Исключение.

До произвольной программы оставалось чуть больше суток. Ледовая арена кипела от напряжения каждую секунду непрерывно-изнурительных тренировок фигуристов, которые, казалось, только и делали, что пытались превзойти друг друга эффектными прыжками и наработкой уровней программы. Каждый пытался вложиться по максимуму, чтобы не ударить в грязь лицом и не подвести прежде всего себя и свою страну. Градус ответственности зашкаливал. Олимпиада — это не просто очередное соревнование или чемпионат, где каждый имеет право на ошибку. Это миг, к которому спортсмены стремятся годами, жертвуя временем, силами, здоровьем и ресурсами с самого детства, миг, в котором каждая ошибка остаётся в памяти навсегда, заставляя сердце сжиматься от обиды. Поэтому соперничество ощущалось заметнее, намного серьёзнее, чем в другое время, и плотный мандраж висел надо льдом уже несколько дней.

***

Илья Малинин стоял перед доской объявлений, где была расписана очередность тренировок спортсменов, слегка прищурившись, и мысленно проклинал про себя своё зрение, параллельно просматривая, кто стоял с ним в одно время. Его пальцы, холодные и грубые от вечных царапин, которые были приобретены на льду, водили по строчкам, чтобы не запутаться в бесконечных буквах, написанных мелким шрифтом. — И какой только идиот печатал это?.. Так, Илья Малинин… — находя своё имя, вслух говорит он. — Время с четырёх до семи… отлично. — Он продолжал бормотать и кидаиь взгляд на висящие рядом настенные часы. До времени его тренировки оставалось около двух часов. Время, пока другие фигуристы освободят лёд, он планировал потратить на то, чтобы пообедать или размяться, настраиваясь на последнюю перед прокатом серьёзную тренировку. За спиной раздался шорох, кто-то тихо подошёл остановился сзади, когда Илья испуганно обернулся, запрокидывая голову, чтобы понять, кто находится перед ним. Высокая фигура Петра Гуменника стояла позади, рассматривая то же расписание. Он выглядел хорошо. Отдохнувший, сытый и довольный Петя смотреь на Илью слишком спокойно, словно того провала на короткой программе не было, и коротко кивнул, вновь переключая внимание на стенд. Малинин выдохнул, кидая на того озадаченный взгляд. Илья, конечно, понимал, что не все относятся к своим достижениям с таким же трепетом, как он, и что далеко не каждый фигурист готов делать из своих неудач драму, но он не ожидал такого ледяного спокойствия. Более того, Пётр был на веселе, чем ещё больше вымораживал Илью. В голове блондина просто не укладывалась мысль, что многие способны так легко перешагивать через поражения. Представляя себя в такой же ситуации, как Пётр сейчас, Илья не видел в фантазиях ничего, кроме боли и полнейшего разочарования в себе. И хотя он был полностью уверен в своём успехе в произвольной программе, негативные мысли о возможной неудаче посещали его всё чаще, но он отгонял нежелательные образы падений по совету Изабо, которая постоянно настраивала всю команду со словами: «Вы создаёте свою судьбу сами, так устроен мозг: чем больше вы думаете о плохом, тем больше вероятность того, что это случится». И он выбирал верить ей, настраиваясь только на лучшее. Пётр недоуменно замер, наблюдая за Ильёй и гадая, о чём же так задумался парень. Тот застыл, выпав из реальности, и вот уже целую минуту озадаченно глядел в одну точку немигающим, жутким взглядом. Не дождавшись никакой реакции, Пётр сделал шаг назад, отходя от стенда, и несколько раз энергично помахал ладонью перед лицом Ильи, оказавшись прямо перед ним. — Ау, Америка, приём! Ты тут? — голос Гуменника прозвучал спокойно и чуть насмешливо, вырывая Илью из размышлений. Малинин вздрогнул, резко моргнув, и тревога в его глазах рассеялась, сменяясь раздражением. — Что? — возмущённо, почти по-детски выкрикнул Илья, резко отпрянув от чужой ладони. Чтобы хоть как-то вернуть себе самообладание, Малинин агрессивно, будто невзначай, толкнул Петра плечом, прокладывая себе путь к выходу. Гуменник даже не пошатнулся, лишь проводил его взглядом. — Истеричка, — негромко, но отчётливо произнёс он, поправляя свои длинные волосы и опираясь на стену, чтобы выглядеть в своём положении более выигрышно. Где-то в глубине души он понимал, что эти слова были ни к чему, да и в общем его поведение было странным и отдавало какой-то провокацией, но отступать было поздно, а терять нечего. И если уж признаться честно, ему очень хотелось получить внимание золотого мальчика, который так мастерски игнорировал его все эти дни, пусть и посредством перепалки. Илья, который секунду назад стремительно шагал прочь, развернулся, бросая на Петю яростный взгляд. Он чувствовал себя глупо из-за этой нелепой вспышки ярости на человека, с которым они практически не были знакомы, но теперь злость казалась ему вполне оправданной. — Истеричка? — он чувствовал, как внутри всё закипает от обиды. — А разве нет? — Пётр слегка наклонил голову вбок с лёгкой улыбкой, вновь небрежно поправляя волосы, даже не глядя на Илью. — Ты дёргаешься от каждого шороха, толкаешься, нарываешься на конфликт — это не признак? — он оттолкнулся от стены, принимая прямую позу, и посмотрел на Илью, который вот-вот был готов взорваться. — Расслабься, и будет легче, — слова Гуменника прозвучали так непринуждённо и легко, что Илью почти затрясло от злости и внезапно нахлынувшей тоски. — Да что ты вообще об этом знаешь? — выкрикнул Малинин, делая шаг вперёд. — Тебе легче рассуждать, ты ведь уже сдался. Обвинил во всём политику и судейство. Конечно, это легче, чем признать, что ты слабый. Яд в словах Ильи просачивался сквозь Петра, но тот выглядел почти невозмутимым. Взгляд Гуменника стал жёстче, вся ирония испарилась вместе со словами о слабости. — Кто из нас слабее, если ты запер себя в клетке из собственных комплексов и называешь это силой? Золотой мальчик боится проиграть. И все это видят. Вот это называется слабость, Илья. — Пётр вновь усмехается, но тут же одёргивает себя, понимая, что переборщил. Илья выглядел растерянным, к его горлу подступил комок жгучей обиды от осознания, насколько прав русский фигурист. Ему захотелось ударить его, накричать, оспорить, но он не смог вымолвить ни слова. — Да пошёл ты, — выплюнул Илья, скорчившись, и развернулся, быстрым шагом покидая холл.

