Жестокие намерения

Я знаю, что кто-то стоит за дверью,

Он звал на помощь, я уверен,

Но хочу ли я прощаться со всеми этими горящими глазами? Я придерживаюсь того, что точно знаю,

А что точно знаю, то должен отпустить.

***

Солнце безжалостно било в окна кареты Шармбатона. Яркий свет будто издевался над Флёр, пока та с трудом открывала опухшие от слёз глаза. Ночью она почти не спала. Подушка всё ещё пахла Гермионой, и каждый раз, когда Флёр начинала успокаиваться, этот запах снова ломал её изнутри. Она медленно села на кровати. Тело ныло. Костяшки пальцев пульсировали после удара по лицу Вероники. И, если честно, Флёр жалела только о том, что ударила недостаточно сильно. Та заслуживала куда большего. Но вчера у неё уже почти не осталось сил. Флёр поморщилась, осторожно растирая разбитые костяшки, и подошла к зеркалу. Подняла взгляд — и замерла. Из отражения на неё смотрела сломанная девушка. Растрёпанные волосы. Потухшие глаза. Серое, уставшее лицо. Но ей было всё равно. Теперь это уже не имело значения. Значение имела только Гермиона. И то, как вернуть её. Горячий душ немного привёл Флёр в чувство. Совсем немного. Потом она оделась и отправилась в замок, не поднимая головы. Мысли еле ворочались. Она снова и снова прокручивала вчерашний день, пытаясь придумать хоть что-то, что сможет сказать Гермионе. Но когда Флёр вошла в Большой зал, Гермионы там не оказалось. Зато были взгляды. Они жгли спину, пока Флёр шла между столами. Кто-то смотрел с осуждением. Кто-то — с любопытством. Некоторые даже с восхищением. Флёр не ждала ничего другого. Она молча села за стол Когтеврана и машинально посмотрела в сторону гриффиндорцев. Рон Уизли прожигал её взглядом так, будто был готов задушить прямо здесь. И заслуженно, — устало подумала Флёр. Она опустила глаза к тарелке, но от одной мысли о еде начинало тошнить. — Привет, Флёр… Одетт осторожно села рядом. — Как ты? Флёр подняла на неё пустой взгляд. — А ты как думаешь? Одетт виновато отвела глаза. — Прости, что не рассказала раньше. Я пойму, если ты теперь меня ненавидишь и больше не захочешь со мной говорить. Я просто… хотела извиниться. — Сейчас это уже неважно. Флёр безжизненно уставилась в тарелку. — Важно только то, что Гермиона теперь меня ненавидит… — Не думаю, что это так. Одетт подвинулась ближе и осторожно положила руку ей на плечо. — Почему нет? — горько усмехнулась Флёр. — Я бы на её месте ненавидела. — Ей больно. И она запуталась. Одетт сжала её плечо. — Это огромное недоразумение. Гермиона всё поймёт. Флёр резко подняла голову. В её глазах впервые мелькнула слабая искра надежды. — Ты правда так думаешь? Одетт мягко улыбнулась. — Я это знаю. Может, не сразу. Но поймёт. Она любит тебя. Флёр облегчённо выдохнула. В груди впервые за всё утро стало чуть легче. Но уже в следующую секунду её взгляд зацепился за газету в руках одного из студентов. И сердце рухнуло вниз. На первой полосе была фотография Гермионы. А поверх неё огромными буквами: «От героини до шлюхи!» Парень прыснул со смеху, читая статью. И внутри Флёр мгновенно вспыхнула ярость. Она вырвала газету у него из рук. Тот уже открыл рот, явно собираясь возмутиться. Но наткнулся на убийственный взгляд вейлы — и тут же передумал. Глаза Флёр начали светиться. Она прочитала строчку за строчкой, и с каждым словом её трясло всё сильнее. — Мерзкая змея… Газета затрещала в её руках. — Она не уйдёт от ответственности. Флёр резко поднялась и быстрым шагом направилась к совятне. Одетт поспешила следом. — Что ты делаешь? — спросила она, наблюдая, как Флёр яростно строчит что-то на пергаменте. — Добиваюсь, чтобы эту суку вышвырнули с работы, — процедила Флёр. — Она не имеет права писать о сексуальной жизни студентки. Одетт печально вздохнула. — Но вы обе совершеннолетние… — Блять! Флёр с грохотом швырнула перо. Одетт вздрогнула. — Мне плевать. Я всё равно уничтожу эту женщину. Она снова схватила перо и продолжила писать, а потом привязала письмо к лапке совы и отправила её к семейным адвокатам. Одетт покачала головой. — Не могу поверить, что кто-то вообще способен писать такое… Флёр стояла у окна, глядя в сторону Запретного леса. А потом тихо сказала: — Я думала, хуже уже быть не может, когда вся школа знала про меня… Она опустила голову. Вина снова накрыла её волной. — Но если бы об этом написали в газетах… если бы узнал весь мир… Голос дрогнул. — Я даже представить не могу, что сейчас чувствует Гермиона. Слёзы снова потекли по щекам. — Это всё… моя вина. — Нет. Одетт подошла сзади и обняла её. — Ты закончила это пари. Виновата Вероника. Флёр медленно сжала руки в кулаки. — Тогда почему мне так чертовски стыдно?..

