Мания

Когда случается что-то плохое, Игорь не думает о том, что случилось плохое, Игорь думает «опять», Игорь думает, что вот так вот всегда, стоит только сделать выдох, и мир сереет прямо перед глазами. И прежде, чем всё наполнится прежними красками, он будет вынужден тонуть либо в Фонтанке, либо в крови. Либо и то, и другое. И Игорю не хочется знать, почему это происходит именно с ним. Игорю хочется знать «для чего». Должен же быть у боли хоть какой-то смысл, иначе зачем она вообще есть. Он бы и любовь хотел объяснить, но у него нет подходящих слов. Иногда просто любишь, иногда просто ненавидишь, нет, не без причины, просто иногда нет смысла знать, почему возникают чувства…. Игорю хочется знать для чего. Игорю хочется видеть связи. И когда Сергея уводят в полицейскую машину, грубо выкрутив руки за спиной, он не спрашивает ни у себя, ни у мира, а что же это значит. Он говорит: — Наверное, я должен был знать, что так всё и будет? Дядь Федя говорит «ну что ты, дорогой мой, ну что ты». Не вешай нос. Игорь ведь не единственный, кто встречался с психопатом. На этой планете есть и другие люди со схожим опытом. Не обязательно все счастливы, но это не новшество. Это не парадная форма, которую никто никогда не надевал. Такое слушается, в общем-то. — Всё будет хорошо, — говорит дядь Федя. И Игорь думает только о том, что, наверное, и хорошо, что он обо всём не рассказал. Хорошо, что мало кто знает про то, что связывало его с Чумным Доктором. «Это было сложное дело». О да, просто дело. Просто сложное. Просто оно выкрутило из него всю душу, перемололо в мясорубке и выдало в мир полуфабрикат, которым он ещё будет ни один месяц. И, может, ни один год. Игорь завидует людям, которые не задают вопросы. Которые не думают, а просто принимают всё на веру или факт. Карты Таро говорят одним, как им поступить. Другим говорят звёзды. Третьи слышат какие-то знаки. А Игорь просто проверяет, это вера в потустороннее или шизофрения. Когда Серёжа впервые сказал, что слышит голос… Игорь не то, чтобы ему не поверил. Но просто тогда подумал: ну, кто не слышит. Он тоже иногда думает так громко в своей голове, что слышит голос. Иногда он представляет, как спорит с людьми, которых знает давно. Игорь чувствует вину, что ещё тогда не задал уточняющий вопрос: что именно за голос, как часто, что этот голос Серёже говорит. Что? Что? Спалить Питер дотла? Отличная идея, только не бери, пожалуйста, её в гиперфокус и не думай о ней буквально. Чувствовать себя разбитым после случившегося, кажется, что тоже нормально. Ему говорят, что это всё дело… оно непростое. А Игоря рвёт изнутри от желания уточнить, что дело в человеке, а не в бумажках. Не во всех этих жертвах, которых ему, несомненно, жаль. Просто среди всего этого сочувствия кто бы мог посочувствовать ему самому? Игорь Гром не нуждается в жалости. Игорь Гром всемирный герой. Только все эти овации построены на руинах отношений, которые не успели ни к чему привести. Ему должно быть от этого хорошо. Ведь всё могло быть гораздо хуже, будь между ними озвученное «нравишься» или «люблю». А там из озвученного «ты интересный человек» и бесконечное «вау» на идеи, приходящие в голову, которая, зачем-то, оказалась больной. Игорь не знает, что на это сказать. Игорь не знает, что на это думать. И когда судьба толкает его в психиатрическую лечебницу, ему до безумия стыдно. Он приходит к Серёже не потому, что хочет прояснить свой поступок. Он же очевидно, конечно, какие разговоры. Полицейский арестовывает преступника. Басня проста и известна. Он приходит не для того, чтобы спросить, нормально ли с Серёжей тут обращаются. Их сводит и разводит одно и то же дело. И да, Игорь приходит, потому что только Сергей знает про Хольта и его планы. Только Сергей знает про его мотивы. Судьба не толкает их встретиться раньше, да и Игорь не толкает сам себя. Ему будто бы стыдно оторвать взгляд от собственных ботинок, чтобы оглядеться вокруг. Не должно быть так, он знает. Но всё равно прокручивает в голове все эти события прошлого, потом — настоящее. Потом — происходящего. Потом… А потом Сергей поднимает свой взгляд и видит его. А он видит Сергея. Сколько там времени прошло? Ну столько, что ещё не отболело, видимо. — Игорь? — Сергей не верит своим глазам, Игорь не верит всем нервам, которые передают ему картинку, голос и запах угля. Смотря на Серёжу, он видит огонь. …а что видит Серёжа, путая радость и испуг?... Игорь слышит, как за спиной скрипит дверной засов. Он договорился с лечащим врачом Сергея, с санитарами, со всем, с кем только мог, чтобы разобраться в деле. Чтобы увидеть Разумовского и не сказать «привет». И не сказать «прости, я был должен…» — Что ты тут делаешь? — Серёжа поднимает голову, потому что Игорь подходит ближе. Он бросает ему смятую папку со всем, что нашёл Прищуров. — В городе происходят взрывы. В этом замешан Хольт. Мне нужна информация. Любая. Игорь говорит, как чёртов робот. Он знает. Знает. Знает. Но когда больно, проще всего закрыться, чтобы не стало ещё больнее. Он не цепляется зрачками за чужие руки или волосы, чтобы не видеть детали, которые ему не понравятся. Сергей берёт в руки папку, листает несколько страниц. Фотографии. Текст. Он не цепляется за