***

Весь мир предвещал золотому мальчику очередную медаль — самую главную в его карьере. Личное золото на Олимпийских играх — что может звучать пафоснее для спортсмена его уровня? Трофей, который был воплощением мечты каждого, кто выворачивал себя на изнанку на холодном льду. Никто не сомневался, что он будет первым. Болельщики, журналисты, противники — все признавали, что он лучший, кроме него самого. Мозгами он понимал, что, скорее всего, это правда. Илья любил тешить своё шаткое эго и самолюбие этим фактом и верил, что непобедим. Точнее, делал вид, что верит. Он думал, что никто не догадывается о его переживаниях, но разговор с Петром убедил его в обратном. Все видят и чувствуют. Это будет использовано против него. — Переживать — это не стыдно, Илья. Ты тоже человек, всё в порядке. Поверь мне, всё будет хорошо. Изабо Левито сидела на высокой скамейке в тренировочном зале, лениво качала ногами, доедая свой сэндвич, пока Илья остервенело выполнял комплекс упражнений. Он вкладывал в каждый подход всю злость, все свои переживания. К моменту, когда мышцы стали отказывать и Илья чувствовал себя достаточно выжатым, чтобы продолжить диалог, он остановился, а девушка продолжала говорить: — Ты слишком напряжён. И если ты сейчас продолжишь в таком же духе, получишь травму — и не видать тебе медали. — Она произносила это обыденно, будто видела такое каждый день, и протянула Илье бутылку воды. Илья не ответил, лишь отбросил тяжёлый мяч в сторону и взял бутылку, пытаясь отдышаться, и взглянул на подругу. — Ты не понимаешь! Они возложили слишком большую ответственность. Я не вывожу, — парень истерично выдохнул, падая на скамейку рядом с подругой. Повисло молчание. Девушка знала, что сейчас лучше не спорить и дать парню выговориться. Изабо была единственной, с кем он мог проводить время. Она всегда поддерживала его и успокаивала своей непосредственностью и абсолютным пониманием. Между ними никогда не было романтического подтекста, который так любили приписывать фанаты в соцсетях, монтируя сотни видео под милую музыку с отрывками их взаимодействий. Ребят связывало нечто более глубокое: годы совместных тренировок, постоянные выезды вместе и безусловная дружба, которая сформировалась в условиях изнурительного труда. Изабо была его безопасным пространством. Единственная, перед кем он был не «богом четверных», а просто Илюшей. Ему не нужно было доказывать ей свою силу и неуязвимость; перед Изабо он был уязвим. — Эй, — тихо произнесла она, глядя, как он вновь начинает накручивать себя в этой тишине. — Успокойся. Олимпиада не закончилась от того, что какой-то паренёк сказал тебе пару гадостей. Тебе стоит отдохнуть. Илья хотел огрызнуться, но вовремя прикусил язык, не желая задеть подругу. Рядом с ней агрессия спадала. — У меня лёд через час. Надо сходить на обед, — тихо произнёс он, отпивая воду. — Тренировка с этим русским идиотом. Кто вообще составлял это дебильное расписание? — ярость вновь вскипала в парне, пока девушка пыталась не засмеяться. — Что смешного? — он выглядел растерянным. — Так огонь по своим, Илюша! — Изабо рассмеялась, поднимаясь со скамейки, и потянула за собой парня, который теперь тоже улыбался этой глупой шутке. — Идём обедать и на лёд! Потом отдыхать, — с энтузиазмом произнесла девушка. — Кстати, я вчера с девочкой познакомилась… фигуристка из Казахстана. Софья зовут…

