Мания

И он жалеет. И он теряет. И он тонет. И земля, как обычно говорят, уходит у него из-под ног. Он первые минуты не верит, что это правда. Он первые часы не верит, что умеет настолько сильно кого-то ненавидеть. Он. ОН худшее, что с ним случалось. И когда Игорь понимает, кто стоит за взрывами, терактами, угрозами и звонками, он ощущает себя преданным во второй раз. Как наступать на грабли и удивляться тому, что ударило в лоб. Как надевать костюм. Как наливать себе кофе. Как руку опускать в воду и неправильно определять её температуру. Это всё так естественно, просто и неправильно. Игорь помнит, как на курсах учили принимать решения, представляя из всех возможных исходов х у д ш и й. Он и сейчас живёт по принципу дерьмовых представлений: он заранее не доверяет, он заочно недолюбливает. Он предопределённо ожидает предательство. И он не из тех, кто верит, что если надеть бронежилет, то он обязательно защитит от пули. Нет, он уверен, что срикошетит в сердце в любой момент. Дима кладёт руку на его плечо и говорит: — Я знаю, что всё сложно и запутано, но вероятно, он и сам не понимает, что натворил. Игорь смотрит на такого печального человека, и против всяких правил и воли, Игорю хочется ему улыбнуться, потрепать по голове, как глупое и нерадивое нечто, и сказать «проснись, родной, не бывает сказок». Есть только грязная, бездушная реальность и такие же люди в ней. И он, если честно, среди этих людей как влитой. Такой же одинокий и обесчеловеченный. С билбордов смотрит не его лицо. Не его рот выдаёт «мы его допросим», потому что Игорь хочет получить ответы, а не ходить в этой игре кругами, клацая зубами у самого носа. Он хочет ломать. Он хочет ощущать эту боль не своим нутром, а руками, которые можно контролировать и которыми можно управлять. Которые прикладывают охрану о кафельную плитку до такой боли, что собственная становится чуточку приглушённой. — Игорь, ты уверен?.. Потому что в отличие от самого Игоря, Дима пропитан неуверенностью насквозь: он видит чужое состояние, как бесконечную агонию, от которой фонит опасностью и насилием. И в этом случае, он знает, что должен встать на сторону закона, а это значит, что встать между Игорем и кем-то, кого Игорь собирается «просто допросить». Эти методы никогда не бывают достаточно хороши. Эффективны — да. Но вот всё остальное… — Держи дверь, — говорит Игорь, уверенно двигаясь по коридору и останавливаясь у нужной палаты, когда Дима пытается сказать «может, его допрошу я». Там уж точно и нет, и ни за что, и я справлюсь сам. — Держи дверь, — повторяет Игорь. Он переступает то, что и порогом не назвать. Скорее, переступает через свою совесть и горло, и метит прямо в чужой хребет за железной дверью, а потом и за прутьями из костей. Серёжа удивляется его приходу и первую секунду даже не выражает испуг. Он не успевает начать с гласной чужого имени, но успевает сделать вдох, который врезается в стену вместе с его спиной. — Флешка, — цедит Игорь. — Что на флешке, которую украли из участка? — Что? — не понимает Сергей. Игорь прикладывает его спиной о стену снова. О довольно мягкую стену — Серёже ещё везёт, что он не пытается сломать ему запястье или трахею. Господи, как же он его ненавидит. — Флешка «Блэк Марго». Что на ней? — Я не помню! Ответ «я не знаю», как понимает Сергей, Игоря не устраивает. И он выбирает другой набор слов, который будет отличаться от первого. Только на фоне серых эмоций это всё равно звучит неубедительно. Игорь злится сильнее, вновь и вновь прокручивая телефонный разговор. Вновь и вновь слыша собственный голос, который из трубки смеялся. И этот голос ему говорил: — Не стоило быть таким жестоким. Ты хочешь ощутить это на себе? Голос в трубке спрашивал: — Я дам тебе мнимую надежду на что-то светлое