***

Всё утро Флёр искала Гермиону взглядом. Но та словно исчезла. По дороге на зельеварение Флёр встретилась глазами с Виктором Крамом. В его взгляде полыхала откровенная ненависть. Он сжал челюсть и уже поднялся со своего места, явно собираясь подойти к ней, но сидящий рядом друг удержал его за плечо. Крам перевёл взгляд на него, потом снова на Флёр. Ярость в тёмных глазах никуда не делась. Наконец он раздражённо выдохнул и сел обратно. Флёр невольно вздрогнула. Она заслужила этот взгляд. Если в финальном испытании они окажутся на одной арене, Виктор и Гарри будут готовы разорвать её на части. На занятие Гермиона так и не пришла. Флёр весь урок смотрела на пустое место рядом и почти не слышала ни слова из того, что говорил Снейп. Остальной день прошёл так же. На ужине Гермиона тоже не появилась. Флёр мрачно уставилась в тарелку. — Флёр… тебе нужно хоть что-то съесть, — осторожно сказала Одетт. — Я не голодна. — Она права, — вмешалась Габриэль с другой стороны стола. — Тебе надо поесть, даже если не хочется. Одетт бросила на неё благодарный взгляд, но младшая Делакур ответила ей холодной гримасой. Похоже, Габриэль всё ещё не простила ей тот секрет. — Просто оставьте меня в покое, — резко бросила Флёр и поднялась из-за стола. Не дожидаясь уговоров или попыток силой её накормить, она развернулась и ушла обратно в карету.