вещи, которые важны, потому что он говорит, что ничего не знает. Он даже не старается. На взгляд Игоря, он просто закрывается от всего, что может приблизить их к правде. — Это ужасно, но зачем ты пришёл с этим ко мне? Игорь злится, но злость эта фальшивая, как и разбросанные по камере листы с разыгранными партиями в шахматы. Искусственный бой в искусственной безопасной среде. — Год назад ты купил у Хольта костюм Чумного Доктора, — поясняет Гром. Ему правда нужно всё это проговаривать? Зачем? Он смотрит вниз. Сергей смотрит верх. Они смотрят друг на друга. — Мне кажется, ты должен что-то знать. Сергей отводит тут же взгляд. Он раздражается на Игоря, и говорит: — Я ничего не помню! Не помнит. Не знает. Не хочет знать и помнить. Это всё один вариант ответа. И для Игоря нет масти крупнее, чем отрицание. Он снова слышит упоминание голоса в голове. Снова соединяет цепочку в диссоциативное расстройство. Как в одном человеке умещается столько противоречий? И это Гром думает про себя. Ему жаль, ему злостно, и вся эта история с поимкой главного злодея тянет на что-то посредственное, плохое. На то, что не стоит внимания и таких оваций, которые он слышит в адрес своего имени. Он никогда не хотел забирать чужую славу. Никогда не хотел быть символом. Он просто… да хрен теперь знает, чего он хотел. На что надеялся, пожимая в казино протянутую руку. О чём думал, когда не испытывал отвращения от чужого интереса к себе. Сергей был забавен. Был отчасти мил. И никогда, сука, не тянул на психопата. На таких у Игоря всегда была чуйка. Да блять. Игорю место в соседней палате, а не в городе, полном взрывов и его разукрашенного лица со всех дворов. Люди любят сильно, но ещё сильнее ненавидят. Игорю не жаль, разве что немного и разве что то, что ему больше нечего добавить к сказанному Сергеем. Что там он говорит? Вторая личность? Ну раз с Разумовским не поговорить… Игорь присаживается на корточки, чтобы быть лицом к лицу с Серёжей. Против воли он вспоминает зеркальные моменты, когда присаживался так же, чтобы поговорить. Чтобы сказать что-то банальное вроде «ты справишься с презентацией, это ведь ты». — Дай мне с ним поговорить, — просит Гром. — С другим тобой. — Я не могу. Прости. Это Игорю хочется сказать прости. Это Игорю хочется сказать… — Ладно, — Игорь вздыхает. Эти бумажки вокруг напоминают цветы. Целое поле, в котором они могут сделать вдох и выход. — Ладно… В шахматы играешь? Сергей кивает. И так рождается план. У Игоря многое приходит в моменте. Мозг работает на постоянке, на каком-то автопилоте, выдавая ему варианты действий. Вот А, вот Б, вот В. Выбирай любое. Думай, думай, думай. Как завещал отец. Как напоминал дядь Федя. А ещё дядь Федя говорил доверять людям, и к чему это привело? Игорь не хочет знать «почему», Игорь хочет знать «зачем». Ведь если и это не имеет смысла, то что тогда имеет? Серёжа улыбается не по ситуации, и кивает на один из листков. Игорь берёт его в руки, как срывает цветок. — Играю. Но только на бумаге. Настоящие мне не дают. Ну, это понятно. Вообще-то очень даже естественно. Игорь ухмыляется: — Сейчас организуем. И они оба, кажется, вспоминают похожие случаи. Похожие моменты, в которые Игорь так ухмылялся. Это было весело. Это иногда было даже хорошо. Сергей поспешно отводит взгляд. А Игорь поднимается и стучит в железную дверь, чтобы её открыли. Палата с мягкими стенками. Кажется, что это самое правильное место, но, если честно, Игорю здесь нехорошо, и, как и положено, он задерживается в самых дерьмовых местах. И он слышит, как ему в спину летит «а можно кофе». И без всякой уместности, он ухмыляется шире. Потому что это так знакомо. Можно умирать, можно убивать, можно быть сумасшедшим гением, но и, как и каждый человек, не успевший ухватить хороший сон, он мечтает о кофе. О самом простом глотке чего-то привычного и спокойного. Чего-то нормального. Игорь уходит к лечащему врачу, чтобы спросить, есть ли тут шахматы. И кофе. И ему плевать, что мешают с седативными, а что — нет. Хотя, чёрт, нет, ему не плевать. Он спрашивает очень даже неловко, хотя в голове своей красуется быстрым в реализации планом. В своей голове он врывается в палату обратно с ноги и отдаёт человеку, которого должен ненавидеть, половину сохранившегося мира. Ну или как-то так. Ну или как-то эдак. — Игорь Константинович, — зовёт Рубинштейн. И Игорь, прочистив горло, вслух повторяет, есть ли тут шахматы. — Это очень поможет прекратить взрывы, — говорит он. В правилах врачей и полицейских есть одна общая деталь — никогда не давать обещаний, которые с лёгкостью можно не исполнить. Потому что даже когда тебя рвёт от справедливости, есть огромный шанс того, что ты никого не поймаешь и никого не спасёшь. Вениамин Самуилович, на удивление, без лишних колебаний достаёт шахматную доску из своего стола. — А кофе там не найдётся? — невесело ухмыляется Гром. — Вы просите меня налить вам кофе? — по голосу непонятно, удивляется, возмущается или просто спрашивает Доктор. Игорь не отвечает сходу, и Рубинштейн щурит глаза. Когда он так делает, это почти незаметно, но всегда оставляет привкус какого-то металла. Словно он сканирует особыми частотами, которые кровь в жилах разгоняют сильнее. — Дайте-ка угадаю, — говорит