Протекция

Двор детского дома всегда казался слишком большим для маленьких детей. Старое серое здание с облупленной краской, узкие окна с решётками, тяжёлая металлическая дверь, которая громко хлопала каждый раз, когда кто-то выбегал на улицу. Здесь жили те, у кого не было никого. Ни мамы, ни папы. Только воспитатели по сменам и строгие правила. Тэхёну было всего шесть. Шесть — это когда ещё веришь, что если хорошо себя вести, тебя обязательно заберут домой. Шесть — это когда ты всё ещё ждёшь, что папа просто задержался. Он находился здесь всего второй день. Два дня — а кажется, будто вечность. Другие дети были старше. Семь, восемь, девять лет. Они уже понимали, как устроена жизнь здесь. Они быстро вычислили, что Тэхён — омега. Маленький, тихий, слишком аккуратный. С мягким голосом и большими глазами. Омег, здесь было мало В детском доме это значило одно — слабый. Он сидел в песочнице в дальнем углу двора, где песок был влажным и холодным. Рядом бегали дети, смеялись, толкались. Иногда кто-то пробегал мимо и специально задевал его плечом. — Эй, омега, не реви! — крикнул кто-то. Горсть песка полетела в его сторону. Тэхён моргнул, но не заплакал. Только чуть сильнее сжал лопатку. Он строил маленькую башню, сосредоточенно пересыпая песок в ведёрко. Он не знал, к кому можно подойти. Не знал, как долго он будет здесь. — Ты чего здесь сам играешь? Голос был старше. Увереннее. Тэхён поднял глаза. Перед ним стоял мальчик лет десяти. Альфа — это чувствовалось даже в его возрасте. Выше ростом, крепче, с разбитыми коленками и уверенным взглядом. Он не смеялся. Он просто смотрел. — Со мной не хотят играть, — тихо ответил Тэхён, снова опуская взгляд. — Глупые они, — пожал плечами мальчик и сел рядом, прямо в песок. Тэхён удивился. Обычно старшие сюда не садились. — Как тебя зовут? — спросил альфа. — Тэхён. — А я Чонгук. Мне десять. Он сказал это так, будто между шестью и десятью лежала огромная пропасть — и он уже стоял по другую сторону. Тэхён кивнул. Его пальцы были тонкими, ладошки маленькими. Чонгук протянул свою руку — тёплую, крепкую. — Тогда давай дружить. Тэхён замер. — Ты не будешь смеяться? — спросил он едва слышно. Чонгук нахмурился. — Нет. И если кто-то будет — я разберусь. Он говорил спокойно. Но в голосе чувствовалась уверенность десятилетнего мальчика, который уже три года живёт в детском доме и знает, как выживать. Тэхён медленно вложил свою ладошку в его руку. В этот момент что-то изменилось. Серый двор стал чуть менее страшным. Песочница — чуть менее одинокой. А детский дом — не таким бесконечно холодным. — Пойдём, — улыбнулся Чонгук. — Я покажу тебе одно место. Секретное. Только для своих. И Тэхён, которому всего шесть лет и который всего два дня здесь, впервые почувствовал, что, возможно, он больше не совсем один. *** С того дня прошло семь лет. Семь лет, как десятилетний альфа сел в песочницу рядом с шестилетним омежкой и сказал: «Давай дружить». Теперь Тэхёну тринадцать. Чонгуку — семнадцать. Детский дом всё тот же — серый, строгий, с теми же облупленными стенами и длинными коридорами, где эхо шагов разносится слишком громко. Только дети меняются. Кто-то уходит. Кто-то появляется. А они остаются. — Эй, Тэ! — разносится по коридору голос Чонгука. Тэхён смеётся, убегая босыми ногами по холодному линолеуму. — Догони сначала! — Иди сюда! Я не обижу! — Ты всегда так говоришь! Смех эхом отражается от стен. Несколько младших выглядывают из комнат, кто-то улыбается — к ним привыкли. Их всегда видят вместе. Тэхён перебирает ногами быстро, но Чонгук выше, сильнее. Догоняет в два шага, хватает за запястье и тянет на себя. — Поймал! Они едва не падают. Чонгук начинает щекотать, а Тэхён заливается звонким смехом, сгибаясь пополам. — Чонгук! Хватит! Пожалуйста! — Сдаёшься? — Да! Да! Чонгук отпускает, но не отходит далеко. Его руки автоматически остаются на талии Тэхёна — привычка защищать, держать рядом. Он всегда так делал. С семи лет он провожал Тэхёна в столовую. С девяти — разбивал носы тем, кто толкал его. С двенадцати — сидел рядом, когда Тэхён плакал по ночам. Родители Чонгука погибли в аварии. Ему было семь. Он почти не помнит их лиц, но помнит тишину после похорон. Родители Тэхёна были живы, когда его забрали. Но лучше бы… нет. Алкоголь. Крики. Запах дыма. Боль. Его избивали Тэхён редко говорил об этом. Но Чонгук знал достаточно, чтобы ненавидеть их. — Чонгук… — тихо зовёт Тэхён. Тот сразу становится серьёзным. Он всегда слышит, когда голос меняется. — Что? Тэхён опускает глаза. Его губы чуть поджаты, пальцы нервно теребят край футболки. — Тебе через месяц восемнадцать. Тишина. В детском доме все знают, что это значит. Восемнадцать — и ты больше не ребёнок. Тебя выпускают. Ты уходишь. Чонгук смотрит на него внимательно. Слишком внимательно для семнадцатилетнего парня. — Тэ… В этих двух буквах — всё. — Как только я выйду отсюда, я ни за что не забуду тебя, — говорит он серьёзно. — Я буду приходить. Навещать. Приносить еду, если надо. А когда тебе исполнится восемнадцать… мы снова будем рядом. Я заберу тебя Тэхён поднимает глаза. В них — страх, который он не может скрыть. — А если ты найдёшь новых друзей? — шёпотом. — Или… омегу? Чонгук хмыкает. — Мне хватает одного омеги. Щёки Тэхёна чуть розовеют. — Обещаешь? — тихо. Чонгук протягивает мизинец. — Обещаю. Тэхён цепляется своим маленьким мизинцем за его. Детская клятва. Но для них — самая настоящая. Чонгук притягивает его ближе, обнимая одной рукой за плечи. Тэхён уже не тот маленький шестилетний мальчик. Он вытянулся, стал красивым — слишком красивым для этого места. Большие глаза, мягкие черты. И всё тот же запах — тёплый, сладкий, едва уловимый. Чонгук замечает, как старшие альфы иногда смотрят на него. И внутри закипает. — Если кто-то тебя обидит после того, как я уйду… — начинает он. — Ты же придёшь, — перебивает Тэхён, смотря прямо в глаза. Чонгук задерживает взгляд. — Я приду. Он не говорит, что боится оставить его. Не говорит, что мысль о том, что Тэхён останется здесь один, сводит его с ума. Не говорит, что уже начал подрабатывать вне детского дома, чтобы накопить хоть что-то — хоть какую-то возможность быстрее забрать его. Но он думает об этом каждый вечер. Тэхён прижимается к нему, уткнувшись лбом в грудь. — Ты мой самый близкий человек, — тихо говорит омега. Чонгук закрывает глаза. — И ты мой. В длинном коридоре детского дома снова разносится смех. Но в этот раз — не одинокий. А общий. Но кто же знал, что Чонгук не сдержит своё слово. После того как он покинул детский дом в восемнадцать, он больше ни разу не появился. Тэхён ждал. Первую неделю — с радостью и уверенностью, вторую — с лёгким беспокойством, потом с тревогой, а через месяц уже с болью, которая не давала дышать. Каждый вечер он садился у окна в коридоре, откуда было видно ворота, и вздрагивал от каждого звука, надеясь увидеть знакомую фигуру. Он повторял себе, что Чонгук просто занят, что ему тяжело, что он обязательно придёт. Но шли месяцы, прошёл год, а Чонгук не позвонил, не написал, не передал ни единого слова. И тогда другие почувствовали, что Тэхён остался один. Насмешки стали громче, толчки — сильнее, а однажды его избили в подсобке так, что он несколько дней не мог нормально ходить. Раньше его защищал альфа, который всегда вставал впереди него, а теперь некому было закрыть собой. По ночам Тэхён тихо плакал в подушку, скучал до боли в груди, до дрожи, но днём делал вид, что ему всё равно. Прошло четыре года. Тэхёну семнадцать, и он уже не тот мягкий мальчик, что лепил куличики в песочнице. Он стал тише, холоднее, научился терпеть и не показывать слабость. Он больше не сидит у окна и не считает дни, не ждёт шагов у ворот. Он отпустил Чонгука, не с ненавистью, а с усталостью. Иногда, засыпая, он всё же вспоминает обещание, протянутый мизинец и тёплую улыбку, и сердце неприятно сжимается, но он лишь закрывает глаза и шепчет в темноту, что искренне желает ему счастья — где бы тот ни был. И вот Тэхёну исполнилось восемнадцать. Без шариков, без торта, без объятий — просто дата в документах и сухое поздравление от воспитательницы. Он стоял с небольшим пакетом своих вещей у ворот детского дома и смотрел на здание, которое за двенадцать лет стало для него одновременно тюрьмой и единственным знакомым местом. Государство выделило ему маленькую однокомнатную квартиру на окраине — с облупленными