и хорошее, а потом эту же надежду у тебя заберу. Голос в трубке смеялся, пока Игорь стоял, обезоруженный и потерянный. И помнящий слова Разумовского дословно. — Помнишь, тебе обещали, что ты всё потеряешь? Планы немного изменились, ты потеряешь не всё, но многое, Игорь. Очень многое. Возможно, это и будет ощущаться как всё. В настоящем Игорь руками обхватывает шею Серёжи и говорит: — Я знаю, что он к тебе приходил. Зачем Волкову нужна эта флешка? Он ради неё… ты знаешь, что он сделал, чтобы её заполучить? Игорь знает, он на себе до сих пор чувствует обжигающие объятия смерти. Его отбросило волной в стену до того, как он осознал, что это конец. И теперь Игорь отбрасывает так Сергея. Он по полу юлой прокручивается и не успевает подняться, потому что Игорь тянет его за грудки наверх и опять прикладывает к стене. — Я спрашиваю тебя, ты знаешь, что он сделал? Это был твой план? Сергей качает головой, но это значит не «нет, это не мой план», это значит «я не знаю, я не помню». Это значит, что его не волнует, что произошло на самом деле, что он легко это так из памяти своей удалил. Такая точная хирургическая процедура. Игорь бы с радостью тоже удалил что-то в себе. Например, неуместные чувства. Например, часть той памяти, которая хранила вину в действиях. А ведь он был готов унижаться. Если бы это помогло, он бы приполз на коленях, он бы умолял о прощении, он бы не стал выбирать ничего хорошего или плохого, он бы делал, был, творил, существовал, он бы был, был, был. Честно словно бы был. В первых рядах бы стоял. Первым словом провожал и встречал. Кого угодно, когда угодно. Он бы на всё был готов. Но выплакивать глаза по потерянному глупо. Он знает, что упустил возможность сам, но в этом и заключается проблема переговоров с террористами и психопатами — чтобы ты не выбрал, ты окажешься неправ. — О ком ты говоришь? — Олег Волков. Твой воображаемо-реальный друг. Сергей так резко выкрикивает «мёртв», словно пытается убедить в этом не только Игоря, но и самого себя. Неплохой ход, думает Гром, а потом за шею поднимает Сергея над полом. Смотрит, как тот дёргается, и впервые не находит это забавным. Конец легальному насилию, за которое могут сказать спасибо. С глухим стуком Сергей снова и снова врезается в стену, пока не падает на пол, к ногам Игоря, пытаясь рукой растереть покрасневшую шею. Это не затёкшая рука — это нихуя не поможет. Игорь наклоняется над Сергеем, и сколько бы он ни пытался смотреть с отвращением, он в первую очередь смотрит как «я ненавижу то, что делаю». Ненавижу себя. Мир. Ненавижу потери. Ненавижу, что это повторяется снова и снова. Ненавижу то, что этому никогда не наступает конец. Вот бы уже услышать этот влажный, удовлетворяющий хруст, пробивающий насквозь до потери не сознания, а пульса. Никакого стука. А, значит, и никаких голосов. — Игорь, пожалуйста, — шепчет Сергей. — Я ничего не понимаю. Ты же сам сказал… Снова эти заученные слова. Снова защита из амнезии и глупости. Никто ничего не знает, никто ничего не слышит, все безучастны и равнодушны. Это хорошо только тогда, когда гарантирует безопасность, но Сергей совсем не чувствует момент и границы. Игорь буквально носом его вжимает в пол, в котором и пролегает главная черта — им некуда отсюда деться. Им некуда двигаться дальше. Там, за пределами этой лечебницы, умирают люди. И иногда умирают те, кто дороже ему своей собственной жизни. Затянувшаяся игра в прятки в тенях утомляет. Игорь смотрит сверху вниз. — Хватит притворяться, — просит он в ответ. И голос его звучит почти что нормально. Почти что как у человека, который не забыл, каково это вообще быть человеком. Но они оба, если смотреть откровенно, слишком плохи в декорациях минимализма. Жизнь, так или иначе, всегда захламляет головы и