Рубинштейн, — вы хотите подкупить моего пациента? Это звучит как шутка, даже если это не шутка. — Он попросил. Ему же… можно? — Можно, — кивает Рубинштейн. — А если бы было нельзя, не думаю, что вас бы это остановило. — Почему же? — не понимает Игорь. — Рабочая этика вас не остановила от связи с Сергеем Разумовским. — От какой это связи? — напрягается Игорь. А потом, ну, опять же, не такой уж и секрет, не такая уж и тайна… Должно быть, в этом месте существует не только палата с мягкими стенками, но и психотерапия, откровенные разговоры. — Сергей о вас упоминал, — говорит Рубинштейн. — В какой-то мере он даже надеялся, что вы придёте и… парадоксально спасёте его. Почему в этом есть какой-то парадокс, Игорь не спрашивает. Он только забирает шахматную доску и уточняет: — Где я могу взять кофе? — Софочка! — зовёт Вениамин Самуилович. Когда его ассистентка входит в кабинет, стуча каблуками, она уже несёт кофе. И, как понимает Игорь, этот кофе предназначался далеко не Сергею. — Там две ложки сахара, — говорит Доктор. — И нет сливок. Игорь согласно мычит. Он берёт к руки чашку, которая выглядит как предмет, который будто бы и не должен покидать пределов кабинета. Оглядывается и у кулера берёт самый простой стакан, с нормальной ручкой. Он выливает кофе туда и растерянно говорит «спасибо за содействие». — Игорь, — Рубинштейн на благодарность не реагирует, а на его шаги в сторону выхода — да. И он спрашивает: — Вы ведь не знаете, какой кофе предпочитает Сергей? Игорь не знает, наверное, нет. Он видел газировки, и думает, что логично, когда человек, любящий сладкое, любит и сладкие напитки, даже если по сути своей они изначально горькие. — Для человека, который значит для него слишком много, вы удивительно его не знаете. Игорь в корне не согласен, но он растерянно кивает Доктору. Психиатру следственного изолятора. Человек, столько времени проводящий с безумными, должен и сам быть чуточку безумным и чуточку пугающим. Игорь возвращается в палату, где Сергей продолжает сидеть на полу. Возвращается как личный герой, протягивающий спасение в виде кофе и развлечение в виде шахматной партии. — Я всё ещё не понимаю, зачем тебе это, — говорит Сергей. А Игорь говорит: — Мы с тобой сыграем и поговорим. Ничего? Да, наверное, ничего. Сергей бормочет ответ согласия в фарфоровый стакан. И делает глоток, не меняя своего выражения лица. Растерянность. Растерянность. Капелька страха. Две ложки сахара. Нет сливок. Он начинает разговор с истории про детство, а заканчивает через пару предложений мыслью о том, что он не в себе, раз повторяет одно и то же. Раз всеми завуалированными способами передаёт в космос «я один». Вояджер-1. Если он и исследовал Солнечную систему, то ничего о ней не узнал. Только золото впитал в свои глаза. — То есть ты был настолько одиноким, что выдумал себе друга? — уточняет Игорь, и не ждёт кивка, чтобы понять: всё так. Всё именно так. — А я максимум себя героем мультиков представлял. Серёже хочется сказать, что Игорь забавный. Что Игорь по-своему странный. Но, очевидно, что не ему произносить вслух такие слова. В кружку с кофе Серёжа старается тихо издать смешок и скорее запить его жидким и чёрным. Наверное, нефтью, смешанной с патокой? Ведь странно понимать (и думать), что Игорь принёс ему кофе по одной в спину брошенной просьбе. Мог бы и проигнорировать. Но не сделал это. Почему? — Что тебя смешит? — Игорь поднимает на его взгляд. Шахматные фигуры расставлены так, что и непонятно, чья там будет победа. Сергей берёт в руки пешку и переставляет её на пару клеток вперёд. — Ничего, — говорит он. — Не так уж и странно представлять себя героем мультиков, — Игорь не оправдывается, нет. Ему даже нравится, что Сергей смеётся над ним. Это выглядит слишком беззлобно. Как смех от попытки угрожать автомату с напитками. Он просил фанту, но получил спрайт. Какую уголовную статью тут подвязать? «Твои машины — мошенничество». Но нет, Игорь, просто даже техника требует нежной руки. А Игорь только с техникой ещё не нежничал. Сергею забавно и то, что Игорь из прошлого боялся новых телефонов и не пользовался GPS. Игорю бы стоило начать разговор с того, что у него есть смартфон. Ага, тот самый без кнопок, с длинным таким цветным экраном. Теперь любой дурак может знать, что у него нет личной жизни, но всё равно есть слабые места. — Да, конечно, — Серёжа кивает запоздало. — Выдумывать друзей... будет куда страннее, чем представлять себя героем. — Да нет. Наверное? Не знаю, — Игорь жмёт плечом. Улыбка если и была бы неловкой, всё равно была бы искренней. — Мне странным кажется всё, что происходит сейчас. — Веришь или нет, но мне тоже. Даже не уверен, что это всё настоящее. Ну, в том смысле, что он не уверен, что перед ним он, а не ОН. Иногда Птица принимает такие формы, что становится страшно. Иногда Птица говорит ему вещи, от которых становится не по себе. Игорь пока не говорит ничего из ряда вон. И приносит настоящий кофе. Наверное, это действительно правда. И им стоит просто говорить, говорить, говорить. Например, про друзей. Настоящих, а не выдуманных. Им сейчас только за настоящее и цепляться. И не тонуть, блять. Пожалуйста, не тонуть. — У меня тоже был близкий человек, — Сергей с