стенами, старой плитой и запахом сырости, но это было его. Его пространство. Его тишина. Впереди — учёба, взрослая жизнь, решения, которые теперь никто не примет за него. Куда поступать? На кого? Он не знал. И, если честно, пока не чувствовал в себе сил мечтать. Сначала нужно научиться просто жить. О Чонгуке он помнил всегда. Память не стирается так легко, особенно если это было единственное тёплое воспоминание детства. Конечно, черты лица со временем начали размываться, голос забывался, но ощущение — как его защищали, как смеялись вместе, как держали за руку — осталось. Хотел ли он теперь найти его? Нет. Не потому что не скучал. А потому что принял его молчание как ответ. Если бы Чонгук хотел — он бы пришёл. Значит, не захотел. Значит, Тэхён не был настолько важен. Эта мысль больше не рвала его на части, она просто жила внутри тихим, почти равнодушным осознанием. Теперь Тэхён был абсолютно один. Ни семьи, ни друзей, ни человека, который назвал бы его своим. Страшно? Да. Но в этой пустоте была и свобода. Он справится. Обязательно справится. Даже если придётся учиться быть сильным без чьей-то руки рядом. Первые дни в новой квартире прошли в тишине. Слишком громкой тишине. Тэхён просыпался рано — привычка детского дома — и несколько секунд лежал, глядя в потолок, прежде чем вспоминал: он свободен. Никто не крикнет «подъём», никто не заберёт еду, никто не толкнёт в спину в коридоре. Но свобода быстро сменилась тревогой — деньги. Государственной выплаты хватит ненадолго. Нужно искать работу. Он сел за старый кухонный стол с телефоном в руках и впервые в жизни открыл сайты с вакансиями. «Без опыта», «от 18 лет», «ночные смены», «курьер», «кассир», «помощник на складе». Глаза разбегались. Он никогда не работал, у него не было рекомендаций, не было взрослого, который бы подсказал. Только аттестат и пустое резюме, которое он полчаса заполнял, не зная, что туда писать. В графе «опыт» он завис. Написал честно: «нет». Потом удалил. Потом снова написал. На следующий день он надел единственную более-менее приличную рубашку и пошёл на собеседование в маленькое кафе недалеко от дома. Руки дрожали так, что он с трудом держал папку с документами. Управляющая — уставшая женщина лет сорока — пробежала глазами по его резюме. — Опыт? — Нет, — честно ответил Тэхён. — Но я быстро учусь. Я не опаздываю. И… мне правда нужна работа. Он сам не понял, почему добавил последнюю фразу. Наверное, потому что это было правдой. Ему нужна была не просто зарплата — ему нужно было почувствовать, что он может выжить. Ему отказали. Вежливо, но отказали. Второе место — супермаркет. Там даже не смотрели в глаза. «Мы вам перезвоним». Не перезвонили. Третье — склад. Сказали, что он «слишком худой для тяжёлой работы». Четвёртое — автомойка. Там предложили испытательный срок без оплаты. Возвращаясь вечером домой, Тэхён шёл медленно, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое чувство ненужности. «Если Чонгук смог, то и я смогу», — вдруг мелькнула мысль. Он сам не понял, почему вспомнил его именно сейчас. Может, потому что тогда, в детстве, рядом с Чонгуком всё казалось проще. Он всегда верил в него. Тэхён остановился посреди тротуара, глубоко вдохнул и сжал кулаки. — Я не слабый, — тихо сказал сам себе. Через неделю ему всё-таки повезло. Небольшая круглосуточная кофейня искала помощника бариста на вечерние смены. Обучение на месте, зарплата небольшая, но официальная. Хозяйка — молодая девушка — посмотрела на него внимательнее других. — Сможешь работать до ночи? — Смогу. — Не убежишь через месяц? — Нет. И в этот раз ему поверили. Первый рабочий день был тяжёлым — он путался в заказах, проливал молоко, обжигал пальцы, но терпел. Извинялся, учился, запоминал. Вечером, возвращаясь в свою холодную квартиру с запахом кофе на одежде и небольшими чаевыми в кармане, он впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Он не знал, кем станет. Не знал, найдёт ли когда-нибудь своё место. Но сегодня он сделал первый шаг. Сам. И, может быть, впервые в жизни почувствовал, что способен строить свою судьбу без чьих-то обещаний. Работа в кофейне закончилась поздно — смена затянулась, и Тэхён вышел на пустую улицу уже после полуночи. Воздух был холодным, район почти безлюдным. Он шёл привычным маршрутом, на ходу проверяя телефон, когда рядом слишком медленно притормозила тёмная машина. Сначала он не придал значения — в городе такое случается часто. Но шаги за спиной он услышал слишком поздно. Резкое движение, грубая ладонь на плече, ткань с резким запахом, приглушённый крик. Всё произошло быстро — слишком быстро, чтобы он успел понять или вырваться. Его затолкнули в машину, дверь захлопнулась, и улица осталась позади, будто её никогда и не было. Очнулся он в незнакомом помещении — без окон, с тусклым светом и металлической дверью. Телефона не было. Часов тоже. Время потеряло смысл. Через стену доносились голоса, шаги, чей-то нервный смех. Он не сразу понял, где оказался. Осознание пришло позже — обрывками чужих разговоров. Его собирались переправить через подпольные каналы, в одну из незаконных сетей, где людей использовали как живой товар для борделя. Не только его — он был не единственным. Страх накрыл сначала волной паники, дрожью, холодом в пальцах. Но за паникой пришло другое чувство — злость. Чистая, обжигающая. «Не так», — повторял он себе. — «Я не закончу так». Мир уже однажды оставил его одного. Но выживать он научился давно. В тишине между шагами охраны он начал считать — время, расстояние, смены людей у двери. Наблюдал. Запоминал. И внутри, под страхом, медленно рождалось решение: если шанс появится, он им воспользуется. Даже если придётся бороться до последнего. Тэхён случайно подслушал разговор. Его собирались продать не просто в бордель, а за границу — очень влиятельному человеку, который «покупал людей» как собственность. Для них он был не человеком, а товаром. Они обсуждали цену. Обсуждали документы. Обсуждали, как «выгодно» его передать. И именно в тот момент внутри Тэхёна что-то окончательно умерло Как только Тэхён услышал разговор о том, что его собираются передать как «дорогой товар», он не стал ждать. Дверь открылась — и он рванул. Босыми ногами по холодному полу, не думая о последствиях, только бы выбраться, только бы вдохнуть воздух свободы. Он почти добежал до лестницы. Удар в спину. Его схватили за плечо, повалили на бетон. Мир закружился. Его подняли грубо, удерживая руки. В просторной комнате стоял мужчина в дорогом костюме. Возрастной, с тяжёлым взглядом и холодной уверенностью человека, привыкшего покупать всё, что пожелает. От него пахло густым, приторным удом с нотами табака и дорогого, но удушающего мускуса — запах власти, застоявшейся роскоши и чего-то неприятно сладкого. Мужчина рассматривал Тэхёна без спешки, как оценивают вещь. — Упрямый, — спокойно произнёс он, даже с лёгкой усмешкой. — Значит, сломаю. Та еще и девственник Внутри Тэхёна всё дрожало, но взгляд его оставался твёрдым. Он уже не плакал. Не просил. Он смотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было покорности. Была ярость. И обещание, что он не останется здесь навсегда. Тэхёна удерживали двое — грубо, до боли сжимая запястья. Он вырывался, дёргался, пытался ударить, укусить, лишь бы освободиться. Паника накрыла волной — не тихая, а отчаянная, животная. — Отпустите! — голос сорвался, стал хриплым. — Пожалуйста, отпустите! Он кричал, бился, ногами упирался в пол, но силы были неравны. Его снова толкнули вперёд, и он едва удержался на ногах. Сердце колотилось так громко, что заглушало всё вокруг. Страх был не абстрактным — он был физическим, сжимающим грудь до боли. В комнате повисло тяжёлое молчание. Мужчина наблюдал без спешки, как будто перед ним происходило что-то обыденное. Тэхён чувствовал, как дрожат пальцы. В голове вспыхивали обрывки мыслей — «никто не знает, где я», «я один», «мне нужно выбраться». Слёзы сами текли по щекам, но он продолжал сопротивляться. Его снова резко удержали. И именно в этот момент, среди отчаяния, крика и бессилия, внутри него что-то щёлкнуло. Страх не исчез — но к нему примешалась злость. Жгучая, горячая. *** Пока Тэхёна силой уводили наверх и запирали в комнате, в другой, для утех Альф, мужчина медленно спустился по лестнице в подпольное казино. Внизу гремела музыка, звенели фишки, пахло сигарами и дорогим алкоголем. Всё выглядело