***

На следующий день Флёр всё ещё не видела Гермиону. Она шла по коридорам, опустив голову и стараясь не обращать внимания на шёпот за спиной, когда мимо вдруг скользнул знакомый запах лаванды. — ’Эрмиона? Флёр резко вскинула голову. Гермиона быстро уходила прочь. — ’Эрмиона, подожди! Флёр тут же бросилась за ней. — Я просто хочу… — Эй! Джинни резко схватила её за руку. — Она не хочет тебя видеть. — Мне нужно поговорить с ней. — Ты ещё недостаточно натворила? — зло бросила Джинни. — Ты унизила её. Теперь весь мир знает, что ты сделала, и у тебя ещё хватает наглости лезть к ней? — Нет, всё не так… — Даже не начинай, — прорычала рыжая. — Единственная причина, почему я ещё не отправила тебя в больничное крыло, — это потому, что Гермиона заставила меня пообещать не делать этого. Но не испытывай моё терпение. Флёр прикусила губу. — Я знаю, что заслужила это… но, пожалуйста, Джинни… Я никогда не хотела, чтобы всё так вышло. Я уже добиваюсь увольнения этой женщины за то, что она написала про ’Эрмиону. Она не заслуживает этого. Мне просто нужно, чтобы ’Эрмиона узнала правду. Я хочу рассказать ей всё. И сказать… что мне жаль. Джинни лишь покачала головой и отпустила её руку. — Уже слишком поздно. Всё разрушено. — Н-нет… — голос Флёр дрогнул. — Не может быть… Я люблю её. Я никогда не хотела причинить ей боль. — Но причинила, — отрезала Джинни. — Сильнее всех. Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась и посмотрела через плечо. — Знаешь… я была за тебя, Делакур. Мы все были. А ты выставила нас идиотами. Поздравляю. Надеюсь, оно того стоило. Сердце Флёр болезненно сжалось. Она стиснула челюсть, пытаясь удержать слёзы. Безуспешно. Флёр быстро вытерла щёку и почти бегом направилась вниз по лестнице, прочь из замка. Но внезапно остановилась. Впереди снова была Гермиона. Она шла, опустив голову, пока Джинни пыталась отвлечь её от мерзких перешёптываний вокруг. — Я всегда знала, что ты шлюха, Грейнджер, — громко рассмеялась Пэнси Паркинсон, лениво прислонившись к стене рядом со своими дружками. — Даже рада, что не трахнула тебя. Кто знает, что бы подцепила. Флёр замерла. А потом внутри неё что-то оборвалось. То, как на Гермиону смотрели. Как о ней говорили. Всё это слишком сильно напоминало историю с Томасом. И Флёр сорвалась. Прежде чем друзья Гермионы успели хоть что-то сделать, она стремительно подошла к Пэнси, схватила её за мантию и одним резким движением швырнула на пол. — Эй! — взвизгнула Пэнси, пытаясь подняться. Флёр тут же толкнула её обратно. Глаза вейлы опасно светились. — Не смей говорить о ней так, дрянь, — прорычала она, сжимая мантию слизеринки в кулаках. Пэнси дёрнулась к палочке, но Флёр мгновенно выбила её из рук. — Остынь, Делакур, — фыркнула Пэнси. — Я просто говорю то, что и так обсуждает вся школа. Все теперь знают, что Грейнджер — местная подстилка. Она мерзко ухмыльнулась, глядя на Гермиону. — Я думала, ты будешь гордиться своей работой. — Гордиться? — процедила Флёр сквозь зубы. — А ты гордилась, когда подлила ей зелье? Пэнси дёрнулась. — Понятия не имею, о чём ты. — Лживая сука. Глаза Флёр засветились ещё ярче. — Ну, врать — это скорее по твоей части. Это стало последней каплей. Флёр занесла кулак, собираясь стереть ухмылку с лица Пэнси, но чья-то рука перехватила её запястье. — Она того не стоит, Флёр, — тихо сказал Гарри. — Но она… Гарри только покачал головой. Флёр тяжело выдохнула и снова посмотрела на Пэнси. — Ещё хоть слово о ’Эрмионе — и я заставлю тебя пожалеть об этом. Она резко оттолкнула слизеринку. Пэнси тут же вскочила на ноги, схватив палочку. — Да ничего ты не сделаешь, Делакур! — прошипела она. — Уже поздно! Все и так знают, что Гермиона Грейнджер — шлю… — Лэнглок! Заклинание ударило мгновенно. Глаза Пэнси расширились от ужаса, когда язык приклеился к нёбу. Флёр подошла ближе, всё ещё направляя на неё палочку. — Не испытывай меня. Тебе очень повезло, что язык у тебя вообще ещё на месте. А теперь исчезни отсюда. Слизеринцы тут же