фигур переводит взгляд на Игоря, словно желая увидеть его реакцию на эти слова. Хотя какое там может быть удивление или интерес. Многое он и так знает: искал ведь информацию сам. Приходил с вопросами. Оставался, когда его не просили. Тогда казалось, что он делал это, потому что хотел. — Волков? — догадывается Игорь. Серёжа кивает. — И когда ты видел его в последний раз? Ну в смысле, когда это было именно реальным, а не голосом в голове. Если честно, Олег знал правду. И тоже, как Игорь, не до конца понял суть этого безумия. Мало ли, кто и что выдумывает в детстве. Сергей говорит мало, в основном фрагментами, словно листает дни, как фотоальбом. Вот их первое знакомство, вот они уже друзья, а вот горит сарай и, видимо, должна гореть и хата. В последний раз, когда он бы уверен, что Олег настоящий, они говорили о прошлом, о том, что было весело, иногда грустно, а потом он собирался уехать в Сирию. И, видимо, реальный он действительно уехал. А голос остался. — Я ведь был уверен, что ты подружишься с Олегом, — говорит Сергей. — Я думал, что ты врёшь насчёт начальника охраны, — ухмыляется Игорь. — Почему? — Ну, я был у тебя со странными вопросами, иногда побитый. Ты сам говорил, что мой вид тебя пугает. Серёжа смеётся. Опять же в кружку. — Я не в том смысле говорил. Мне за тебя было страшно, а не из-за тебя. Ну, это нормально. Игорь думает, что нормально. Переживать в целом за людей дело естественное. Игорь за многих переживает, поэтому и пришёл сюда. Поэтому и спрашивает о Хольте. А Серёжа не то, чтобы особо помогает. Да и видеть его будто бы больно. Но при этом Игорю «нравится». Словно пластырь оторвали и заставили взглянуть на рану, а она почти затянулась. Болит, но уже не истекает уродливо гноем и кровью. Игорь был так зол, так ненавидел… и в большей степени самого себя. Будто он мог всё остановить раньше, мог прислушаться, понять, считать сигналы. Для того, кто был настолько близок и кому так сильно доверяли, он и правда почти не знал Серёжу. — Ты думал, что я шучу, каждый раз, когда говорю про Олега? Это глупо, блять, как же глупо. Игорь смеётся. — Да. Что-то вроде байки, личной шутки. Если я куда-то вляпаюсь, ты будешь звать Олега. Что если понадобится помощь, ты позовёшь Олега. Что, если со мной что-то случится, меня будет искать Олег. Как голосовой помощник. Как отдельное божество, когда ты веришь в чью-то силу, но действуешь с помощью своей. Так работает слепая нужда быть не одному. И это было весело — слушать упоминания, ровно до момента осознания, что некий Олег когда-то был. И мало ли вообще Олегов на планете. Начальник охраны — это так солидно. И Сергей мог столько раз кого-нибудь на него вызвать. И каждый раз этого не делал. — Представляю, как это всё глупо выглядит с твоей стороны, — Серёжа опускает взгляд. Игорь следует его примеру, и сам смотрит на расставленные на доске фигуры. Сергей просит рассказать о том, кто научил его играть, и речь заходит про отца. И он просит его рассказать об отце. О семье. Обо всём том, о чём они должны были говорить не в палате с мягкими стенками, а на удобном диване в апартаментах, где плазма во всю стену и Марго, которая, кажется, всё подслушивает. Игорю не нравится контроль, но он предпочитает знать, кто, когда, зачем и во сколько. И когда случается что-то хорошее, он на время заставляет себя не думать о том, что это временно. Обычно, если хорошее продолжается, то кажется, что время движется постепенно. А раз так, то будет время задать вопросы. Узнать про детство, самому рассказать о том, что было в первой половине жизни, до академии, до того, как его квартира с окнами и без дверей сменилась на комфортное жильё дядь Феди. Было хорошее, правда. Но он пришёл не о хорошем говорить. Он берёт фигуру на ощупь и толкает её дальше по доске. А Серёжа говорит: — Я ведь и правда не помню, что происходит, когда контроль берёт он. Иногда доктор задаёт вопросы, а я не понимаю, о чём он говорит. И ты… тоже иногда задаёшь вопросы, на которые мне нечего тебе ответить. Сергей ощущает ком где-то в районе горла. Он сглатывает его, а нефть в стакане становится вязкой, как кисель. Она растягивается по его внутренностям и застывает, образую плёнку изо льда. Сейчас Сергей слышит, как она трещит. — Я помню только, как сидел на диване, как предлагал тебе выпить… а потом я уже здесь. И доктор спрашивает, зачем я их всех убил, а я спрашиваю, кого. И так снова и снова. Сергей пытается забыть о том, чего даже не знает. Вот такая правда. В глубине души, может быть, и есть какие-то кадры, какие-то вырезки из газет, похороненные под грузом вины и беспамятства. Но он не уверен, что действительно ощущает то, о чём думает. — Я спрашивал у доктора Рубинштейна про тебя, — Сергей делает свой ход в шахматной партии. Игорь мычит, мол, да, ясно, спрашивал, ага, хорошо. И затянувшаяся тишина кажется раздражающе неловкой. Игорь с раздражением уточняет: — И что он сказал? — Что ты жив. Мне, в общем-то, только это и было важно. Сергей врёт. Ему было важно многое другое, и спрашивал он гораздо больше. И требовал пару раз личной встречи. Он был уверен, что смог бы объяснить, но вот сейчас, сидя напротив, имея возможность, что он может сказать? Где все те слова, в которых