респектабельно — если не знать, что происходит этажом выше. За отдельным столом его уже ждал молодой альфа в тёмном костюме, лениво вращая в пальцах стакан с виски. — Опять проблемы? — усмехнулся он. — Новый товар всегда сначала дерзит, — равнодушно ответил старший, устраиваясь напротив. — Ничего. С характером даже интереснее. Молодой альфа хмыкнул, отпил из стакана. — Имя? — Не знаю. И не важно. Документы сделаем другие. Они говорили так, будто обсуждали партию товара или сделку на бирже. Без эмоций. Без сомнений. А наверху, в запертой комнате, Тэхён сидел у стены, сжав кулаки до боли, и впервые в жизни понял — если он не выберется сам, никто не придёт. Молодому альфе стало любопытно. Старик слишком самодовольно улыбался, и это настораживало. — Покажешь? — спокойно спросил младший, допивая виски и поднимаясь из-за стола. Старший кивнул с довольным видом — он действительно хотел похвастаться «покупкой». Они поднялись по узкой лестнице. Музыка снизу постепенно стихала, сменяясь тишиной коридора. У двери стояли двое охранников. Один из них молча отошёл, когда старший подошёл ближе. В двери был маленький глазок. Молодой альфа наклонился, чтобы посмотреть. Внутри, в тусклом свете лампы, у стены сидел парень — сжавшийся, обнявший колени, с опущенной головой. Плечи дрожали, но он больше не плакал. Он просто смотрел в одну точку перед собой — пустым, застывшим взглядом человека, который уже слишком многое понял. И в этот момент сердце молодого альфы пропустило удар. Черты лица, линия подбородка, едва заметная родинка под глазом. Даже через мутное стекло глазка он узнал. Имя прозвучало в его голове глухо, как выстрел. Тэхён. Горло пересохло. Пальцы сжались в кулак. Он отступил на шаг, стараясь сохранить невозмутимость. Пять лет. Он не приходил. Он исчез. Он предал. А теперь смотрел на мальчика, которого обещал защищать, запертого за металлической дверью, как товар. В груди что-то болезненно сжалось. — Ну? — самодовольно спросил старший. — Хорош? Молодой альфа медленно перевёл взгляд на него. И впервые за долгое время в его глазах не было ни интереса, ни веселья. Только холод Когда Чонгук вышел из детского дома в восемнадцать, он не ушёл просто «во взрослую жизнь». Он вышел с чёткой мыслью: ему нужна сила. Ему нужны деньги. Ему нужна власть. Потому что если он вернётся за Тэхёном — а он собирался вернуться — то только тогда, когда сможет забрать его в мир, где никто больше не посмеет его тронуть. Он не писал. Не звонил. Не приходил. Потому что возвращаться нищим сиротой он не собирался. Первые месяцы были адом. Съёмная комната, подработки, постоянное чувство, что мир давит. Тогда он и попал в подпольные бои. Сначала — из-за денег. Потом — из-за злости. Он дрался так, будто в каждом сопернике видел тех, кто когда-то смотрел на Тэхёна свысока. Его тело быстро менялось — мышцы, выносливость, реакция. Но сильнее всего менялся взгляд. Тёплый подросток исчезал. На его месте появлялся хищник. Через год его заметили. Предложили «работу». Банда, контроль районов, охрана влиятельных людей. Он стал телохранителем одного влиятельного, но отвратительного человека — альфы, которого презирал с первого дня. Терпел ради цели. Сжимал зубы. Копил связи. Ещё через год Чонгук уже не просто охранял — он участвовал в схемах. Нелегальный бизнес, сделки, тёмные договорённости. Он учился быстро. Слишком быстро. Его начали уважать. Бояться. Он строил фундамент своей будущей империи. Пять лет. Он рассчитывал уложиться в пять лет. И вот сегодня — очередная сделка. Тот самый старый альфа был одним из партнёров. Вечер должен был быть обычным: подпольное казино, обмен информацией, обсуждение поставок. Чонгук не знал, что именно в этот вечер прошлое догонит его. И что за металлической дверью наверху сидит тот, ради кого он вообще всё это начал. Чонгук смотрел на старого альфу так, что воздух в коридоре стал тяжелее. Охранники у двери инстинктивно напряглись. Они чувствовали — ещё шаг, ещё слово, и всё сорвётся. — Сколько? — голос Чонгука был низким, без крика, но в нём звенела сталь. — Назови цену. Сколько ты хочешь, чтобы он ушёл со мной? Внутри его рвало на части. За дверью сидел Тэхён. Один. Напуганный. А здесь, по эту сторону, обсуждали его как часть сделки. Как цифру. Как вещь. Если старик откажется — это место сегодня сгорит. И каждый, кто коснулся Тэхёна, не уйдёт отсюда живым. Старый альфа прищурился. На секунду в его взгляде мелькнул страх — он знал, кем стал Чонгук за эти годы. Но страх быстро сменился наглой улыбкой. — Не отдам, — протянул он, наслаждаясь моментом. — Понравился? Могу одолжить на ночь. Тишина стала ледяной. У Чонгука потемнело в глазах. Не ярость истеричная — нет. Хуже. Холодная, убийственная ясность. Челюсть сжалась так, что на скулах проступили жилы. Пальцы медленно сжались в кулак. «На ночь». Эти два слова стали приговором. Он больше не торговался. Не считал деньги. Не просчитывал последствия. Внутри него осталась только одна мысль: Никто. Никогда. Больше не будет говорить о Тэхёне так. Он сделал шаг вперёд. Охранники дернулись, но замерли, потому что взгляд Чонгука говорил одно — если они вмешаются, умрут первыми. — Ты совершил ошибку, — тихо произнёс он. И в его голосе не было угрозы. Было обещание В глазах Чонгука вспыхнуло что-то тёмное и опасное. Не вспышка — пламя, которое давно жило внутри и только ждало повода. Он медленно ухмыльнулся и поднял руку, подзывая одного из охранников. Это был его человек. Верный. Он наклонился и тихо, почти спокойно, что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул и быстро исчез за поворотом коридора. Старый альфа это заметил. И впервые его самодовольная улыбка дрогнула. Он знал Чонгука. Знал, что тот не кричит, когда злится. Не бросается словами. Он просто действует. Через пару минут тишину разорвал первый выстрел. Потом второй. И сразу — хаос. Снизу раздались крики, грохот перевёрнутых столов, звон разбивающегося стекла. Люди Чонгука заходили с разных входов. Они действовали быстро и чётко, как отработанный механизм. Выстрелы эхом разносились по лестнице. Охрана старика не успевала даже понять, что происходит. Дверь в коридор распахнулась, и вбежал хозяин борделя и казино — бледный, растерянный, с пистолетом в дрожащей руке. Он замер, увидев картину. Чонгук шагнул вперёд и схватил старого альфу за ворот, резко вжимая его в стену. Глухой удар. Пыль осыпалась с потолка. — Ты… ты сошёл с ума! — прохрипел тот, пытаясь вырваться. Чонгук прижал его сильнее. В его лице не было ярости — только ледяная решимость. — Ты сделал неправильную ставку, — тихо сказал он. Внизу продолжалась стрельба. Запах пороха уже поднимался вверх по лестнице. Крики стихали — один за другим. Старик начал понимать. Это не вспышка эмоций. Это зачистка. Чонгук наклонился ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты думал, что можешь торговать людьми и останешься жив? И в этот момент стало ясно — сегодня рухнет не просто подпольное казино. Сегодня исчезнет всё, что связано с этим стариком. Их союз, закончился пулей в лоб *** Выстрелы гремели так близко, что стены дрожали. Тэхён вскочил на ноги, сердце билось где-то в горле. Крики, беготня, глухие удары — всё смешалось в один сплошной шум. Он попятился в дальний угол комнаты, спиной упираясь в холодную стену. Только сейчас заметил маленькое окно под потолком. Крохотное. И за ним — решётка. Бежать некуда. Очередной выстрел прогремел прямо за дверью. Тэхён зажмурился, затаил дыхание. В голове была только одна мысль: «За что? Что я сделал, чтобы оказаться здесь?» Мир снова ломал его, как тогда, в детском доме. Дверь распахнулась с грохотом — ударом ноги. В проёме стоял альфа. Высокий. Широкие плечи. Рубашка местами в пыли и крови — не его. В руке оружие, опущенное вниз, но готовое в любую секунду подняться. На шее блеснул металл цепочки, из-под рукава виднелись тёмные линии татуировок. В губе — пирсинг. Взгляд — тяжёлый, острый. И до боли знакомый. — Чонгук… — шёпот сорвался с губ сам собой. Пять лет. Пять долгих лет без единой весточки. И сейчас он стоял здесь — совсем не тем мальчишкой которого помнил. Он вырос. Стал шире в плечах, жёстче в чертах лица. Его красота больше не была мягкой — она стала опасной. И этот взгляд… Когда-то он смотрел на Тэхёна тепло, с улыбкой. Сейчас в нём была тьма. Опыт. Кровь. Власть. Чонгук сделал шаг вперёд. Тэхён рефлекторно вжался в