поспешили убраться. Флёр тяжело выдохнула и обернулась. Гермиона смотрела на неё с такой болью в глазах, что внутри всё сжалось. А потом просто отвернулась и ушла. Флёр дёрнулась следом, но Гарри мягко удержал её за руку. — Не надо. — ’Арри… пожалуйста. Ты должен заставить её поговорить со мной… Гарри устало покачал головой. — Я не буду тебе помогать. И вообще не должен сейчас с тобой разговаривать, Флёр… То, что ты сделала с Гермионой… это отвратительно. Он тяжело вздохнул. — Наверное, там есть что-то ещё. Какая-то другая сторона всей истории. Но… я не думаю, что это можно исправить. Самое доброе, что ты сейчас можешь сделать для неё — оставить её в покое. Флёр сглотнула ком в горле, глядя туда, где секунду назад стояла Гермиона. Нет. Это не мог быть конец. — Но я люблю её, ’Арри… — Я знаю, — тихо ответил Гарри, потерев затылок. — Поэтому всё так паршиво. И ушёл, оставив Флёр одну. Она ещё несколько секунд стояла, уставившись в пол, пока его слова медленно оседали внутри. А потом резко развернулась и направилась обратно к карете, игнорируя взгляды вокруг. Когда она вошла внутрь, глаза снова защипало от слёз. Флёр уже почти дошла до своей комнаты, когда её остановил холодный знакомый голос: — И что ты, по-твоему, делаешь? Флёр застыла. Кровь будто заледенела в жилах. — М-мама?.. Она медленно обернулась. Аполлин Делакур смотрела на неё уничтожающим взглядом. — Что ты здесь делаешь? — Это я должна спрашивать, что ТЫ здесь делаешь. У тебя вообще-то занятия. — Я… — Нет. Я не хочу слышать оправдания! Аполлин резко подошла к дочери и больно схватила её за руку. — Ты сейчас же идёшь на уроки, а потом мы обсудим, что мне с тобой делать. — Нет! Флёр резко вырвала руку. В глазах матери вспыхнул гнев. — Почему ты вообще здесь?! — Никогда больше не разговаривай со мной в таком тоне, — холодно произнесла Аполлин. Её глаза опасно засветились. Флёр невольно сжалась. — Я здесь потому, что ты проигнорировала моё предупреждение держаться подальше от Гермионы Грейнджер, и теперь твои похождения размазаны по всем газетам! — Я не хотела… — Ты хоть понимаешь, каким позором стала для меня?! Флёр опустила голову. — Прости, мам. Я не хотела опозорить семью… — Чушь. Аполлин презрительно усмехнулась. — Позорить меня и клан — твоё любимое занятие. Жаль, что я не могу прямо сейчас забрать тебя из школы из-за турнира. Но как только третье испытание закончится — ты возвращаешься домой. Я не позволю тебе превращать наш клан в посмешище. — Я поняла, ладно?! Флёр резко подняла голову. В глазах стояли слёзы. — Я всё порчу! Я ходячая ошибка! Я поняла! Не надо снова и снова тыкать меня в это! Она резко развернулась и почти бегом направилась к своей комнате. — Флёр Изабель Делакур, немедленно вернись! — Просто оставь меня в покое! Флёр захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Глаза закрылись сами собой. Сердце бешено колотилось, кулаки дрожали. Она слышала, как каблуки Аполлин всё ближе стучат по полу. Останавливаются прямо у двери. Флёр задержала дыхание, ожидая, что мать сейчас ворвётся внутрь. Но вместо этого услышала только тяжёлый разочарованный вздох. — Когда же ты наконец повзрослеешь?.. Голос Аполлин прозвучал скорее устало, чем зло. Шаги удалились. Флёр до боли закусила губу, пытаясь удержать слёзы после каждого слова матери, наполненного разочарованием. Она рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Запах Гермионы всё ещё оставался на ткани. Вот тогда всё окончательно сломалось. Флёр стиснула зубы, пока слёзы одна за другой катились по щекам. Она судорожно прижала подушку к груди, будто пыталась удержать что-то живое. Но это было жалкое подобие того, каково было держать Гермиону в своих руках. Теперь у неё осталось только это. Всё вокруг рушилось. А она ничего не могла исправить. И хуже всего было другое — время заканчивалось. Через несколько недель она уедет. И Гермиона — единственный человек, которого Флёр когда-либо по-настоящему любила, — окончательно ускользнёт у неё из рук.