он был уверен? Игорь смотрит на него исподтишка, и сжимает губы в тонкую полосу, так и не сложившуюся в «прости, что не приходил». Просто он не мог смотреть на него. Не мог думать. Не мог не понимать. Он и сейчас не до конца понимает. — Если ты знал про него, понимал, что он есть… эта вторая личность… почему ты не попытался от него избавиться? Сергей шумно вдыхает. Когда смотришь не в упор, а куда угодно или как попало, легко упустить момент, когда человек начинает всхлипывать от сдерживаемых слов. — По-твоему, это какая-то простуда, которую можно вылечить таблетками? Игорь не знает. Не знает! Он смотрит внимательно, и теперь он видит, что Сергей уже не пьёт кофе, что он старается сдерживать тремор в руке. Нервы. Сраные нервы. — Мне давали столько уже таблеток, Игорь. И что… я здоров? Ещё один вопрос, на который у Игоря нет готового ответа. Поэтому он молчит, а Серёжа продолжает: — Им удалось от него избавиться? Очевидно, что нет. Сергей спрашивает: — Я даже не думал, что он всё ещё есть. Я годами был убеждён, что всё позади. У меня была неплохая жизнь. У меня был друг, была социальная сеть. У меня был… Ты. Наверное, он должен был сказать «ты». Игорь уверен, но делает вид, что сомневается. И чем дольше Сергей молчит, тем сильнее по перепонкам стучит тишина. И Игорь говорит вместо Серёжи: — Я. У тебя был я. — Да, ты, — это звучит с таким разочарованием, что на секунду Игорь сам жалеет, что коснулся этой темы. — Меня так много пичкали таблетками, — делится Сергей. — Что, кажется, стёрли меня, а не моё… альтер-эго. А вот это звучит жуткой правдой. По крайней мере, Серёжа сам на себя не похож, не похож на того, которого Игорь видел под приятным уровнем шампанского или под контролируемым уровнем стресса. Игорь переставляет фигуру и говорит: — Шах. А в голове у самого мат. Много матов. — В остальном, — Серёжа нервно жмёт плечом, — ты всё знаешь и так. — Да, получается, что нет, — Игорь в ответ жмёт плечом, только совсем не нервно. — Недостаточно знаю, чтобы закрыть дело. Дело. Работа. Всего один и тот же список, не дающий Сергею обмануться, что Игорь здесь ради него. Не стоит даже думать о другом. Не стоит лезть в откровенность. Часовой, если повезло, разговор о пустотах в башке, а по итогу нужен Хольт. Сергей не думает, что эта партия будет сыграна до конца. — Дело Чумного Доктора ты закрыл, Игорь. — И да, и нет. Хольт связан со взрывами и с тем, что происходило в городе, когда ты был на свободе. — Я к этому не имею отношение, — Серёжа качает головой. Он, более того, не хочет иметь к этому отношение. Когда Игорь пришёл с ним говорить, держа в руках такую же папку, как и сегодня, он тоже был разговорчив. Тоже задавал вопросы. И ничем хорошим это не закончилось. — Мне жаль, что я тебя ударил бутылкой, — говорит Серёжа. На самом деле именно это то, что он помнит последним. А ещё он помнит, как просил Олега остановиться. А ещё он помнит, как просил у Игоря помощи. Никто никогда никому не помогает. Игорь говорит: — Ничего. Он говорит: — Я не думал, что всё закончится арестом. В целом не знаю, о чём думал, когда шёл к тебе один, чтобы поговорить. Хотел прояснить, будто верил, что это не ты под маской убиваешь богачей. А знал, что он. Точно знал. — Я пытался сказать тебе, что это всё… — Олег Волков, — добавляет Игорь. Впервые его имя было не байкой, не шуткой. Это было плевком, усмешкой, да чем угодно, но не шуткой, после которой он смеялся и говорил «ну раз Олег вмешается, то всё в порядке». — Я пытался об этом сказать ещё до того, как ты пришёл с допросом. Все эти слова о том, что Олег странный. Но кто в охране не странный. Кто из выдуманных людей не странный. Любые выдумки, сами по себе, такая непонятная херня. Игорь понимает, как глупо было жить в собственных иллюзиях. Ещё глупее было жить в слепой симпатии к человеку, который нуждался в помощи. И только в ней. В психиатрическом отделении с мягкими стенками. Игорь готов был просить «пожалуйста», готов был просить «не говори, что это был ты». Он попросил рассказать всё, как есть, говорил, что, быть может, сможет помочь. Но помочь мог только, видимо, Олег. Потому что именно его имя произнёс Сергей прежде, чем бутылка разбилась о голову. — Мне жаль, что у нас... — Никаких нас, — перебивает Игорь. Он не хочет повышать голос, они почти что не... но Серёжа вздрагивает, дёргается, как от удара и кивает. Да, конечно, никаких нас. Не может же завершиться то, что даже не успело начаться. — Мне жаль, — в общем-то говорит Сергей. И Игорь кивает. Поэтому что ему тоже жаль. И за свои слова сейчас в том числе. И за то, что они стоят на месте. И за план, который появляется в голове сам собой. Если Разумовский не выпускает Птицу, то эту Птицу можно выманить самому. Игорь хочется сказать «прости», хотя бы за то, что дело важнее чувств. Хотя бы за то, что он прекрасно осознаёт, что сделает больно. Он бы мог ухмыльнуться, чтобы резануло по сердцу. Но скулы сводит, и всё внутри холодеет, когда он произносит: — Олег бы прав. В том, что не должен был становиться нянькой. Что уехал, оставив Сергея одного. В том, что он выбрал себя, а не его. Как Игорь выбирает себя. Это знакомый паттерн. И Игорю даже сейчас нужен не Сергей. Ему нужна другая личность. Ему