрежно брошена на соседний стул — в кабинете и без неё тепло, а возиться с этим ворохом меха, когда работаешь с бумагами, только мешало. Волосы — чёрные, безупречными кудрями спадающие до самых плеч — он даже не удосужился убрать, и теперь несколько прядей лезли в глаза, мешая читать.       За окном выл холодный ветер Снежной, бросал в стёкла колючую крупу, но здесь, в уютном коконе дорогого дерева, бархата и тёплого света масляных ламп, время текло медленно и покорно. Панталоне перелистывал очередной гроссбух — пахло старой бумагой, чернилами и лёгким, едва уловимым парфюмом, который он заказывал у лучших мастеров Фонтейна: холодный бергамот, увядшая роза, ладан и что-то тёплое, пряное.       Дверь открылась без стука.       Панталоне даже бровью не повёл. Только пальцы чуть крепче сжали перо — и тут же расслабились.       — Закрой дверь, — лениво бросил он, не поднимая глаз. — И надень перчатки. В прошлый раз ты мне три страницы прожёг своей кислотой. Я до сих пор не решил, вычитать ли это из твоего жалованья.       Шаги стихли. Дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Перчатки никто надевать не стал.       Панталоне знал, кто стоит за спиной, ещё до того, как ледяной воздух лабораторий — со странной примесью озона, металла и чего-то сладковато-гнилостного — коснулся его затылка. Дотторе всегда таскал этот запах на себе, как вторую кожу. Никакие духи не могли перебить эту въедливую вонь формалина и чужих смертей.       — Мне нужен доступ к твоим личным счетам в Ли Юэ.       Голос низкий, ровный, без эмоциональный — таким читают лекции особо тупым студентам или объясняют подопытному, что сейчас будет немного больно.       Панталоне перевернул страницу.       — А мне нужен доступ в твои штаны. Видишь, как несовпадение интересов мешает деловому сотрудничеству?       Повисла пауза. Длинная. Тягучая.       Панталоне краем глаза видел отражение в оконном стекле: высокая фигура в белом, застывшая статуей. Светлые волосы Дотторе — бледно-голубые, растрёпанными кудрями спадающие на плечи — в полумраке казались почти серебряными. Красные глаза горели в прорезях маски алым, откровенно нечеловеческим огнём. Белое пальто, синий жилет, идеально завязанный фиолетовый галстук — надо же, этот безумец умеет следить за гардеробом. И только тонкая бледная кожа на запястьях, испещрённая мелкими шрамами и химическими ожогами, выдавала, кому именно эти руки принадлежат.       Дотторе склонил голову набок. Жест, который у любого другого означал бы недоумение. У него означал переоценку параметров.       — Ты всегда отвечаешь провокацией на прямые вопросы? — поинтересовался он тоном, каким спрашивают подопытного о самочувствии перед вскрытием. В голосе не было обиды или раздражения — только чистое, клиническое любопытство.       — Ты всегда врываешься без приглашения? — парировал Панталоне, наконец поднимая взгляд. Сквозь стёкла очков, сквозь прорези маски их глаза встретились. — Хотя да, чего ещё ждать от человека, который считает этикет буржуазным предрассудком.       — Этикет неэффективен, — согласился доктор. Он шагнул ближе. Снова этот запах — Панталоне почувствовал, как холодный воздух лабораторий обволакивает его, смешиваясь с теплом кабинета. По коже пробежали мурашки, но он не позволил себе поёжиться.       Дотторе сделал ещё полшага. Теперь его грудь почти касалась спинки кресла. Высокий — даже сидя Панталоне чувствовал, как нависает над ним эта белая тень. Бледные пальцы с идеально чистыми, коротко остриженными ногтями, легли на спинку кресла по обе стороны от головы финансиста.       — А твои счета — эффективны. Мне нужны средства на закупку редких изотопов. Казённые деньги заблокированы твоей же бюрократией.       — Ах вот оно что, — Панталоне отложил гроссбух. Неторопливо, с расстановкой. Откинулся назад, запрокидывая голову — кудри мягко коснулись пальцев Дотторе, замерших на спинке кресла. Поза, которая любому другому показалась бы уязвимой: открытая шея, расслабленное горло. Но банкир только усмехнулся — уголки губ приподнялись в той самой загадочной улыбке, от которой у кредиторов подкашивались колени. — Бедный учёный пришёл просить милостыню. Как трогательно. Может мне ещё колыбельную тебе спеть?       — Колыбельная мне не нужна, — Он сбросил перчатку с одной из рук. Его пальцы скользнули с деревянной спинки на плечо Панталоне. Холодные. Даже сквозь плотную ткань пиджака этот холод пробирал до костей — будто не человек прикоснулся, а сама смерть положила руку на плечо. — Но я могу сделать так, что ты сам предложишь мне и счета, и всё остальное.       