***

Пётр Гуменник сидел на трибунах, прислонившись затылком к холодному пластику сиденья. Он наблюдал за тем, как его соперники раз за разом совершали элементы, нарабатывая технику. Он чувствовал себя бесконечно уставшим в этом круговороте амбиций. Его собственная судьба в спорте останавливалась на этой Олимпиаде и на внутренних стартах, где он, несомненно, был лучшим. Парень раз за разом прокручивал в голове диалог с Ильёй, который так сильно въелся в память. Он поставил в голове мысленную заметку — извиниться перед Малининым, хотя они оба наговорили лишнего. Может, он правда рано сдался? Может, и вправду это всё отговорки и на самом деле у Петра нет внутреннего стержня? Он вспомнил свои долгие тренировки, когда мышцы сводило судорогой от усталости. Пётр был лучше всех. Он выучил все каскады, довёл хореографию до идеала, заставляя зал каждый раз аплодировать стоя. Значит, стержень всё же был. Но политика оказалась сильнее. Она была тем самым барьером, который нельзя перепрыгнуть, как бы высоко ты ни летал. Пётр видел в Илье себя прежнего. Такого же фанатичного мальчишку с жаждой признания. Однако ситуация в мире, которая напрямую затрагивала развитие спорта в его стране, отрезвляла. Заставляла задуматься и быть к себе лояльнее. Осознание пришло не сразу, оно просачивалось в мысли с каждой ситуацией, в которой его явно пытались устранить. Проблемы с документами, с костюмом, музыкой, бесконечные допинг-тесты, допросы — и вишенка на торте: заниженные баллы за короткую программу. Гуменник научился отделять свои достижения от судейских протоколов, понимая, что в нынешнем мире его талант не оценят по достоинству нигде, кроме родины. Тренеры и федерация поддерживали его, не требовали многого, понимая всю систему изнутри. Эта поддержка стала его личной отдушиной, и Пётр почувствовал, как с его плеч свалился груз. Оказалось, что можно быть крутым и без медали, просто наслаждаясь собой и своими проектами. От этого осознания он не стал безразличен к спорту: парень по-прежнему пахал на тренировках, но теперь он делал это без стресса, просто ради искусства, ради самого себя. И сейчас, глядя на Илью, Гуменник испытывал почти физическую боль, вспоминая себя в его ситуации. Хотелось встряхнуть парня, показать ему, что мир не останавливается и главное — заручиться поддержкой близких и наслаждаться. Но Илья был слишком глубоко в себе и своих убеждениях, чтобы послушать Петра, оттого возникла та глупая перепалка, за которую им обоим было в какой-то мере стыдно.

***

Выход на тренировку был похож на низкосортный боевик, бюджет которого хватило лишь на двух актёров, которые бесконечно пилили друг друга взглядом. Илья вылетел на лёд первым, агрессивно наматывая круги. Пётр появился следом, медленнее, но в его движениях чувствовалось напряжение. Не обращая внимания на других фигуристов, которые тоже тренировались с ними, парни кружили по катку как два волка, пытаясь доказать своё превосходство. Каждый раз, пролетая мимо на бешеной скорости, они чувствовали присутствие друг друга, создавая ту самую искру между ними. Илье было стыдно за тот детский толчок и сорванный голос. Петру было не легче: его собственные слова казались глупыми и до сих пор отдавались в ушах. Первые полчаса они работали, игнорируя друг друга. Оба были слишком горды, чтобы подойти. Развязка наступила случайно, когда парни, затуманенные эмоциями, не рассчитали амплитуду и чуть не столкнулись в центре катка, отлетая на лёд. Илья вскочил первым и подъехал к Петру, протягивая тому руку. Тишина. Только рваное дыхание обоих. Всё вокруг затихло, наблюдая за возможным конфликтом. Журналисты на трибуне жадно ловили каждый жест. — Слушай, — нарушил молчание Гуменник, — ты прости меня за те слова. Сам понимаешь, нервы ни к чёрту. Не хотел обидеть. Илья чувствует, как злость и стыд покидают его тело, и лишь протягивает Гуменнику руку. — И ты извини, что так получилось. Мир? Пётр кивает и улыбается, пожимая руку Малинину. — Прогоним каскад вместе?