нужен чужой план. И он знает, что Серёжа не скажет ничего дельного, только то уязвимое, на которое Игорь сможет наступить. И Игорь наступает, в пальцах растирая сухие пряди волос, когда протягивает руку. Эти рыжие пряди будто хворост, который можно раскрошить. — Я даже не знаю, какая из твоих личностей более жалкая, — произносит Гром. Не так уж и сложно сделать больно, когда кто-то позволяет подобраться ближе. И Игорю жаль, действительно жаль, но у него есть шанс, и он его не упускает, пытаясь достучаться до Птицы. До того голоса в голове, который пугает Серёжу и который он пытается заглушить. — Вот эта вот размазня или та, напыщенная пародия на сверхчеловека, — продолжает Игорь. И сейчас он больше похож на Птицу, чем тогда Олег. Сергей сомневается лишь на доли секунды в реальности происходящего, но его тут же отрезвляет голос в голове, который предлагает защиту. Снова. От Игоря. От мира. От самого себя. Защиту, которая напоминает тёплые объятия. Когтистую лапу сразу за рёбрами. Нужно только расслабиться и дать самому себе освободиться. К чёрту его! Игорь хочет сказать «прости», но дело важнее, и Игорь спрашивает про Хольта. А голос в голове Сергея кричит: давай разберёмся с ним. Со всеми ними. Никакой больше боли не будет, я тебе обещаю. — Прекрати, — просит Сергей. Пожалуйста, перестань. Игорь цокает языком и с презрением говорит: — Это никогда не прекратится с таким, как ты. Как он! Голос внутри не понимает, как Серёжа это терпит. Но голос внутри него никогда и не испытывал на себе привязанность хоть к кому-то. Больная, патологическая нужда в ком-то — это не любовь. Голос внутри него сидит, как зараза. Как вирус. Как симбиот. Голос требует выпустить его наружу сейчас же. А Игорь требует вспомнить, чего же тогда добивался Хольт. Ведь Сергей не мог все свои извилины выпрямить таблетками. Не мог же, да? Хотя Игорь и говорит, что сомневается, что он, Сергей, хоть чего-то стоит, но хотя бы перестаёт грубо пальцем стучать по его виску. Как пулевое, блять… как пулевое. — Дай мне с ним поговорить, — настаивает Гром. И Серёжа не знает, как остановить этот переключатель. Рубильник будто замкнуло. Тишина. Пустота. Всё это расползается перед ним. Игорь хватает Серёжу за рубашку, встряхивает его и пугается, когда слышит смех. — О, Гром, Гром, Гром, — ухмыляется Птица. — Всеобщий любимец… и чьими трудами? Моими! Если пришёл добить, то мог бы постараться получше. Больше выглядишь, как щенок, который не знает, где спрятаться. Соскучился по мне? Игорь хмурится и отпускает рубашку. Рука будто сама разжимается. — Чего добивается Хольт? Птица не спешит с ответом, потому что ждёт его от Игоря. Ждёт, когда тот начнёт оправдываться или злиться. Ждёт от него хоть чего-то человеческого. Того весёлого, что обычно бывает, если толкнуть человека к пропасти. Они так забавно отступают. Так забавно кричат. Птице больно, но он никогда не подаст виду. Птице даже бывает страшно. Но он улыбается, своими жёлтыми глазами цепляясь за линию губ. О, грустно — Игорь совсем не улыбается ему в ответ. — Не пойму, зачем же ты так с ним, — Птица делает вид, что сострадает собственному отражению. Хотя Сергей его… раздражает? В этой слабости перед тем, кто не ставит его ни во что. Беситбеситбесит! — Как? — хмыкает Гром. — Так по-скотски, — улыбается Птица. — Разбиваешь ему сердце, словно у него много запасных. Знаешь, как бы он был рад, если бы ты пришёл к нему, а не ко мне. Птица замечает, как его слова заставляют Игоря чертыхнуться. Ну точно щенок. И он всё ещё не знает, где спрятаться. За какую нишу зайти, чтобы вдруг себя не обнажить. Уже веселее. — Неужели тебя ко мне больше тянет? — Птица наклоняет голову к плечу. Он пытается разглядеть тот взгляд, что Игорь от него уводит. Шарик лопнули, — и он наполнил чужие глаза чернотой и влагой. Игорь явно что-то задумывает, потому что Сергей знает, как выглядит его хмурость перед плохой или хорошей затеей. — Ты хоть понимал разницу, когда ты был со мной, а когда — с ним? — снова спрашивает Птица. Игорь не отвечает: он осознаёт, что это ответная манипуляция, но внутри всё равно идёт перекос, потому что он не может не думать о том, что мог не осознавать, когда перед ним был Сергей, а когда тот, кто всего лишь играл его роль. Птица ухмыляется хищно. Что-то в его лицевых мышцах выдаёт в нём не человека. Нужно собраться, Игорь. Собраться и подумать. Ну же! У него есть цель, и он цепляется на неё, как за соломинку. Она буквально трещит, как и его голос, и всё равно ведь заполняет пространство: — Что ты, что он, — выдавливает Игорь. Если бы он мог, он бы ненавидел себя за эти слова, — вы оба не имеете для меня никого значения. Я был рад избавится от вас. Затолкнуть подальше в эту психушку и бросить. И если бы не взрывы, я бы никогда сюда не сунулся. Оскал у Птицы меняется: хищное тает на злое. Он сам выдал чужие слабости, идиот, и, что удивительно, Гром наступил на них с такой лёгкостью. Так бегут только дети на первый снег, чтобы он хрустел под их подошвами. У Птица тоже хрустит что-то под рёбрами. То ли натянутые нервы, то ли натянутое самолюбие. Он подаётся вперёд, ближе к чужому лицу, и выплёвывает в него «так пусть они все там передохнут». В его любимом Питере. На