***

Гермиона чувствовала себя живым трупом. Дни проходили будто в тумане. Она ходила на уроки, автоматически делала записи, игнорировала шёпот за спиной и сочувственные взгляды. А в редкие моменты, когда оцепенение отпускало, её накрывало так сильно, что становилось трудно дышать. И хуже всего была не статья. Не то, что теперь о случившемся знал весь Хогвартс. Да что там — весь магический мир. Это было унизительно. Разрушительно. Но убивало её совсем другое. Предательство. Она доверяла Флёр так же, как Гарри, Рону и Джинни. А та просто использовала её. — Всё было фальшивкой… — тихо пробормотала Гермиона, пустым взглядом глядя на огонь в гостиной Гриффиндора. Рядом сидела Джинни, завернувшись вместе с ней в плед, и уже который вечер безуспешно пыталась вытянуть подругу из этого состояния. — Я знаю, тебе больно, Миона… но ты должна перестать так себя мучить. Она тяжело вздохнула. — И мне самой хочется придушить Делакур, но… — Джинни поморщилась, явно ненавидя тот факт, что собирается защищать Флёр. — Не думаю, что всё было фальшивкой. — Ага, конечно, — горько усмехнулась Гермиона. Но внутри что-то дрогнуло. Слишком многое не укладывалось в эту версию. Слишком много воспоминаний. Она машинально потянулась к шее — туда, где раньше висело ожерелье. Пальцы коснулись пустой кожи. Ещё одно болезненное напоминание о Флёр. Гермиона резко опустила руку и вместо этого поправила галстук, будто ничего не произошло. Но Джинни заметила. Разумеется, заметила. — Так, всё. Хватит сидеть тут и страдать. Пойдём хоть что-нибудь поедим? — Я не голодна, — безжизненно отозвалась Гермиона. Она устало прикрыла глаза. За последние дни она почти не спала. Стоило ей задремать — и ей снова мерещились губы Флёр, её пальцы на коже, тихий шёпот над ухом… А потом всё рушилось. И в голове снова звучал смех Вероники. — Гермиона Грейнджер, — угрожающе протянула Джинни. — Не заставляй меня привязывать тебя к стулу и кормить с ложечки, потому что, клянусь, я это сделаю. Гермиона вздрогнула от одной только мысли. — Ладно, ладно… Я попробую. Только не надо меня насильно кормить. — А зачем вообще кого-то кормить насильно? Рон как раз спустился по лестнице из спальни мальчиков и выглядел искренне потрясённым. Джинни тут же рассмеялась. Гермиона невольно улыбнулась — впервые за несколько дней. — Старый добрый Рон, — фыркнул Гарри, появляясь следом и хлопая друга по плечу. Рон нахмурился ещё сильнее. — Что? Гарри только усмехнулся, заметив, как плечи Гермионы наконец чуть расслабились, а в глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. — Пойдёмте есть.