стену. Не потому что не узнал. А потому что слишком много всего произошло. Слишком много боли. Слишком много лет ожидания, которые превратились в пустоту. Чонгук замер. Он увидел это движение. Этот страх. И что-то болезненно сжалось в груди. Он медленно опустил оружие на пол. Сделал ещё один шаг — уже осторожнее, как будто приближался к раненому зверьку. — Тэ… — голос стал ниже, но в нём прорезалась хриплая нотка. Не та сталь, что была в коридоре. Другая. Личная. Он смотрел на него так, будто боялся моргнуть. Будто если отведёт взгляд — тот исчезнет. Пять лет он строил империю. И всё это время не был готов к тому, что, встретившись снова, увидит в глазах Тэхёна не радость. А страх. Тэхён ещё секунду смотрел на него — будто проверяя, не иллюзия ли это, не очередная насмешка судьбы. А потом что-то внутри сломалось. Он сорвался с места. И врезался в Чонгука. Так, будто держался из последних сил всё это время и только сейчас позволил себе упасть. Чонгук едва успел подхватить его. Руки автоматически легли на тонкую талию, прижимая ближе. Тэхён был лёгким. Слишком лёгким. Хрупким. Почти невесомым. Чонгук почувствовал, как острые лопатки проступают под тканью, как пальцы омеги судорожно сжимают его рубашку. Он стал худым. Не таким Чонгук его помнил. Не тем смеющимся мальчиком с искрами в глазах. Сейчас в этих глазах не было ни радости, ни упрёка. Только усталость. И что-то надломленное. Пять лет. Пять лет Чонгук убеждал себя, что всё делает ради него. Что строит силу, власть, защиту. А теперь держал в руках доказательство того, что опоздал. И всё же… Тэхён был безумно красив. Даже сломленный, даже напуганный. Его кожа, мягкие черты, дрожащие ресницы. И этот сладкий, вишнёвый запах — тонкий, тёплый, родной. Чонгук вдохнул его и почувствовал, как внутри что-то болезненно переворачивается. — Помоги, Чонгук… — тихо, почти неслышно, в шею. Не обвинение. Просьба. И это было хуже всего. Чонгук закрыл глаза на секунду, прижимая его крепче. Его ладонь прошлась по спине омеги — осторожно, будто боялся сломать. — Я здесь, — глухо ответил он. — Я больше не уйду. Он подхватил Тэхёна на руки — легко, будто тот ничего не весил. Прижал к себе, одной рукой поддерживая под коленями, другой — за спиной. И направился к выходу, переступая через осколки, гильзы и следы хаоса, который сам же и устроил. Теперь у него была только одна задача. Вытащить его. И больше никогда не позволить этому миру к нему прикоснуться. Чонгук сел на заднее сиденье, не выпуская Тэхёна из рук. Аккуратно устроил его у себя на коленях, повернул так, чтобы омега уткнулся лицом в его грудь. Ладонь легла на затылок, мягко прижимая — чтобы не видел коридор, не видел кровь, не видел тела, которые остались позади. — Зачистить всё. До основания, — холодно бросил Чонгук своим людям, даже не оборачиваясь. — Чтобы от этого места ничего не осталось. Дверца захлопнулась. Машина тронулась. Внутри стало тише. Только гул мотора и их дыхание. — Чонгук… — голос Тэхёна был хриплым, уставшим. Чонгук сразу посмотрел вниз. — Почему? Он знал, о чём речь. Но на секунду притворился. — Что? Тэхён поднял глаза. В них не было истерики. Только тихая, накопленная боль. — Ты оставил меня. И вместо того чтобы оттолкнуть, вместо того чтобы ударить словами — он лишь сильнее прижался к Чонгуку. Как будто даже сейчас искал в нём опору. Безопасность. Тепло. Это было хуже любого обвинения. Чонгук сглотнул. Горло сжало так, будто его кто-то душил. Пять лет он оправдывал себя. Говорил, что строит империю. Что станет сильным. Что однажды вернётся и заберёт Тэхёна так, чтобы никто больше не смог его обидеть. А в итоге — его мальчик сидел в клетке. И боялся. — Прости, маленький… — голос стал ниже, хриплый. Он прижал его крепче, уткнулся носом в мягкие волосы, вдохнул вишнёвый запах, который всё ещё был таким же родным. — Я думал… если стану сильным, если поднимусь… я смогу дать тебе всё. Дом. Защиту. Мир без страха. Я хотел прийти к тебе уже с силой, чтобы больше никогда не видеть тебя в слезах. Он закрыл глаза. — Но я просчитался. Я должен был прийти раньше. Хоть ни с чем. Хоть слабым. Просто быть рядом. Рука медленно скользнула по худой спине, чувствуя каждую косточку. — Что они с тобой сделали?.. — прошептал он почти себе. Внутри закипала ярость. Но поверх неё — вина. — Я клянусь, Тэхён… больше никто тебя не тронет. Ни один человек. Ни один альфа. Я уничтожу любого, кто хотя бы подумает. Он чуть отстранился, чтобы видеть его лицо. — Но если ты ненавидишь меня за то, что я ушёл… я приму это. Только… — голос впервые дрогнул, — не отталкивай меня сейчас. Впервые за много лет Чонгук боялся. Не врагов. А того, что Тэхён может снова уйти. Тэхён больше ничего не сказал. Его пальцы всё ещё сжимали ткань рубашки Чонгука, будто он боялся, что если отпустит — всё исчезнет, окажется сном. Но усталость оказалась сильнее боли, сильнее страха. Его дыхание постепенно выровнялось. Тело, которое всё это время было напряжено как струна, медленно расслабилось. Голова тяжело опустилась на грудь Чонгука. Маленькая ладонь сползла ниже, но всё равно цеплялась за него. Он уснул. Просто уснул. В кофейном запахе, который всегда ассоциировался у него с безопасностью. С тем самым мальчиком из песочницы, который протянул руку и сказал: «Давай дружить». Чонгук замер. Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрел на его лицо — бледное, исхудавшее, слишком взрослое для своего возраста. Под глазами тени. Губы пересохшие. На запястьях едва заметные следы от верёвок. Челюсть напряглась. Он осторожно поправил волосы Тэхёна, убрал прядь со лба. Провёл большим пальцем по щеке — аккуратно, будто тот мог рассыпаться. — Спи, маленький… — тихо, почти неслышно. Он посмотрел в окно машины, где огни города проносились мимо. Внутри больше не было сомнений. Он опоздал однажды. Второго раза не будет. Теперь Тэхён будет спать спокойно. Даже если для этого Чонгуку придётся утопить в крови половину города. Он чуть крепче прижал его к себе. И впервые за долгое время почувствовал не только ярость. А страх. Страх потерять его снова. И вину, нужно было прийти, как только Тэ, вышел с детского дома. Тэхён медленно открыл глаза, несколько секунд не понимая, где находится. Потолок высокий, свет мягкий, сквозь плотные шторы пробивается утреннее солнце. И запах… насыщенный, тёплый, горьковатый — кофе. Повсюду. Он словно пропитал стены, постель, воздух. Запах Чонгука. Сердце тихо дрогнуло. Тэхён осторожно сел, одеяло сползло с плеч. На нём была огромная чёрная футболка, явно не его размера, и свободные боксеры. Он замер, глядя на ткань на своих коленях, и мгновенно понял. Чонгук переодел его. Щёки вспыхнули жаром. Пальцы автоматически сжали край футболки. В голове мелькнули смазанные воспоминания — как он уснул на руках, как его несли, как его держали так бережно, будто он что-то драгоценное. Он огляделся внимательнее. Комната была просторной, но без излишней роскоши. Тёмные стены, массивная кровать. На прикроватной тумбе — стакан воды. Всё продумано. Тэхён опустил ноги на пол. Холод пробежал по коже, но внутри было странно спокойно. Здесь безопасно. Это чувствовалось. И всё же внутри было смятение. Пять лет. Пять лет без единого слова. А теперь он здесь. В доме Чонгука. В его футболке. В его запахе. Тэхён осторожно встал, сделал несколько шагов по комнате. Подошёл к двери, замер, прислушиваясь. Где-то внизу раздался глухой звук — возможно, шаги. Или посуда. Он сглотнул. Вчера он плакал у него на груди. Просил помощи. Держался так, будто если отпустит — его снова заберут. И Чонгук не отпустил. Тэхён прикрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Сердце билось быстрее — от волнения, от неловкости, от чего-то ещё, более глубокого. Он осторожно взялся за ручку двери. Пора спуститься. Дом оказался не просто большим — это был настоящий особняк. Высокие потолки, панорамные окна, мраморный пол, тёмное дерево перил, холодный блеск стекла и металла. Всё выглядело дорого, сдержанно, без лишней вычурности — как и сам хозяин этого места. Здесь чувствовалась сила. Контроль. Власть. Тэхён стоял на середине лестницы, пальцами легко касаясь гладких перил, и медленно осматривал пространство. Гостиная внизу, кожаный диван, большой стол, минимализм — но каждая деталь продумана. Это не просто дом. Это территория альфы. Он не заметил, что на него уже смотрят. Чонгук стоял