Между мирами

Перед подзарядкой Ди-16 решился. — Оптимус. — Да? — Можно спросить? — Конечно. Ди-16 собрал остатки смелости в кулак — в оба кулака, включая резервную. — Ваш друг. Мегатрон. Каким он был до? Оптимус долго молчал. Потом сел рядом с ним на платформу — она просела под его весом, и Ди-16 чуть скатился в его сторону, ткнувшись плечом в — Он не стал отодвигаться. — Он был сильным, — сказал Оптимус. — Не физически — хотя и физически тоже. Он был сильным внутри. Он прошёл через гладиаторские ямы и не сломался. Он видел худшее в нашем мире и не перестал верить, что мир можно изменить. Он был... яростным. Страстным. Преданным. Когда он верил в кого-то — он верил полностью, без остатка. Ди-16 тихо слушал. — И он был смешным, — добавил Оптимус с тенью улыбки. — Хотя никогда бы в этом не признался. Он ненавидел, когда я его смешил. Говорил, что у меня ужасное чувство юмора. — У Ориона тоже, — сказал Ди-16. — Ужасное. Он шутит, и ему самому смешно, а никто не смеётся. И тогда он смеётся ещё больше. — Да, — сказал Оптимус тихо. — Именно так. Они сидели рядом — огромный Прайм и маленький шахтёр — и молчали. За окном земные звёзды были чужими, неправильными, другими. Но молчание было правильным. Знакомым. Как в шахте, подумал Ди-16. Когда мы с Орионом сидели после смены и просто молчали. И не нужно было ничего говорить. — Оптимус. — Да? — Когда я вернусь... я расскажу Ориону. Обо всём. О вас. О том, что может случиться. О том, что... — Он замолчал. Сглотнул. — Я не дам ему стать Мегатроном. И не стану им сам. Я обещаю. Оптимус повернулся к нему. В его оптике — слишком яркой, слишком полной — стояло что-то, что Ди-16 не умел назвать. Может быть, надежда. Может быть, благодарность. Может быть, та особая боль, которая приходит, когда видишь в ком-то то, что потерял навсегда. — Иди сюда, — сказал Оптимус. И Ди-16, у которого на этот раз индикаторы загорелись заранее — превентивно, как система раннего оповещения, — всё равно шагнул вперёд. Оптимус обнял его. На этот раз Ди-16 не замер. Он поднял руки — осторожно, как будто касался чего-то священного, — и положил их на спину Прайма. Куда достал. Его ладони легли на широкие спинные пластины, под которыми ровно гудел двигатель. Его лицо снова было там. В Грудной Секции. Между двумя массивными блоками, в которых вибрировала Матрица, или энергоядро, или что-то ещё, тёплое и живое. Индикаторы полыхали. Вентиляция свистела. Антенна дрожала. И Ди-16 было хорошо. — Ты горячий, — заметил Оптимус. Без упрёка. С мягким, почти нежным беспокойством. — Это нормально, — сказал Ди-16 в его грудную пластину. — Совершенно нормально. У всех шахтёров так. Профессиональное. — Ди-16. — Да? — Ты ужасно врёшь. Ди-16 засмеялся. Тихо, надломленно, счастливо — прямо в тёплый металл Грудной Секции Оптимуса Прайма. — Знаю, — сказал он.