этом жалком клочке земли. И пусть Игорь будет среди них. Хотя нет. Нет. Нет. Пусть выживет и страдает. Игорь хмыкает тихо. — Я понял, — спокойно говорит он. — Ты просто не знаешь ничего. Ни про план Хольта, ни про его мотивы. Ни то, что творится в городе и почему это происходит. — Я-то не знаю? — восклицает Птица. — Я всё знаю, Игорь. Потому что, в отличие от тебя, я не идиот! — Конечно, не идиот, — натянуто улыбается Игорь. — Ты всего лишь психопат и убийца. — Как и ты! — Я людей не убиваю. И плевать, что голосом Димы в голове звучит «это пока что». И плевать, что голосом Серёжи в голове звучит «так нельзя». Эти линии чужой морали и его поступков, пусть и не идут параллельно, но в его голове и в жизни пока что не пересекаются. Он знает, где пролегают границы дозволенного. Птица снова начинает смеяться. — Да, да, пока что не убиваешь. Только смотришь на то, как они умирают. И ничего… ничего не делаешь. — Зато ты тут много чего можешь делать, — Игорь обводит пальцем палату, — нравится тебе тут? — Я выберусь отсюда, Игорь. — Не выберешься. Так и останешься здесь гнить. Всеми забытий и никому ненужный, — Игорь пальцем пару раз стучит по лбу Серёжи, так обычно стучат в дверь, которую хотят открыть. И он видит, с таким напряжением Птица смотрит на него. Там не хватает всего одного рывка, чтобы сорваться вниз. И бить, кричать, бить, возмущаться, бить, ненавидеть, бить. — Я размажу тебя по этому городу тонким слоем, — сквозь зубы цедит Птица. Игорь заставляет себя посмеяться. — У тебя нет ни сил, ни возможности это сделать. Ты давно забыт. И совершенно никому не нужен, — Игорь наклоняется ближе сам. — Хочешь секрет? Ты и мне не нужен. Я Хольта и без тебя поймаю. — Врёшь! — Да кому ты сдался? Хоть кто-нибудь тебя здесь навещал? Нет. Потому что ты… — Заткнись! Хватает одного рывка, чтобы уложить Игоря на лопатки. Тот даже не сопротивляется, едва успевая вцепиться в его предплечья. Слабак! Если чувства могут разрывать внутренности, то там, за слоями кожи, под всеми этими биологическими наполнениями, всё в крови. Птица ощущает боль внутри, хотя ему-то не должно быть больно. Это всё Серёжа, всего он. Его слабое звено, на которое другие люди давят. И Игорь давит. А Птица давит ему на шею. Вот так вот выглядит настоящая справедливость. Игорь под ним издаёт жалкий хрип, и Птица давит сильнее, игнорируя вялое сопротивление под собой. — Просто заткнись, — цедит Птица. — Ты даже не представляешь, на что я способен. Ты играешь в героя и строишь из себя всезнайку, но ты глуп! Чертовски глуп! И ты победил меня лишь из-за того, что ОН нылся по тебе. Это ОН просил меня, умолял меня не сжигать тебя. Не трогать. Не калечить. Не бить. Этот тихий голос и сейчас просит сбавить обороты, не давить на кадык до приятного хруста. Птица даёт небольшую фору, чтобы Игорь немного отодвинул его предплечье от своей шеи. — Если бы не его слабость по тебе, ты бы уже был мёртв! — кричит Птица. Лицо у Игоря становится красным от нехватки воздуха, но он урывает эти жалкие глотки, продлевающие ему жизнь. Предплечье перестаёт давить на шею и давит на грудь, оставляя Игоря снизу. Птица контролирует происходящее. Он главный, а Серёже внутри стоит заткнуться: они бы не был здесь, если бы не он. И не чёртов Игорь Гром. — Думаешь, что ты всё знаешь? Как же ты наивен и самонадеян. У тебя и шанса нет вывести Хольта на чистую воду. Ты хотя бы знаешь, в чём его мотив? А я скажу тебе, — Птица демонстрирует оскал, но в нём снова больше злого, чем весёлого. Игорь с лёгким ужасом понимает, что всё-таки смог наступить на больно, но, видимо, не рассчитал силу и всё-таки что-то сломал. — Он пытается впечатлить своего папашу! Хочет от него внимания, как и ты когда-то! Оказывается, кислородное голодание может делать немыслимое и выстраивать странные цепочки ассоциаций в голове. Игорь похож на Хольта? Едва ли. Но одобрение — общее чувство. По нему тоже можно пройтись. Гром запоминает эту слабость, и хрипит в ответ: — И как его остановить? — Пусти ему пулю в лоб! — смеётся Птица. — Или сожги его, я даже могу поспособствовать этому. Игорь снова чувствует давление на горло, и вместо того, чтобы сжимать предплечье, он пытается сжать пальцы Серёжи. Он пытается сказать «хватит», но не пытается сказать прости, хотя естественней всего было бы признаться. Эй, милый, это всего лишь игра. Она не имеет правил, но имеет цель. И последствия в виде гематомы на всё горло. Как же он, сука, давит. Игорь сжимает пальцы Серёжи сильнее, чтобы выкроить себе ещё один глоток воздуха. — Лучше бы ты меня убил, — признаётся Птица, и в этом так много чужих отголосков. Пальцы становятся слабее, и Игорь может нормально вдохнуть. Он чувствует дрожь в пальцах Серёжи и видит ненависть в глазах Птицы. — Что геройского в том, что ты сделал тогда и делаешь сейчас, а, Игорь? Что? Игорь в одной руке продолжает держать руку Серёжи, а второй быстро проводит по своей шее. Фантомное ощущение давления никуда не уходит. Но ладно, он может дышать. Действительно может. — Я пытаюсь всё исправить, — выдыхает Игорь. — Ничего ты не исправляешь. — Что мне сделать тогда? — Убить. Всех убить, — Птица смеётся с надрывом. За дверью слышен бег, он приближается, а вместе с тем