***

Когда они вошли в Большой зал, по нему снова поползли перешёптывания. Но одного взгляда Джинни хватило, чтобы большинство тут же отвернулось. К счастью, Гермиона будто этого не замечала. Рон тем временем уже читал привычную лекцию о важности «нормальной еды». — Я бы не назвала твою диету нормальной, Рональд, — закатила глаза Гермиона. На её губах снова мелькнула слабая улыбка. Рон уставился на неё так, словно она только что призналась в любви к Слизерину. — Это полноценная еда! — Рон, питаться одним мясом и сладким — не значит нормально питаться. — Я ем и другое… — Правда? Гермиона остановилась и вопросительно подняла бровь. Рон открыл рот. — Ну… я ем… И завис. Гермиона тихо рассмеялась. А потом неожиданно шагнула вперёд и крепко обняла его. Рон застыл, моментально краснея. — Миона… ты чего?.. — Спасибо, — пробормотала она ему в плечо, крепче зажмурившись. Спасибо за то, что рядом. За то, что ведут себя так, будто мир не рухнул окончательно. За то, что рядом всё ещё есть хоть что-то нормальное. Потому что последние дни казались бесконечным кошмаром. Все смотрели на неё. Все обсуждали её. А она и без того ненавидела быть в центре внимания. После статьи ей казалось, что она уже никогда не сможет чувствовать себя нормально. Но сейчас, стоя среди друзей, Гермиона вдруг особенно остро поняла, как ей повезло с ними. — За что? — всё ещё растерянно спросил Рон. — Просто заткнись и обними её, идиот, — фыркнула Джинни. Рон послушно кивнул и неловко обнял Гермиону в ответ. А из-за стола Когтеврана за ними наблюдали ярко-голубые глаза. Флёр так сильно сжала вилку, что та едва не погнулась. Она знала, что ведёт себя глупо. Не имела права ревновать. Но всё равно не могла избавиться от мерзкого чувства под рёбрами. Рон был другом Гермионы. Но Флёр слишком хорошо помнила, что когда-то они встречались. И по лицу Уизли было видно: там до сих пор оставалось что-то большее, чем просто дружба. — Флёр, — тихо прошипела Габриэль. — Прекрати. — Прекратить что? Флёр даже не отвела взгляда от гриффиндорского стола. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я… — Флёр. На этот раз голос был холоднее льда. Флёр резко подняла голову. Перед ней стояла мать. — Всё в порядке? Для остальных это, возможно, прозвучало бы как забота. Но Флёр слишком хорошо знала этот тон. Аполлин просто проверяла, не собирается ли дочь снова устроить что-нибудь, что окончательно опозорит семью. — Всё нормально, мама, — тихо ответила Флёр, снова уткнувшись в тарелку. Аполлин ещё несколько секунд внимательно наблюдала за ней, убеждаясь, что новых проблем не будет. Только после этого она направилась к преподавательскому столу. Холод будто тянулся за ней шлейфом. Почти весь зал проводил женщину взглядами. — А это ещё кто? — спросил Рон с набитым ртом. — Не знаю, но от неё у меня мурашки, — пробормотала Джинни, потирая руки. Гермиона молча наблюдала, как женщина плавно опустилась за преподавательский стол. Аполлин сделала глоток вина с безупречной грацией женщины её статуса. А потом посмотрела прямо на Гермиону. Будто прятала усмешку за бокалом. У Гермионы неприятно свело зубы. Она быстро отвела взгляд. И наткнулась на Флёр. Та сидела, уставившись в стол. Разбитая. Потухшая. На одно короткое мгновение Гермиона почти забыла обо всём. Почти встала. Почти пошла к ней. Почти. Но потом внутри снова вспыхнуло воспоминание о предательстве. И Гермиона резко отвернулась. Потому что если она снова откроет эту дверь — назад дороги уже не будет. — Всё нормально, Миона? — тихо спросил Гарри. — Просто замечательно, — буркнула Гермиона и с такой силой ткнула вилкой в салат, что несчастный лист едва не улетел с тарелки. Гарри внимательно посмотрел на неё. Хотел что-то сказать. Но после второго особенно жестокого удара по ни в чём не виноватому салату решил всё-таки промолчать. Ну да. Похоже, стадию горя мы прошли. Теперь началась стадия злости.

