Новая сказка для Лиды

      Через полчаса они шли по тропинке через лес.       Лида — в лёгком сарафане поверх купальника, с полотенцем через плечо и старой соломенной шляпе, которую Таня называла «бабушкиной». Георгий — в льняной рубахе, небрежно расстёгнутой на груди, и удлиненных шортах, с сумкой в одной руке, где булькал в стеклянной бутылке морс и лежали бутерброды с сыром.       Амиго носился впереди, с ума сходя от счастья, — он обожал лес и озеро больше всего на свете.       Лес пах хвоей, грибами и чуть-чуть прелой листвой, хотя деревья ещё даже не начали желтеть. Солнце пробивалось сквозь сосны длинными лучами, в которых танцевала мошкара. Где-то стучал дятел, и так громко, что эхо катилось по всему лесу.       — Грибов нынче много, — заметил Георгий. — Вон, подосиновики пошли.       — Успеем ещё, — отозвалась Лида. — До отъезда наберём.       — А хочешь, завтра с утра сходим? Часов в шесть, пока роса?       Она посмотрела на него удивлённо.       — Ты же не любишь рано вставать.       — А ты любишь. Я потерплю.       Лида ничего не ответила, но улыбнулась краешком губ и пошла быстрее, чтобы он не видел этой улыбки.       Озеро открылось внезапно — как всегда. Только что был лес, и вдруг деревья расступились, и заплескалась вода, тёмная у берегов и синяя на глубине, с кувшинками у дальнего края и старым мостком, уходящим в воду метра на три.       — Никого, — довольно сказал Гоша, оглядывая пустой берег. — В будний день хорошо.       Лида скинула шляпу, стянула сарафан и, не оглядываясь, пошла к воде. Георгий замер с сумкой в руках — увидел её спину, тонкие лямки купальника, родинку на левой лопатке и стройные ноги… Увидел свою жену такой, какой не видел уже давно. Или просто не замечал.       Она вошла в воду сначала медленно, охнула от холода — августовское озеро уже не июльское, тёплое только у самой поверхности — и вдруг нырнула, пропала под водой, только круги пошли.       Амиго с лаем бросился следом, поднимая ил со дна и щедро окатывая мужчину брызгами.       — Балбес, — ласково сказал Георгий, бросив сумку на мостки и пошёл в воду сам.       Лида вынырнула далеко, отфыркиваясь и смеясь.       — Холодная! — крикнула она. — Как в проруби!       — А ты не ныряй сразу, привыкай постепенно!       — Я всегда так! Ты же знаешь!       Гоша знал. Лида всегда была такой — бросалась в воду, в любовь, в жизнь — сразу, с головой. И выплывала всегда. А он — он сначала проверял, думал, взвешивал, а потом удивлялся, почему она уже далеко, а он всё ещё на берегу.       Георгий вошёл в воду, перекрестился по привычке и тоже нырнул. Холод обжёг, вышиб воздух из лёгких, но когда вынырнул — увидел Лиду, смеющуюся, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, и понял, что ради этого стоило мёрзнуть.       Они плавали долго. Наперегонки до середины озера и обратно — она выиграла, потому что он поддался. Ныряли, кто глубже достанет со дна камень. Просто лежали на воде, глядя в небо, и молчали.       — Замёрзла? — спросил Георгий, подплывая ближе.       — Уже нет. Привыкла.       — Давай на мостки. Морс пить.       Они вылезли на мостки — мокрые, счастливые, пахнущие озером и водорослями. Лида лежала на спине на теплых досках, прикрыв лицо шляпой. Её грудь мерно поднималась, будто женщина дремала. Георгий сидел рядом, подставляя лицо солнцу то и дело отгоняя разрезвившегося пса от отдыхающей жены.       — Хорошо-то как! — наконец выдохнула она и тоже села, складывая ноги по-турецки.       — Ага. А помнишь, как мы бегали купаться ночью, когда ещё не было детей?       — И когда дети уже появились, мы тоже бегали, – подхватила Лида. – Тане был всего год, когда ты разбудил меня около её кроватки и потащил сюда. Пришлось просить Нину, чтобы она проследила за ребёнком посреди ночи…       — Ты была тогда похожа на русалку – с длинными волосами, полностью обнажённая… В лунном свете…       — Потому что забыла купальник в городе…       – Да? А я думал, потому что хотела меня соблазнить, специально не надела, – усмехнулся Гоша.       – Тебя тогда не надо было соблазнять, – уточнила без упрёка Лида.       Он посмотрел на неё.       — И сейчас тоже не надо…       – А я и не собиралась.       Амиго тявкнул, требуя внимания, и они рассмеялись оба — в первый раз за долгое время по-настоящему, свободно, как раньше.       Обратно шли уже к вечеру. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными, воздух — густым и тёплым. Амиго устал и плёлся сзади, изредка поскуливая, чтобы его пожалели.       У самой калитки Георгий остановился.       — Лид, — сказал он тихо. – Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, простишь ли ты меня до конца. И прощу ли я себя сам. Но я хочу, чтобы ты знала: я никуда не уйду. Буду рядом. Сколько надо.       Она посмотрела на него долгим взглядом — и в этом взгляде было всё: и боль, и надежда, и страх, и любовь, которая никуда не делась, просто затаилась на время.       — Я очень хочу в это верить, Гоша, — она сжала его пальцы. — Пошли в дом. Нина, наверное, уже заждалась.       — И окрошку всю съела, — усмехнулся он.       — А вот это вряд ли. У Нины есть важная миссия – накормить меня.       