Палец пополз вверх по шее — медленно, изучающе. Нашёл ямку под челюстью, где бился пульс. Нажал. Кожа там была тонкая, горячая — контраст с ледяной подушечкой пальца получился почти болезненным.       — Всего пара точек, — голос Дотторе звучал почти ласково. Почти. — Пара узлов. И ты будешь сговорчивее.       Панталоне чувствовал, как под этим пальцем бешено колотится сердце — но не от страха. От злости. От возбуждения. От того, что этот чокнутый препарирователь лягушек стоит так близко, что можно разглядеть каждую трещинку на его маске.       Он перехватил запястье Дотторе. Кожа учёного была сухой и прохладной, пульс под пальцами Панталоне бился ровно, размеренно — будто у спящего кота. Будто он вообще не воспринимал происходящее как нечто выбивающееся из нормы.       — Во-первых, — сказал Панталоне спокойно, глядя прямо в алые глаза, — если ты меня вырубишь, мои люди об этом узнают. Во-вторых, счета защищены кодовым словом, которое знаю только я. А в-третьих..       Он потянул руку Дотторе на себя, заставляя учёного наклониться ниже. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Панталоне чувствовал его дыхание — ровное, холодное, с лёгким привкусом мяты и какой-то химической горечи. Видел, как в глубине красных глаз зажглось что-то новое — не страх, нет, Дотторе вообще не умел бояться. Интерес. Чистый, исследовательский интерес к нестандартному поведению подопытного.       — ..если ты хотел до меня дотронуться, мог просто попросить. Я не кусаюсь. В отличие от некоторых.       Он улыбнулся — медленно, нагло, обводя взглядом маску, за которой не было видно ответной реакции. Но руку не отпустил. Держал, чувствуя, как под его пальцами бьётся чужой пульс. Ровный, будто у рептилии.       Дотторе замер. Несколько секунд они смотрели друг на друга — банкир с хищной усмешкой, учёный с выражением, которое невозможно было прочесть за чёрно-белой эмалью.       — Ты не боишься, — констатировал Дотторе. В его голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на удивление. Кажется, он действительно не ожидал такого развития событий.       — А должен? — Панталоне выпустил его руку, но не отстранился. Наоборот, чуть приподнялся в кресле, сокращая расстояние. От него пахло дорогим парфюмом, тёплой кожей и чуть-чуть — кофе. — Ты меня не убьёшь. Царица расстроится. Ты меня не покалечишь — слишком много вопросов. Всё, что у тебя остаётся — это вот это.       Он насмешливо постучал пальцем по груди Дотторе — туда, где под белым жилетом, под тонкой тканью рубашки должно было биться сердце. Кольца на пальцах Панталоне — пять штук, тяжёлое серебро с разными камнями, каждое на своём пальце — глухо стукнули о пуговицы жилета.       — Попытки запугать. Жалкие, надо сказать. У меня должники и не так выли.       Дотторе перехватил этот палец. Сжал. Крепко. Очень крепко — до хруста, до боли, до того, что кости, кажется, сейчас треснут.       Панталоне поморщился — но не отдёрнул руку. Только зубы сжал плотнее, и на скулах заходили желваки.       — Больно? — осведомился доктор. В его голосе не было злорадства — только констатация факта. Больно — значит, рецепторы работают. Значит, организм живой.       — Щекотно, — выдохнул Панталоне сквозь зубы. В глазах за стёклами очков плясали черти. — Можешь сильнее?       И тогда Дотторе сделал нечто, чего Панталоне никак не ожидал.       Он разжал пальцы. И — наклонился.       Губы — горячие, живые, неожиданно мягкие — коснулись шеи. Там, где только что бился пульс. Дотторе провёл языком по сонной артерии — медленно, влажно, от ключицы вверх, до самого уха. Чуть прикусил мочку — и отстранился.       Панталоне дёрнулся. Впервые за весь разговор.       По телу пробежала крупная дрожь — он не успел её сдержать. Горячая волна ударила в низ живота, перехватила дыхание. Он почувствовал, как щёки заливает краской — проклятая физиология, которую не обмануть никакой выдержкой.       Дотторе выпрямился. Сквозь прорези маски азартно блеснули красные глаза.       — А вот теперь — да, — констатировал он. — Пульс участился. Зрачки расширены. Дыхание сбито. Интересно..       Он облизнул губы — машинально, задумчиво, как после дегустации нового реактива. Панталоне с ужасом понял, что следит за этим движением.       — На болевой раздражитель реакции почти не было, — продолжил Дотторе, и голос его звучал сейчас так, будто он диктовал лаборанту результаты наблюдений. — На тактильный — минимальная. А на это..       Он снова шагнул ближе. Теперь между ними не было ни миллиметра. Белое пальто Дотторе касалось меха накидки Панталоне, брошенной на соседнем стуле. От учёного пахло холодом, металлом и смертью, и этот запах почему-то кружил голову.       — Ты.. — начал Панталоне. Голос предательски сел, пришлось откашляться. — Ты вообще соображаешь, что творишь?       — Экспериментирую, — пожал плечами Дотторе. — Ты сам предложил. «Мог просто попросить». Я попросил по-своему.       Он провёл пальцем по щеке Панталоне — там, где горел предательский румянец. Кожа под его холодной подушечкой была горячей, почти обжигающей.       — Любопытно. Ты краснеешь. А я думал, у банкиров кровь заменяет жидкая мора.       Панталоне перехватил его руку. В этот раз — крепко, зло, не отпуская. Пальцы с кольцами впились в бледное запястье, оставляя красные следы.       — Слушай сюда, гений, — голос его звучал низко, с хрипотцой. — Если тебе нужны счета — сядь. Напротив. Как цивилизованный человек. И мы поговорим.       Он перевёл дыхание. Втянул носом воздух — вместе с ним в лёгкие попал тот самый запах: формалин, озон, мята, и ещё что-то тёмное, мускусное, чего не могло быть, но почему-то было.       — Если тебе нужно что-то ещё..       Он выдержал паузу. Медленно, с расстановкой поднёс зажатую руку Дотторе к своим губам. Поцеловал костяшки — не нежно, а насмешливо, почти издевательски. Чуть приоткрыл рот, провёл языком по сгибу между пальцами. Глядя прямо в алые глаза.       — ..то цена будет выше. И платить придётся не морой.       Дотторе замер. На этот раз — по-настоящему замер. Даже его ровное дыхание, кажется, сбилось на секунду.       — Чем же? — спросил он. И в этом коротком слове Панталоне услышал то, чего никогда не слышал раньше: неуверенность.       Он усмехнулся — той самой улыбкой, от которой таяли банковские сейфы. Выпустил руку Дотторе. Поправил очки — цепочки звякнули, сверкнули в свете ламп.       — Узнаешь, когда принесёшь мне нормальное предложение. В письменном виде. С обоснованием необходимости изотопов. С печатями. С подписью. А пока — брысь.       Он отвернулся к гроссбуху — будто ничего не случилось. Будто не стоял только что в миллиметре от самого опасного человека Тейвата, чувствуя его язык на своей шее. Будто не целовал его руку, глядя прямо в глаза.       Перо легло в пальцы. Панталоне склонился над бумагами, демонстрируя полное безразличие. Чёрные кудри упали на лицо, скрывая выражение глаз.       Дотторе стоял, не двигаясь. Несколько секунд в кабинете висела тишина, нарушаемая только треском свечей и бешеным стуком сердца — чьим именно, Панталоне предпочитал не уточнять.       Потом учёный шагнул назад. Скрипнул паркет под тонкой подошвой.       — Я пришлю запрос, — сказал он ровно. Но в этом ровном голосе Панталоне почудилась нотка, которой раньше не было. Что-то новое. — Завтра утром.       — Жду, — бросил делец, не поднимая глаз.       Шаги затихли. Дверь открылась — в кабинет ворвался холодный воздух коридора — и закрылась.       Когда скрип петель стих, Панталоне отложил перо. Посидел неподвижно несколько секунд. Потом откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.       В висках стучало. Губы горели. На шее, там, где прошёлся язык Дотторе, кожа всё ещё помнила это прикосновение — горячее, влажное, невозможное.       Панталоне поднял руку, коснулся пальцами того места. Поморщился — кольца холодили разгорячённую кожу.       — Чёртов псих, — выдохнул он в пустоту.       И, сам не зная зачем — то ли от абсурдности ситуации, то ли от предвкушения, то ли от того, что завтра этот белый фантом с красными глазами снова придёт и придётся снова делать вид, что ничего не было — улыбнулся.       Широко. Открыто. Совсем не профессионально.       В углу кабинета, на спинке стула, тихо шуршал мех его накидки. За окном выл снежный ветер. А на столе, среди идеально ровных стопок бумаг, лежала забытая перчатка. Тонкая тёмная кожа, всё ещё хранящая изгибы длинных пальцев.       Панталоне взял её двумя пальцами. Поднёс к лицу. Понюхал.       Пахло формалином, мятой и смертью, что, кажется, въелось в материал. — Раздетым ушёл, — усмехнулся он в пустоту, аккуратно укладывая перчатку в верхний ящик стола, после чего вернулся к гроссбухам — делать вид, что завтрашний день будет самым обычным рабочим днём.