***

На следующий день на зельеварении в воздухе висело такое напряжение, что его можно было резать ножом. Когда Гермиона вошла в класс, взгляды тут же устремились к ней. Ярко-голубые — умоляющие, которые она отчаянно пыталась игнорировать. Тёмно-зелёные — полные ненависти. И тёмно-карие, почти чёрные, — полные жалости. Очевидно, всем было интересно, как она поведёт себя теперь, когда они с Флёр снова оказались в одном кабинете. И это бесило Гермиону до невозможности. Словно её жизнь превратилась для окружающих в дешёвую драму, за которой интересно наблюдать со стороны. Но внешне она ничем этого не показала. Хватит. Она закончила с жалостью к себе. По крайней мере — на людях. Высоко подняв голову, Гермиона прошла к своему месту, делая вид, будто не замечает взглядов. Спокойно положила книги на стол, открыла тетрадь, приготовила перо и стала ждать начала урока так, словно всё было нормально. Она сделала вид, что записывает заметки, когда на странице внезапно появились знакомые строчки. Почерк, который она надеялась больше никогда не видеть. «Я знаю, что ты меня ненавидишь, и заслуженно… но можем мы поговорить? Пожалуйста?» Пальцы Гермионы сжали перо так сильно, что побелели костяшки. Глаза тут же защипало. И всё из-за пары слов от вейлы, которая разбила ей сердце. У неё было столько ответов. Большинство — злых. Жестоких. Ядовитых. Но были и другие. Те, которых она боялась куда сильнее. Гермиона понимала, что сейчас не готова разговаривать с Флёр. Возможно, не будет готова никогда. Поэтому просто молча смотрела на страницу. «Мне так жаль. Пожалуйста, дай мне шанс всё объяснить.» С губ Гермионы сорвался горький смешок. У тебя было полно шансов всё объяснить. А теперь ты пытаешься свалить это на меня. Она резко захлопнула тетрадь и тихо произнесла заклинание. Флёр наблюдала за тем, как Гермиона сидит с идеально прямой спиной, и сердце медленно ухнуло вниз, когда тетрадь захлопнулась с громким хлопком. Связь оборвалась. Флёр с трудом сдержала слёзы, но всё равно продолжила писать, надеясь, что Гермиона позже увидит сообщение. «Пожалуйста, Гермиона. Я люблю тебя и просто хочу всё исправить. Выслушай меня. А если после этого всё равно возненавидишь — я оставлю тебя в покое. Обещаю.» Спустя пару секунд слова исчезли… А затем появились уже в её собственной тетради. Гермиона наложила заклинание, возвращающее все сообщения обратно отправителю. У Флёр больше не осталось ни одного способа с ней связаться. И от этой мысли внутри стало ещё холоднее. Она судорожно пыталась придумать хоть что-нибудь, когда в класс влетел Гарри. Момент был потерян. Флёр невольно наблюдала, как Гермиона спокойно заговорила с ним, будто пару минут назад вовсе не проигнорировала её попытку достучаться. Слова «безнадёжно» было недостаточно, чтобы описать то, что сейчас чувствовала вейла. Боль оказалась такой сильной, что Флёр едва не ушла прямо посреди урока. Но в этот момент в кабинет вплыл Снейп. Ну конечно, — мрачно подумала она, бессильно опускаясь обратно на стул. И весь оставшийся урок больше не могла отвести взгляд от любви всей своей жизни.

***

После второго урока Флёр почти сбежала из класса и сразу направилась к карете. Она знала: мать наверняка уже ждёт её там. Но сейчас даже очередная нотация казалась легче, чем находиться рядом с Гермионой Грейнджер. Потому что это было пыткой. Быть рядом — и не иметь права заговорить. Не иметь возможности провести пальцами по её волосам. Не иметь права поцеловать губы, по которым Флёр скучала до боли. Раньше ей казалось, что она знает, что такое боль. После Томаса. После всех слухов и унижения. Теперь она понимала — тогда это было ничто. И хуже всего было то, что она совершенно не представляла, как с этим справляться. Когда Флёр вошла в карету и не увидела мать у входа, то мысленно поблагодарила всех существующих богов. Она тихо прошла по коридору, стараясь не шуметь и не испытывать удачу лишний раз. В комнате Флёр сразу села за стол — единственное место, где мысли хоть немного приходили в порядок. Она сидела с пером в руке, пытаясь написать хоть что-нибудь. Но слова не шли. Совсем. И вдруг её осенило. Взгляд медленно опустился на дневник. Тот самый дневник, который когда-то всё разрушил… теперь мог стать её единственным шансом. Но готова ли она отдать его в чужие руки? Флёр медленно постучала ногтями по столу. Она никогда никому его не показывала. Но Гермиона Грейнджер не была «кем угодно». Если Флёр действительно хотела всё исправить — придётся рассказать правду. Всю. Хорошую. Плохую. Самую уродливую. Она не знала, как Гермиона отреагирует. Но знала другое: Гермиона живёт книгами. Если до неё и можно достучаться, то только так. Через текст. Через возможность прочитать всё самой. Осмыслить. Сделать выводы без давления и чужих голосов вокруг. Это выглядело отчаянно. Потому что так и было. Но другого шанса у неё уже не оставалось. И где-то глубоко внутри Флёр понимала: если кто и заслуживает узнать её настоящую — то только Гермиона. — Похоже, другого шанса у меня уже не будет… — тихо прошептала она. Флёр сняла защитное заклинание с дневника и посмотрела на часы. Обед. Сейчас или никогда.