Они вошли в калитку, и дача встретила их теплом, запахом свежего огурца и тихим голосом радио – передавали «Театр у микрофона».       Обычный вечер. Обычная жизнь. Которая только начиналась заново. Вечер второй.       Стемнело раньше — август всё-таки, не июль. За окнами шумел сад, пахло сыростью от озера и яблоками, которые Нина собрала днём в большое эмалированное ведро.       Лида вышла на веранду после душа — волосы влажные, пахнут травяным шампунем, халат завязан наспех, босые ноги на тёплых половицах.       Георгий уже сидел в плетёном кресле. Рядом на столике — две чашки с чаем, лампа под оранжевым абажуром, от которой свет падает мягко, почти интимно.       Они не договаривались встретиться здесь, но каждый из них будто ждал этого самого момента.       – Не простудишься? – Гоша протянул Лиде плед.       – Тепло, – она его взяла, но накинула на спинку своего кресла, усаживаясь.       Помолчали. Слушали ночь. Где-то далеко лаяли собаки, стучала колёсами последняя электричка, и сверчок затянул свою бесконечную песню прямо под верандой.       — Помнишь, — вдруг сказала Лида, глядя в темноту, — как мы в первую нашу дачную ночь сидели так же? Ты ещё спросил, не страшно ли мне.       — Помню. Ты сказала: «С тобой — нет».       — И не соврала.       Георгий повернулся к ней. Лампа освещала её профиль — влажные волосы, лицо, чуть блестящее от крема, линию губ.       — А сейчас? — тихо спросил он. — Сейчас страшно?       Она задумалась. Не для того, чтобы притвориться, — по-настоящему.       — Немного, — призналась она. — Но не так, как раньше. Раньше было страшно, что ты уйдёшь. А теперь... теперь страшно, что я не смогу снова открыться.       — Я не тороплю.       — Знаю, — она улыбнулась. — Ты сегодня это уже доказал.       Он протянул руку через столик — не требовательно, не настойчиво, просто открытой ладонью. Как утром.       Лида посмотрела на эту ладонь. Потом также, как утром, положила свою сверху.       Но теперь она не замерла. Она чуть сжала его пальцы.       Георгий даже задержал дыхание.       — Лид...       — Тсс, — она приложила палец к губам. — Ты хотел сказку?       — Хотел.       — Тогда слушай.       Она откинулась в кресле, но руку не убрала — так и лежала её ладонь в его, тёплая, чуть влажная после душа.       — Жила-была одна женщина, — начала она тихо, глядя в потолок веранды, где плясали тени от лампы. — И был у неё сад. Она его очень любила, поливала каждое утро, разговаривала с каждым цветком. А в саду росла одна роза — самая красивая, но с очень острыми шипами.       Георгий слушал, не отрываясь. Смотрел на то, как двигаются её губы, как отражается свет в глазах.       — И однажды пришёл садовник. Увидел розу и захотел её сорвать. Но роза уколола его — сильно, до крови. А садовник не обиделся. Он сказал: "Я понимаю. Ты защищаешься. Можно я просто посижу рядом?"       — И что роза? — спросил Георгий.       — Роза молчала долго. А потом перестала выпускать шипы. Позволила прикоснуться.       Лида повернула голову, посмотрела на него в упор.       — Это всё? — спросил он.       — Это только начало.       Он медленно поднялся, придвинул своё кресло почти вплотную к её. И, прежде чем, сделать что-то ещё, тихо спросил:       — Можно?       Она кивнула, сама не зная, что разрешает.       Георгий поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её влажных волос. Провёл по пряди, убирая за ухо. Задержался на мочке — чуть дольше, чем нужно.       Лида закрыла глаза.       — Оказывается, я так скучал по этому, — прошептал он. — По твоим волосам. По запаху. По тому, как ты дышишь, когда засыпаешь рядом.       Она молчала. Но не отстранялась.       Его пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, туда, где халат чуть разошёлся. Осторожно, едва касаясь, провёл по линии плеча.       Мурашки побежали по её коже — она не могла этого скрыть.       — Гоша.., — выдохнула она.       — Я ничего не прошу, — ответил он тихо. — Я просто прикасаюсь. Можно?       Лида открыла глаза. Посмотрела на него — и в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание.       — Можно, — сказала она чуть слышно.       Он наклонился. Не для поцелуя. Просто прижался губами к её виску, к той самой родинке, которую целовал тысячу раз.       Лида вздохнула — и вдруг сама повернула голову, коснулась щекой его щеки. Просто прижалась, закрыв глаза.       Так они и сидели — в оранжевом свете лампы, среди ночной тишины, вдвоём. Он гладил её волосы, плечи, руки. Она позволяла. Доверяла. Училась заново.       — Расскажешь дальше? — прошептал Георгий ей в висок.       — Потом, — так же тихо ответила она. — Сейчас просто посидим.       И они сидели. Долго. Пока лампа не начала мигать, пока сверчок не устал петь, пока ночь не стала совсем глубокой.       Потом Георгий поднялся, взял жену на руки — она ахнула, обняла за шею — и понёс в спальню.       — Дёмин! — пробормотала она, уткнувшись ему в плечо. – Что ты делаешь?       — Несу тебя спать, – невозмутимо ответил он.       — Я могла и сама дойти...       — Я знаю. Но сегодня — позволь мне.       Она позволила.       Нина, вышедшая на кухню за водой, увидела их силуэты в тусклом свете ночника, улыбнулась и ушла к себе, стараясь не греметь дверью. Дело к ночи, и дело это — хорошее.