внизу, опираясь плечом о стену, с чашкой кофе в руке. Чёрная рубашка подчёркивала широкие плечи, рукава закатаны до локтей, на запястье блеснул металл часов. Он не двигался. Он просто смотрел. Пять лет назад он видел мальчиком с растрёпанными волосами и огромными глазами, которые смотрели на него так доверчиво. Тогда ему было тринадцать. И уже тогда внутри Чонгука что-то сломалось и собралось заново — он понял, что влюбляется. В детском доме, где никто никому ничего не обещал всерьёз. Он пообещал. И ушёл. Сейчас перед ним стоял не ребёнок. Тонкий, вытянувшийся, с мягкими чертами лица, которые стали ещё выразительнее. Волосы чуть длиннее, падают на лоб. Огромная футболка спадает с одного плеча, открывая тонкую линию ключицы. Босые ноги на ступенях. Он вырос. Но в глазах всё ещё жила та самая глубина. Только теперь в ней было больше тени. Чонгук медленно выдохнул, делая глоток кофе, чтобы хоть как-то скрыть то, как сжалось сердце. Он строил империю ради этого момента. Ради того, чтобы однажды Тэхён стоял не в холодном коридоре детдома, а на лестнице его дома. В безопасности. Он любил его тогда. И ни разу за пять лет это чувство не стало слабее. Наоборот. Тэхён наконец заметил взгляд. Их глаза встретились. Он чуть замер, пальцы сильнее сжали перила. Между ними повисла тишина — густая, тяжёлая, наполненная недосказанным. Чонгук опустил чашку на стол, не отрывая взгляда. — Доброе утро, Тэ, — голос низкий, спокойный. Но внутри всё штормило. Он боялся подойти резко. Боялся спугнуть. Боялся, что тот снова исчезнет. А Тэхён стоял на ступенях, сердце колотилось так, что, казалось, слышно во всём доме. Пять лет боли. И всё равно… безопаснее всего он чувствовал себя именно здесь. Чонгук не выдержал расстояния. Он быстро преодолел ступени, словно боялся, что если замешкается — Тэхён исчезнет. Остановился перед ним, секунду просто смотрел в глаза, а затем без лишних слов поднял на руки. Легкий. Слишком лёгкий. — Ты почему вышел босиком? — голос строгий, но в нём нет злости. Только тревога. Тэхён даже не успел возразить, как оказался прижат к крепкой груди. Кофейный запах снова окутал, знакомый, тёплый, безопасный. Чонгук спускался по лестнице медленно, будто нёс что-то хрупкое, бесценное. — Заболеешь, — тихо добавил он, уже мягче. Тэхён опустил взгляд, пальцы автоматически вцепились в ткань рубашки альфы. Он не сопротивлялся. Не просил поставить. Просто позволил. В комнате Чонгук аккуратно посадил его на кровать, присел перед ним на корточки и коснулся холодных ступней ладонями. Брови тут же нахмурились. — Ледяные, — пробормотал он, осторожно растирая их, пытаясь согреть. Это простое движение было неожиданно интимным. Не страстным — заботливым. Настоящим. Тэхён смотрел на него сверху вниз и не узнавал в этом сильном, холодном альфе того мальчишку, который когда-то бегал с ним по коридорам детского дома. И одновременно узнавал полностью. В жесте. В интонации. В том, как он касается — бережно. — Ты всегда так командуешь? — тихо спросил Тэхён, пытаясь скрыть смущение. Чонгук поднял взгляд. В этих глазах не было холода. Только что-то глубокое. Почти болезненное. — Только когда волнуюсь. Пауза повисла между ними. Он поднялся, взял тёплые носки с тумбочки и сам надел их на Тэхёна, аккуратно придерживая щиколотку. — Здесь ты в безопасности, — сказал Чонгук уже серьёзно. — Босиком больше не ходи. Но на самом деле он хотел сказать другое. Не исчезай. Не отдаляйся. Не оставляй меня снова. Он выпрямился, но уходить не спешил. Стоял слишком близко. Слишком внимательно смотрел. И впервые за пять лет между ними не было стен. Тэхёну нравилось это внимание. Нравилось, как Чонгук смотрит — не как на вещь, не как на добычу, а как на что-то хрупкое и важное. Нравилось, каким он стал: сильным, уверенным, опасным для всего мира… и удивительно мягким рядом с ним. Да, вчера он видел его в крови. Видел пистолет в его руке, холодный взгляд, от которого, казалось, даже воздух стыл. Видел, как люди боялись его. И всё равно — или, может быть, именно поэтому — сейчас, когда Чонгук стоял так близко, Тэхён чувствовал не страх, а странное тепло. Этот альфа мог стереть здание с лица земли. Но держал его ступни так осторожно, будто боялся причинить боль. Тэхён опустил взгляд, щеки всё ещё слегка розовые от неловкости — мысль о том, что Чонгук переодевал его, никуда не делась. Сердце билось быстрее, чем должно было. Не от ужаса. От чего-то другого. — Ты сильно изменился, — тихо сказал он, разглядывая тату, выглядывающие из-под рукава. Чонгук усмехнулся, но в усмешке не было прежней бравады. — Ты тоже. И это была правда. Тэхён больше не был тем ребёнком, который бегал по коридорам, смеялся и цеплялся за руку старшего альфы. В его глазах появилась глубина. Тень пережитого. И что-то ещё — осторожная, но живая искра. Он поднял взгляд и встретился с глазами Чонгука. — Я не боюсь тебя, — вдруг произнёс он. Это было признание. Маленькое. Но важное. Взгляд Чонгука дрогнул. Он привык, что его боятся. Уважают. Опасаются. Но не доверяют вот так — без щита. Он медленно опустился рядом на край кровати, оставляя между ними совсем немного пространства. — Я не хочу, чтобы ты меня боялся, — ответил он тихо. Тэхён слегка улыбнулся. Слабо, но искренне. И впервые за долгое время в этой улыбке появилась тень того мальчика из песочницы. Опасный мир остался за стенами особняка. Здесь, в комнате с запахом кофе, было тепло. И впервые за много лет Тэхён позволил себе просто чувствовать — без страха, без ожидания удара. Он был рядом. И пока этого было достаточно. Чонгук долго смотрел на него, слишком долго. Взгляд скользил по тонким запястьям, по выступающим ключицам, по худым коленям. Внутри неприятно сжималось. Он встал. — Тебе нужно поесть, — сказал он низко и твёрдо. — Ты слишком худой. Не замечание. Не критика. Почти приказ, продиктованный страхом. Тэхён опустил глаза. Плечи едва заметно ссутулились, будто он уже приготовился к удару. — Я не хочу, — тихо ответил он. Чонгук заметил, как пальцы Тэ вцепились в ткань футболки. Как будто защищался. От него. Это ударило сильнее, чем любые слова. Чонгук опустился перед ним на колени — огромный, сильный, опасный для всего мира… и абсолютно бессильный перед этим хрупким омегой. Он осторожно взял его ладони в свои. — Маленький… — голос стал мягче, но в нём дрожало напряжение. — Почему ты боишься еды? Тэхён долго молчал. Потом сглотнул. — Я не боюсь… Но голос предал. — Они говорили, что я толстый, — прошептал он, не поднимая глаз. — Что у омеги не должны быть такие щёки. Что я как… булочка. Как хомяк. Чонгук замер. Внутри что-то вспыхнуло. — Кто? — В детском доме… — Тэхён сжал губы. — Они смеялись. Толкали в столовой. Если я брал добавку — забирали. Говорили, что мне хватит жира. Голос начал дрожать, но он продолжал, будто если не скажет сейчас — никогда не скажет. — Один раз меня заперли в кладовке. Сказали, что будут «откармливать свинку». Я плакал… а потом перестал есть. Сначала просто меньше. Потом пропускал ужины. Я думал… если стану худым, меня перестанут трогать. Чонгук больше не дышал. Перед глазами всплывал тот самый Тэхён — с мягкими щёчками, с улыбкой, с глазами, которые светились, когда он смеялся. И он… ушёл. Оставил. — Я думал, если похудею, меня полюбят, — шёпотом закончил Тэхён. — Или хотя бы не будут смеяться. Тишина стала густой. Чонгук резко поднялся, отошёл на шаг, потом ещё. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Если бы эти ублюдки стояли сейчас перед ним — он бы не оставил от них ничего. — Они трогали тебя? — голос стал опасным. Тэхён вздрогнул. — Иногда… толкали. За щёки щипали. Смеялись. В следующее мгновение по комнате будто прошла волна холода. Чонгук ударил кулаком в стену. Глухой звук разрезал тишину. — Чонгук… — испуганно выдохнул Тэ. — Я их убью, — прорычал он. Это не была фигура речи. Глаза потемнели. — Я найду каждого, кто хоть пальцем к тебе прикоснулся. Но через секунду злость сменилась чем-то другим. Тяжёлым. Разрушающим. Он медленно повернулся к Тэхёну. — А я? — хрипло спросил он. — Я чем лучше? Тэхён замер. — Я ушёл, — голос Чонгука сорвался. — Я оставил тебя там. С ними. Думая, что делаю правильно. Что строю силу, чтобы потом защитить. Он опустился обратно перед ним, но теперь не как уверенный альфа. А как человек, который ненавидит себя. — Пока я строил империю… тебя запирали в кладовке. Смеялись над тобой. Ты голодал. Чонгук уткнулся лбом в его колени. — Я был эгоистом. Я решил, что знаю лучше. Что ты подождёшь. Что ничего не случится. Тэхён осторожно положил ладонь ему на волосы. — Ты был ребёнком, Гук… — Нет, — резко. — Я был трусом. Я боялся своих чувств. Боялся, что люблю тебя слишком сильно. И вместо того чтобы остаться и защищать… сбежал. Голос дрогнул. — И теперь ты сидишь передо мной и боишься есть. Потому что какие-то идиоты решили, что у тебя слишком красивые щёки. Он поднял голову. В глазах — злость и боль вперемешку. — Слушай меня внимательно, Тэхён. Ладони мягко, но уверенно обхватили его лицо. — Ты никогда не был толстым. Ты был идеальным. Твои щёки — самое милое, что я видел в жизни. Я влюбился в тебя именно таким. С мягкими линиями. С округлостями. С живым телом. Он коснулся губами его щеки — там, где когда-то смеялись другие. — И если ты поправишься — я буду счастлив. Если похудеешь — я всё равно буду рядом. Я люблю тебя. Не вес. Не форму. Тебя. Тэхён смотрел на него сквозь слёзы. — Правда? — Я бы предпочёл видеть тебя с щёчками и счастливым, чем худым и сломанным. Чонгук прижал его к себе крепко, почти отчаянно. — Больше никто не будет решать, каким тебе быть. Ни один человек не посмеет заставить тебя голодать. Пока я жив. Он поцеловал его в макушку, закрывая глаза. — И я клянусь… я больше никогда тебя не оставлю. Чонгук не повёл его сразу вниз. Он понимал — если сейчас просто поставить тарелку перед Тэхёном и сказать «ешь», тот упрётся. У него еда давно перестала быть просто едой — это было что-то про стыд, про насмешки, про контроль. — Хорошо, — спокойно сказал Чонгук. — Тогда я принесу сюда. Тэхён удивлённо моргнул. — Сюда? — Да. Без столов, без взглядов, без давления. Через несколько минут Чонгук вернулся с подносом. Ничего тяжёлого — тёплый бульон, рис, немного тушёного мяса, нарезанные фрукты. Всё аккуратно, без излишеств. Он сел рядом, поставил поднос между ними. — Начнём с малого, — мягко сказал он. — Пару ложек. Не больше. Тэхён смотрел на тарелку так, будто это испытание. Пальцы чуть дрожали. Чонгук это заметил. Взял ложку сам, подул на неё, попробовал, будто проверяя. — Нормально. Не горячо, — тихо произнёс он и поднёс ложку к губам Тэхёна. — Если не понравится — остановимся. Тэхён колебался секунду… потом осторожно приоткрыл губы. Проглотил. Ничего страшного не произошло. Никто не засмеялся. Никто не отобрал. Чонгук внимательно следил за его лицом, не как надзиратель — как будто боялся спугнуть. — Молодец, — сказал он негромко. Без снисхождения. С гордостью. Вторая ложка далась легче. Третья — ещё проще. Через несколько минут Чонгук уже не держал ложку — он просто сидел рядом, а Тэхён ел сам. Медленно. Но ел. — Я не буду заставлять тебя, — тихо произнёс Чонгук. — Но я буду рядом. Каждый раз. Пока ты не перестанешь бояться. Тэхён поднял взгляд. В нём не было привычного стыда — только что-то осторожное. Хрупкое. — Ты правда не против… если я поправлюсь? Чонгук протянул руку и большим пальцем коснулся его щеки. — Я против только одного, — сказал он. — Чтобы ты снова голодал. Тэхён вдруг сделал ещё один глоток сам, почти упрямо. И Чонгук улыбнулся. Не как боец. Не как человек, который стирал с лица земли подпольное казино и бордель А как тот самый семнадцатилетний альфа, который когда-то пообещал защищать его В комнате стало тихо. Тэхён доел совсем немного, но Чонгук не стал настаивать — для него уже было победой то, что омега вообще позволил себе поесть рядом с ним. Чонгук убрал поднос на тумбочку и сел рядом на кровать. Слишком близко. Настолько, что Тэхён чувствовал его тепло сквозь тонкую ткань футболки. Несколько секунд он молчал. Потом всё-таки поднял взгляд. — Чонгук… — голос тихий, но уже не дрожащий. — Чем ты занимался все эти годы? Альфа напрягся. Это было видно — по тому, как чуть дернулась челюсть, как пальцы на колене сжались в кулак. — Работал, — коротко ответил он. Тэхён смотрел прямо. Уже не ребёнок. В его взгляде было слишком много прожитого, чтобы принять такой ответ. — В крови ты тоже «работал»? — спокойно спросил он. Чонгук отвёл глаза на мгновение. Потом снова посмотрел на него. — Да. Тэхён кивнул, будто и не ожидал другого. Но самый важный вопрос всё ещё висел в воздухе. — Почему ты не пришёл? — выдохнул он наконец. — Ты обещал. Эти слова ударили сильнее любого выстрела. Чонгук медленно выдохнул. Поднялся, прошёлся по комнате, словно искал правильные слова, но в итоге остановился у окна. — Когда я вышел из детского дома… — начал он хрипло. — У меня не было ничего. Ни денег, ни связей. Я был просто ещё одним никем. И я понял одно — если я приду к тебе таким… я не смогу тебя защитить. Тэхён слушал молча. — Я хотел силы. Власти. Чтобы однажды забрать тебя оттуда навсегда. Не на пару часов. Навсегда, — голос Чонгука стал жёстче. — Я сказал себе: пять лет. За пять лет я построю всё. — И поэтому ты просто исчез? — в голосе Тэхёна появилась боль. Не крик. Хуже — тишина. Чонгук повернулся к нему. — Если бы я пришёл… я бы не ушёл. А тогда я не мог позволить себе быть слабым. Ты был моей слабостью, Тэхён. Эти слова повисли в воздухе. — Я каждый день думал о тебе, — продолжил он тише. — Каждый. Но чем глубже я заходил… тем грязнее становились мои руки. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Тэхён сжал пальцы в ткань одеяла. — Ты не хотел, чтобы я видел тебя таким… — повторил он. — А я каждый день думал, что со мной что-то не так. Что я просто оказался не тем, кого стоит помнить. Чонгук замер. Это было больнее, чем всё, что он слышал за последние годы. Он подошёл обратно и опустился перед Тэхёном на колени, снова. Не как глава чего-то. Не как человек с оружием. Просто как парень, который виноват. — Ты был единственным, кого стоило помнить, — тихо сказал он. — Я не пришёл не потому что забыл. А потому что боялся, что не дотяну до тебя. Тэхён смотрел на него долго. В его глазах смешалось всё — обида, любовь, усталость. — Ты должен был дать мне выбор, — прошептал он. — Я бы ждал. Я бы всё равно ждал. Чонгук осторожно взял его руки. — Я знаю. И это моя ошибка. В комнате стало тихо. Но эта тишина уже не давила — она была честной. — Ты ещё злишься? — спросил Чонгук почти неслышно. Тэхён задумался. — Я злился четыре года, — честно ответил он. — А потом просто устал. Сейчас… я не знаю, что чувствую. Чонгук кивнул. — Тогда я подожду, пока ты разберёшься. На этот раз я никуда не исчезну. И в этих словах не было пафоса. Только обещание, которое он больше не имел права нарушить. Тэхён отвёл взгляд, будто ему было неловко за собственную слабость, но всё равно тихо произнёс: — Я спать хочу… — губки чуть надулись, совсем по-детски. — Побудешь со мной? Ты даже представить не можешь, как я скучал… Эти слова пробили Чонгука насквозь. Он столько лет убеждал себя, что делает всё правильно. Что расстояние — это защита. Что холод — это сила. А сейчас перед ним сидел тот самый мальчик из песочницы, только повзрослевший, сломанный, но всё ещё смотрящий на него так, будто Чонгук — его дом. — Представить не могу?.. — тихо повторил альфа, садясь ближе. — Я каждую ночь представлял, как ты спишь где-то там… и надеялся, что тебе тепло. Тэхён сглотнул. Глаза опять начали блестеть. — Не было, — честно прошептал он. Чонгук протянул руку и осторожно провёл пальцами по его щеке. Очень аккуратно. Будто Тэхён мог рассыпаться. — Тогда я побуду, — ответил он мягко. — Столько, сколько тебе нужно. Тэхён подвинулся, освобождая место рядом. Чонгук лёг поверх одеяла, сначала оставляя между ними немного пространства — боялся, что омега испугается. Но Тэхён сам придвинулся ближе. Осторожно. Несмело. И через секунду уже уткнулся носом в его грудь. — Ты всё ещё пахнешь кофе… — пробормотал он сонно. Чонгук усмехнулся тихо, одной рукой обнимая его за плечи. — А ты всё ещё пахнешь вишней. Тэхён расслабился в его руках почти сразу. Тело, которое ещё вчера сжималось от страха, сейчас постепенно отпускало напряжение. Пальцы омеги сжали ткань его футболки, словно он боялся, что если ослабит хватку — всё исчезнет. — Не уходи… — пробормотал он уже сквозь сон. Чонгук прижал его чуть крепче. — Я здесь, — прошептал он ему в волосы. — И на этот раз никуда не уйду. И впервые за много лет он позволил себе просто лежать. Не быть сильным. Не быть жестоким. Просто быть рядом с тем, ради кого он вообще начал этот путь. Тэхён уснул быстро — спокойно, глубоко. А Чонгук ещё долго смотрел на его лицо, ловя каждый вдох, будто боялся, что это сон. Теперь он точно знал — больше он его не потеряет. Во сне Тэхён совсем перестал контролировать себя — как будто только там позволял себе быть беззащитным. Он тихо перевернулся, закинул ногу на Чонгука, практически распластался по нему, прижимаясь всем телом. Тонкие пальцы инстинктивно вцепились в ткань его футболки, а лицо уткнулось в шею альфы. Дыхание стало ровным, тёплым, щекочущим кожу. Чонгук замер лишь на секунду, а потом уголки его губ дрогнули в мягкой улыбке. Вот он — настоящий Тэ. Рука альфы медленно легла на узкую спину. Он осторожно гладил его, большими ладонями, будто успокаивая даже во сне. Тэхён чуть крепче прижался, тихо вздохнул, будто ему снилось что-то спокойное. — Прости, маленький… — едва слышно прошептал Чонгук, касаясь губами его волос. Он и представить не мог, через что прошёл Тэхён. Пока он строил империю, пока ломал себя ради будущего, его омежка жил в боли, в одиночестве, в страхе. Эта мысль давила, сжимала грудь. Чонгук осторожно провёл пальцами по щеке Тэхёна. Слишком худой. Скулы стали острее. Щёчки, которые он так любил дразнить в детстве, почти исчезли. — Я верну их, — тихо пообещал он самому себе. — И твою улыбку тоже. Он хотел, чтобы Тэхён снова смеялся. Громко. Искренне. Чтобы глаза сияли, как тогда, в песочнице. Чтобы больше никогда в них не было этого осторожного страха. Тэхён во сне что-то пробормотал и ещё крепче обнял его. Чонгук закрыл глаза, позволяя себе впервые за долгое время почувствовать не ярость, не контроль, а простое, тёплое счастье. Теперь он будет рядом. И сделает всё, чтобы его омежка снова стал живым. Любовь к Тэхёну у Чонгука появилась не вчера и даже не в тот момент, когда он вытащил его из той комнаты. Она родилась ещё тогда, в детском доме, когда маленький шестилетний омега сидел в песочнице один, с опущенными глазами и песком в ладошках. Тогда Чонгук не понимал, что это за чувство — просто хотелось быть рядом, защищать, делиться едой, драться за него и получать выговоры от воспитателей. С возрастом пришло осознание. И страх. Он боялся самого себя. Боялся того, как реагирует его сердце, когда Тэ улыбается. Боялся, как тянет прикоснуться, как хочется спрятать за спину от всего мира. Он ругал себя за это, потому что Тэхён был ребёнком, хрупким, доверчивым. Чонгук поклялся себе — он дождётся. Не сломает, не испортит, не возьмёт раньше времени. Он уйдёт, станет сильным, вернётся достойным. И он ждал. Каждый год, каждый месяц. Когда ломал кулаки в боях, когда поднимался по ступеням власти, когда кровь стирал с рук — он помнил ради кого. Ради тех глаз. Ради вишнёвого смеха. Теперь Тэхёну восемнадцать. Он лежит рядом, тёплый, доверчивый во сне, дышит в шею, и Чонгук чувствует, как внутри всё сжимается от нежности. Это уже не тот мальчик из песочницы — перед ним молодой омега, красивый, хрупкий, но с пережитой болью в глазах. И всё равно для Чонгука он — его. Не в смысле собственности. В смысле выбора. Судьбы. Сердца. Он не отдаст его никому. Ни миру, ни прошлому, ни страхам. Ни одному старому альфе, ни одной тени. Чонгук склоняется чуть ближе, прижимает к себе крепче. Теперь он не уйдёт. Теперь он не опоздает. Теперь этот омега под его защитой — навсегда Ночь была тихой, слишком тихой. За окнами особняка ни единого звука, только редкий шелест ветра. Тэхён спал беспокойно — сначала едва заметно нахмурился, пальцы сжались в ткань футболки Чонгука, потом дыхание сбилось. Сон вернулся. Тёмная комната. Решётка на окне. Чужие голоса. Запах дешёвого алкоголя и приторных духов. Шаги за дверью. — Нет… — едва слышно выдохнул он во сне. Тэхён резко дернулся, и в следующую секунду полностью вылез на Чонгука, вцепившись руками, как будто боялся, что его отнимут. Маленькое тело дрожало, дыхание стало рваным. Он хныкал, уткнувшись носом в шею альфы, прятался там, будто в единственном безопасном месте на земле. Чонгук проснулся мгновенно. Не от движения — от инстинкта. — Тише, маленький… я здесь, — его голос был низким, хриплым от сна, но мягким. Он не стал снимать с себя Тэхёна, не стал перекладывать. Наоборот — прижал крепче. Одна рука легла на затылок, вторая медленно гладила по спине, размеренно, спокойно. Чонгук чувствовал, как под его ладонью дрожат лопатки. — Никто тебя не тронет. Я никому не позволю. Ты дома. Со мной. Он наклонился и губами коснулся виска. Потом щеки. Почти невесомо. Тэхён продолжал тихо всхлипывать, пальцы судорожно цеплялись за его плечи, словно если отпустит — всё исчезнет. Его тело действительно казалось в три раза меньше на фоне Чонгука. Хрупкое. Лёгкое. Слишком пережившее для своих лет. Чонгук глубоко вдохнул и позволил феромонам медленно наполнить комнату. Тёплый, насыщенный кофейный аромат с лёгкой горчинкой. Успокаивающий. Укрывающий. Защитный. Он не делал это резко — только мягкий фон, чтобы не давить, а согревать. Тэхён почти сразу отреагировал. Дыхание стало ровнее. Пальцы перестали дрожать. Нос глубже уткнулся в шею, втягивая запах, как якорь реальности. — Спи, — тихо прошептал Чонгук, продолжая гладить. — Я никуда не уйду. Больше никогда. Через несколько минут всхлипы окончательно стихли. Омега уснул, всё так же лежа на нём, тяжёлой доверчивой ношей, которая на самом деле была для Чонгука самым ценным в жизни. Чонгук не спал ещё долго. Просто лежал, слушал ровное дыхание и думал о том, сколько боли в этих снах. И сколько времени понадобится, чтобы она исчезла. Но он был готов. Готов быть его защитой. Готов быть его домом. Прошла неделя. Тэхён ел плохо — по чуть-чуть, будто каждый кусочек приходилось уговаривать. Иногда он сидел перед тарелкой и просто смотрел, будто еда — это что-то чужое. Но всё же ел. Ради Чонгука. Ради того, как тот внимательно наблюдал, делая вид, что занят телефоном, но на самом деле считая ложки. Тело постепенно начинало меняться. Щёки едва заметно округлились, взгляд стал чуть мягче, под глазами исчезла постоянная тень усталости. Но привычка экономить, привычка быть «незаметным», привычка не просить — всё это сидело глубоко. Однажды утром Тэхён, опершись на кухонный остров, тихо сказал: — Я хочу вернуться на работу. Чонгук замер. Медленно поднял глаза. — Зачем? — Я не могу просто… жить за твой счёт. Я привык сам. Я справлюсь. В этих словах не было упрямства — только страх снова быть зависимым. Снова оказаться в положении, где от него ничего не зависит. Чонгук подошёл ближе. Не резко. Спокойно. — Ты больше никогда не будешь «сам», — тихо произнёс он. — И ты не обязан выживать. Не обязан зарабатывать, чтобы заслужить место рядом со мной. Тэхён отвёл взгляд. Чонгук достал из кармана тонкую чёрную карту и вложил её в ладонь омеги. — Это твоя. Тэхён удивлённо посмотрел. — Что это? — Лимита нет. Покупай всё, что хочешь. Одежду. Телефон. Машину. Картину за миллион, если вдруг понравится, — уголок губ Чонгука едва дёрнулся. — Всё, что «надо» и «не надо». Мне всё равно. Лишь бы ты был счастлив. Тэхён смотрел на карту так, будто она жгла пальцы. — Я не игрушка, Чонгук. И в этих словах — боль прошлого. Страх быть купленным. Чонгук мягко взял его за подбородок и поднял лицо. — Ты не покупка. Ты мой выбор. И я обеспечиваю тебя не потому, что могу. А потому что хочу. Потому что ты заслужил жить спокойно. Без страха, без подработок, без мысли «а хватит ли мне на завтра». Он сделал паузу. — Я опоздал на пять лет, Тэ. Позволь мне хотя бы сейчас делать для тебя всё. В глазах Тэхёна блеснула влага, но он не заплакал. Только сильнее сжал карту. — А если я всё потрачу? — тогда, я пополню её, — спокойно ответил Чонгук. — Деньги — это последнее, о чём тебе стоит переживать. Тэхён сделал шаг ближе. Уткнулся лбом в его грудь. Он не привык к такому. К заботе без условий. К тому, что его хотят баловать. Не использовать. Не ломать. А просто — чтобы он улыбался. — Я попробую… быть счастливым, — тихо сказал он. Чонгук обнял его крепче. — Вот и всё, что мне нужно. *** Чонгук продолжал работать так, будто ничего не изменилось. Всё тот же холодный взгляд, всё те же встречи до глубокой ночи, всё те же машины, уезжающие с территории особняка под утро. Тэхён сначала делал вид, что не замечает. Но замечал. Иногда Чонгук возвращался поздно. Слишком поздно. Когда за окнами уже начинало светлеть. Он тихо открывал дверь спальни, стараясь не шуметь, снимал пиджак… и на