***

Флёр стояла у входа в Большой зал, крепко прижимая дневник к боку. Сердце билось так сильно, что почти заглушало шум вокруг. За гриффиндорским столом сидела Гермиона. Мрачно ковыряла еду вилкой, пока друзья пытались хоть как-то отвлечь её разговорами. Флёр нервно сглотнула. Друзья Гермионы ни за что не подпустят её близко. Значит… придётся сделать что-то безумное. Она коротко посмотрела на Одетт и Габриэль за столом Когтеврана. Обе уже чувствовали её тревогу. И обе понимали: сейчас случится что-то очень плохое. Но не знали что. Флёр слабо улыбнулась им, пытаясь успокоить. И тут почувствовала ещё один взгляд. Мать. Аполлин Делакур сидела за преподавательским столом и смотрела на дочь ледяными глазами. Она уже поняла: Флёр что-то задумала. Одного взгляда хватило, чтобы сказать: «Только попробуй». Флёр медленно выпрямилась. И посмотрела в ответ с неожиданным вызовом. «Смотри». А потом шагнула на скамью. И сразу — на стол. Большой зал мгновенно стих. Когда Гермиона услышала возмущённые возгласы и звон посуды, то машинально подняла голову. И застыла. Флёр шла прямо по столу. По картофельному пюре. По салатам. По чужим тарелкам. Будто это был подиум. И не сводила с неё глаз. Гермиона почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. Голубые каблуки остановились прямо перед ней — испачканные едой со всего стола. Её взгляд невольно скользнул выше. Длинные ноги. Тонкая талия. Грудь, где Гермиона всё ещё помнила маленькую родинку — и ненавидела себя за это. А потом — глаза. Голубые. Уставшие. Отчаянные. Смотрящие только на неё. — Какого… — начал Рон. Но Флёр даже не повернула головы. Она просто бросила дневник Гермионе на колени. — Я не врала, — твёрдо сказала она. Гермиона перевела взгляд на потрёпанную коричневую обложку. Потом снова на Флёр. — Я люблю тебя, ’Эрмиона Грейнджер, — тихо, но уверенно произнесла Флёр. — Если хочешь узнать правду… всю правду… прочитай мой дневник. Там ответы на все твои вопросы. Я… — Флёр Изабель Делакур. Голос Аполлин прозвучал как удар хлыста. Она уже шла к столу, кипя от ярости. — Немедленно слезь оттуда. Флёр открыла рот, собираясь возразить, но мать уже схватила её за запястье и потянула вниз. Рон и Джинни едва успели отскочить. Одетт и Габриэль смотрели на происходящее в полном шоке. Гермиона с друзьями — тоже. Флёр резко выдернула руку. — Не трогай меня. Даже Аполлин замерла. В голосе дочери впервые прозвучало что-то новое. Власть. Жёсткость. Они обе понимали: совсем скоро Флёр станет альфой клана. И больше никому — даже матери — не позволит обращаться с собой как с ребёнком. На несколько секунд между ними повисло напряжённое молчание. А потом Флёр снова повернулась к Гермионе. И её голос сразу стал мягче. Почти болезненным. — Просто прочитай… пожалуйста. Гермиона молчала. Она вообще не понимала, что сейчас чувствует. Но Флёр, кажется, и не ждала ответа. Она лишь коротко кивнула и улыбнулась той самой улыбкой, которую Гермиона не видела будто целую вечность. А потом развернулась и ушла вместе с матерью. И только за слизеринским столом Вероника смотрела им вслед с такой ненавистью, что от неё становилось холодно. — Охренеть… — выдохнула Джинни. — Это было… — Ага, — только и смог сказать Рон. Гарри осторожно положил руку Гермионе на плечо. — Миона… что ты теперь будешь делать? Гермиона крепче сжала дневник. Мысли в голове разрывали её на части. — Я… не знаю.