приближается и звук открывающегося замка. Как ставней. Открывается и дверь. — Смерть гуманнее того, что ты сделал с нами! Серёжу оттаскивают от него в четыре руки, а Серёжа продолжает биться, как адреналиновый пульс. Птица внутри него кричит, и этот крик вырывается наружу, видимо, из черепной коробки. — Этого ты добивался? — спрашивает Птица. — Этого? Рук, голосов, людей, таблеток, вопросов о том, в порядке ли Игорь, когда рядом разбит другой человек. Всем плевать, конечно. Даже если он будет захлёбываться кровью, побегут совсем не к нему. Чёртов Игорь Гром. Серёжу оттаскивают к стене. Он перебирает ногами, потому что хочет подобраться к герою ближе и рукой залезть ему под кожу. Раздвинуть эти хлипкие рёбра и посмотреть, как давно в пыли его сердце. Как давно оно не бьётся и не болит. Ненавижу, шипит Птица. А потом снова кричит: — Я хочу, чтобы тебе было больно! Чтобы ты приполз сюда на коленях. Весь разбитый и никому ненужный! Приполз хоть с чем-то. Хоть с какими-то чувствами. Приполз человеком. Раздавленным, переломанным, но человеком. Чуточку живым, чуточку убитым. И, быть может, Птица сжалится и спросит, в порядке ли Игорь. — Ты пожалеешь, — сквозь зубы шипит Птица, но ему всё равно пытаются протолкнуть таблетки в рот. Рядом с ним столько рук, чёрт возьми. А Игорь садится на полу, потирая покрасневшую шею. Он смотрит на него, весь такой пустой, растерянный и будто бы даже немного напуганный. Ха. Птица бы посмотрел, как выглядит это чувства, выкрученное на максимум. — Ты слышишь? — Птица дёргается вперёд, вырывается на секунду, а потом его больно прикладываются спиной о стену, но он всё равно кричит. — Ты ещё вернёшься ко мне! Вернёшься к нам или к нему. — Ты вернёшься, пожалев, что бросил нас! Что бросил его. Что бросил все обещания, планы и возможности. И ни разу сюда не пришёл. Птица не нуждается ни в ком. Просто внутри болит от Серёжи, которого не выкорчевать и не удалить. Птица пытался. И Птица потерпел поражение. И с этим слабым, привязанным человеком приходится считаться. Как с совестью или голосом разума. — Ты потеряешь! Ты всё потеряешь! Потеряешь, потеряешь, потеряешь. И плевать, что сейчас закрываются двери, что таблетку проталкивают в горло, и дальше по пищеводу. Плевать, что сознание уплывает в такие дали, из которых не выбраться, как из лабиринта. Птица знает пути и возможности. Вот он сейчас немного поспит, а потом… Потом будут потери. Взрывы. Они его бесят, бесят, бесят. И бесит Серёжа, который выть готов у него на душе. Пусть лучше спит. Весь мир спит. Ведь сначала сон, а потом уже смерть. Игорь выходит из палаты с чувством того, что совершил ошибку. Такую ошибку, которую не исправить словами. Дилетанты говорят, что обида — это выбор. Но выбор лишь в том, чтобы сделать больно или не сделать. И, очевидно, что Игорь выбрал действие, а не правду. — Вы устроили целое шоу, — Рубинштейн ловит его в коридоре, разве что не хлопает на то самое шоу, которое упоминает. Игорь знает, что в палате не было камер или прослушки. Вроде бы знает почти что достоверно. Оставляет капельку сомнений из-за слухов про странные эксперименты. — Я когда смогу прийти ещё? — спрашивает Игорь. — Когда он придёт в себя? — Боюсь, Игорь, вам противопоказано видеть Сергея в ближайшее время. Вы отрицательно влияете на его состояние. Справедливости ради, подобных истерик палата с мягкими стенками ещё не встречала. Сергей был довольно стабилен в своей «тихости». В состоянии покоя и тишины в голове. Если вычесть чувства потери, он был нормален и «здоров», насколько может быть здоров человек с диссоциативным расстройством личности. Игорь дёргает плечом. — Мне будет запрещено его видеть? — он дёргает уголком губ. Рубинштейн поправляет очки и довольно вежлива вздыхает. Он бы и руку на плечо положил, будь это сейчас уместным жестом. — Пока Сергей не придёт в себя и не будет достаточно стабилен, никто не сможет его навестить, даже полиция. Я не могу запрещать вам видеться вообще, если сам Сергей не скажет, что он против. Но, полагаю, он этого не скажет. И поскольку вы изъявляете желание явиться сюда снова, то следующая ваша встреча произойдёт под присмотром врачей и… спустя время. — Сколько? — повторяет Игорь. — Это не хирургия, Игорь Константинович. Раны тут затягиваются совсем иначе. — У него уже было подобное? — Когда он только сюда поступил. Постоянно говорил о вас. Бредил. Потом лекарства стали помогать, он стал… стабильнее. О чём вы с ним говорили? — Это было по работе, как я и говорил. — Вы умело уходите от вопросов, — улыбка у Рубинштейна совсем не нравится Игорю, но он отвечает ему примерно такой же. — Врёте без вранья. — Мне пора идти, — Игорь хочет пройти мимо, дальше по коридору, миом поста с охраной, на улицу, на воздух, подальше от этого места, этих криков и этих людей. — Постойте, — просит Вениамин Самуилович. — Всего один вопрос, если позволите. Вы чувствуете перед Сергеем свою вину? — А должен? — ощетинивается Игорь. — Я не знаю. Поэтому и задал вопрос. Игорь дёргает плечом. Он уходит от вопроса буквально, просто следуя быстрым шагом мимо пустых, как он думает, палат. Мимо того самого поста. Мимо охраны. В загазованный воздух. В ушах будто бы всё ещё гудит крик. «Ты пожалеешь».