белой рубашке проступали тёмные пятна. Засохшая кровь. Иногда свежая. Тэхён делал вид, что спит. Но сердце каждый раз сжималось. Он слышал, как Чонгук тихо матерится в ванной, когда вода попадает на рану. Слышал, как тот глубоко выдыхает, будто устал быть сильным. Слышал, как аккуратно ложится рядом, не прижимаясь — чтобы не запачкать, не напугать. И однажды Тэхён не выдержал. В ту ночь Чонгук вернулся ближе к трём. Рукав рубашки был порван, на скуле — свежая ссадина. Он уже собирался пройти в душ, когда мягкий голос остановил: — Чонгук. Альфа замер. Тэхён сидел на кровати, сжав одеяло в пальцах. — Ты опять в крови. — Не моей, — коротко ответил Чонгук, будто это должно было успокоить. Но не успокаивало. Тэхён поднялся и подошёл ближе. Провёл пальцами по порезу на его скуле. Лёгкое прикосновение, осторожное, будто он боялся, что Чонгук рассыплется. — Мне всё равно чья, — тихо сказал он. — Ты каждый раз уходишь… и я не знаю, вернёшься ли. В этих словах не было упрёка. Только страх. Чонгук отвёл взгляд. Он мог разорвать человека голыми руками, но не умел смотреть, когда Тэхён боялся из-за него. — Я делаю это, чтобы ты был в безопасности. — А если однажды ты не вернёшься? — голос дрогнул. — Что мне делать с этой безопасностью без тебя? Чонгук замолчал. Он не привык, чтобы о нём волновались. Не привык быть чьей-то слабостью. Тэхён шагнул ближе и обнял его за талию, прижавшись щекой к груди. Раньше он боялся крови. Теперь боялся потерять. — Я не хочу особняков, карт и всего этого, если это каждый раз забирает тебя у меня. Чонгук медленно обнял его в ответ. Крепко. Почти отчаянно. — Я не умру так глупо, — хрипло сказал он. — Я слишком долго строил всё это, чтобы оставить тебя одного. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Он знал — их мир не даёт гарантий. Тэхён поднял голову. — Тогда будь осторожнее. Ради меня. Не ради империи. И впервые за долгое время Чонгук кивнул не как босс, не как альфа, а просто как мужчина, который боится разбить чужое сердце. — Ради тебя — всегда. В ту ночь он не пошёл сразу в душ. Он сидел на кровати, пока Тэхён аккуратно обрабатывал его рану. Маленькие пальцы дрожали, но движения были уверенными. И Чонгук понял: кровь на одежде пугает Тэхёна меньше, чем мысль о том, что однажды эта дверь может больше не открыться. Вечером в доме было тихо. Слишком тихо. За окнами моросил дождь, оставляя дорожки на стекле, а в гостиной горел только один торшер. Тэхён сидел на диване, поджав под себя ноги, в большой худи Чонгука. Он ждал. Когда дверь открылась, он сразу поднял голову. Сегодня Чонгук был без крови, без порезов — просто уставший. И этот уставший взгляд вдруг показался Тэхёну более настоящим, чем весь холод и сталь, которые он обычно носил на лице. — Ты не спишь? — мягко спросил Чонгук, снимая куртку. — Ждал, — честно ответил Тэхён. Что-то в этом слове заставило Чонгука замереть. Он подошёл ближе. Встал напротив. Некоторое время они просто смотрели друг на друга — без шуток, без привычной заботливой строгости, без отвлечённых разговоров. — Тэ… — Чонгук выдохнул, словно решаясь. — Я должен тебе кое-что сказать. Тэхён напрягся, но не отвёл взгляда. — Я люблю тебя. Слова прозвучали спокойно. Без пафоса. Но так искренне, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук продолжил, голос стал ниже: — Я влюбился в тебя, когда тебе было тринадцать. Тогда я ещё не понимал, что со мной происходит. Просто знал, что хочу быть рядом, защищать, чтобы ты улыбался только мне. Когда я ушёл из детского дома… я ушёл не потому, что хотел бросить тебя. Я хотел стать сильным. Хотел вернуться и забрать тебя в мир, где тебя никто не тронет. Но я заигрался во власть… и потерял время. Потерял тебя. Он сжал кулаки. — Я каждый год считал. Ждал, когда тебе исполнится восемнадцать. Обещал себе, что если ты всё ещё будешь рядом… я больше не отпущу. И вот ты здесь. И я больше не хочу притворяться, что это просто забота. Тэхён уже плакал. Тихо, беззвучно. Слёзы катились по щекам, но он улыбался. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. Чонгук замер. — Давно? Тэхён нервно рассмеялся сквозь слёзы. — Наверное, всегда. Просто я думал… что я для тебя никто. Что ты вырос, стал таким… а я остался маленьким мальчиком из песочницы. Чонгук сделал шаг и обхватил его лицо ладонями. — Ты никогда не был «никто». Ты — всё. Тэхён прижался лбом к его груди. — Когда ты не пришёл тогда… я решил, что просто не был достаточно важным. Но всё равно не смог тебя разлюбить. Даже когда злился. Даже когда пытался забыть. Чонгук крепко обнял его. — Тэхён… ты будешь встречаться со мной? Не как под защитой. Не как обязанность. А потому что ты хочешь. Тэхён поднял на него глаза. В них не было страха — только тепло. — Да. Я хочу. Я выбираю тебя. Чонгук улыбнулся так, как не улыбался никому. Нежно коснулся его губ — медленно, спрашивая разрешение. Тэхён сам потянулся навстречу. Это был не страстный поцелуй. Это было обещание. — Теперь официально, — тихо сказал Чонгук, прижавшись лбом к его лбу. — Ты мой парень. — А ты мой, — шепнул Тэхён, и в его голосе впервые за долгое время звучала та самая лёгкость. В этот раз Чонгук не собирался опаздывать. Комната утонула в мягком полумраке. Воздух был тёплым, насыщенным их смешавшимися запахами — вишнёвая сладость Тэхёна и густой, тягучий кофе Чонгука. Тэхён сидел на кровати, пальцы чуть дрожали. Он сам сделал первый шаг — коснулся края рубашки Чонгука, потянул ближе. В его взгляде уже не было детской робости. Было желание быть рядом. Полностью. Чонгук замер. — Если тебе станет некомфортно — ты скажешь, — его голос был ниже обычного, с хрипотцой. Тэхён кивнул. А потом сам поцеловал его. Не неловко. Не по-детски. Глубже. Чонгук тихо выдохнул в его губы, будто всё это время держал дыхание. Его ладони легли на талию Тэхёна — осторожно, но крепко. Он чувствовал, насколько тот хрупкий, как тонко бьётся пульс под кожей. Поцелуи стали медленнее, горячее. Тэхён прижимался ближе, цеплялся пальцами за плечи Чонгука, будто боялся, что тот снова исчезнет. Его дыхание сбивалось, грудь вздымалась чаще. — Не исчезай… — прошептал он, едва отрываясь от губ. — Никогда, — Чонгук ответил сразу. Чонгук быстро раздел Тэхёна, он глаз отвести не мог от обнаженного Тэ Он целовал его шею, медленно, оставляя горячие следы дыхания на коже. Тэхён вздрагивал от каждого прикосновения. Для него всё было новым — каждое касание отзывалось искрами под кожей. Когда Чонгук снова посмотрел ему в глаза — в них уже не было сомнений. Только доверие. И любовь. — будет больно, говори, — сказал Чонгук, вводя первый палец Он двигался осторожно, внимательно следя за каждым изменением в лице Тэхёна. Тот иногда морщился от непривычных ощущений, но не отстранялся. Наоборот — притягивал ближе, утыкался в плечо, прятал там покрасневшее лицо. — Я с тобой, — шептал Чонгук, у Тэхёна внутри было уже три пальца, Чонгук бережно растягивает, чтобы не навредить. — Всё хорошо. Черт, как же Чонгуку было тяжело сдерживаться, Тэхёна хочется очень сильно, но он должен быть аккуратен, чтобы его омежки было хорошо, а Чонгук потерпит. Чонгук достал пальцы, Тэхён не довольно выдохнул, ему не было больно, а сейчас пусто Когда Чонгук снял штаны, Тэ замер от размера Чонгука и в глазах показался страх — все хорошо? — спросил Чонгук, Тэ кивнул, Чонгук взял презерватив, растянул а после приставил головку ко входу и надавил, Тэ выгнулся, боль была мимолетной, — если больно, говори, не бойся — продолжай, — простонал Тэхён, и Чонгук двинул бедрами в перед, одним движениям вошел до конца, эта узость сводит с ума Чонгук все делал осторожно, конечно хотелось сейчас прижать и просто трахнуть, но сегодня нельзя, а завтра он подумает. Тэхён отвечал громкими стонами, пальцами, сжимающими его сильнее. Когда напряжение сменилось мягкой теплотой, Тэхён тихо всхлипнул — не от боли, а от переполненных чувств. Чонгук поцеловал его в висок. — Ты самый красивый, — прошептал он. — И самый мой. После они долго лежали, переплетённые, кожа к коже. Тэхён рисовал пальцами невидимые линии на груди Чонгука, слушая его сердце. — Теперь я понимаю… — тихо сказал он. — Что? — Почему я ждал именно тебя. Чонгук улыбнулся и крепче обнял его, укрывая собой. В эту ночь между ними не было грубости, не было спешки. Только двое людей, которые прошли боль, страх, одиночество — и наконец нашли дом друг в друге.