дома. Нужно что-то выбросить, чтобы обзавестись чем-то новым. Пусть это будут планы, работа, вещи или друзья. Может быть, даже новые отношения. Серёжа перебирает руками по полу, будто бы вот-вот и потонет в этом застывшем бетоне. Уже звучат приближающиеся шаги. Дима держит дверь, когда в неё начинают случать, потому что Игорь говорит «не открывай». А голоса по ту сторону требуют совершенно обратного. Время поджимает. Игорь оттаскивает Сережу в дальний угол и перехватывает его руки, когда он дёргается и кричит в сторону стука «помоги». Неясно, просит ли он помощи у милых санитаров, что ещё вчера с таким же энтузиазмом готовы были выкручивать ему запястья или у Дубина, который и выявил связь между Сергеем, поддельными документами, флешкой и неясным дальнейшим планом… на что? Вот Игорь и спрашивает: в чём заключается план? Что это за новая попытка выстроить целостное из осколков? Игорь спрашивает: — Где находится Волков? И ответ «помоги, пожалуйста» его не устраивает. — Где. Находится. Волков, — повторяет Гром. Сергей мотает головой. Он не плачет, но всхлипывает. «Я не понимаю». Не понимаю. Не знаю. Я не понимаю, Игорь. Я не… Удар приходится в челюсть. Удар приходится по тому, что сильнее всего болит. В связке это не кажется таким пугающим, каким может. У Сергея ещё теплится надежда, что его здесь не убьют, но совсем не остаётся веры в то, что это прекратится, если железную дверь всё-таки смогут снести с петель. Пока с петель сносится только Игорь. Он наносит ещё один удар. И по горизонтали пола Сергея немного прочёсывает вперёд. Он хребтом измеряет пространство. Жалкие пару сантиметров. Есть такое правило: не смотреть, если становится страшно. Вот он жмурится, пока Игорь руками сжимает на нём одежду и затылком пытается попасть по мокрому следу, вероятно, от первых капель крови. А, может, и не первых. Серёжа старается не чувствовать пространство. — Говори! Удар. Говори. Удар. ГОВОРИ! — Игорь, пожалуйста… Гром заносит кулак. — Это был твой план? — спрашивает он. Голос его подводит. Тело его подводит. Разум, впрочем, подводит тоже. Он ждёт выхода Птицы или того же Сергея, который сменит удобную маску непонимания на мозговую деятельность. Он же не идиот! — Только ты знал, как он мне дорог, — добавляет Гром. Это, вообще, логично: любимое подпускать к любимому. Каждый второй дурак будет пытаться выстроить близкую связь через других близких людей. Сергей знал Фёдора Ивановича заочно. — Он забрал его из-за тебя, — Игорь так и не опускает руку, оставляя её сжатой и запрокинутой куда-то к небу. Наверное, ближе к богу. Хорошо, если этот удар станет, как золотой укол. Идеальный. Последний. Игорю нужен не столько контроль, сколько его банальная видимость. — Мне жаль, — говорит Сергей. Он говорит так тихо, что Гром его с трудом разбирает. По таким составным звукам, которые вызывают тошноту. — Мне, правда, жаль… Сергей пытается сказать «я бы никогда так с тобой не поступил», но это уже случилось. Это факт. Это событие. Это та фиксированная точка, после которой нельзя одним «прости» что-либо восстановить. Не стыкуются осколки. Не стыкуются, блять. И все эти фразы между собой не соединяются в идеальную картинку. Игорь куда не смотрит — везде видит брешь. И он бьёт по лицу, куда удаётся попасть. Бьёт со всего размаха, с криком, который заглушается звоном в ушах. Говори же, ну! Хотя бы слово. Про флешку, про план, про взрывы, про Волкова, который из головы перешёл в «Призрака», который, вообще-то, ни разу не мёртв, в отличие от стольких людей. Убийцу можно полюбить или можно понять? Словно выбрать можно только один их двух предложенных вариантов. Тут любо понимаешь, либо закрываешь глаза. Тут либо мозг, либо противная мышца. Тут либо санитары, либо Игорь Гром. Прекрасная жизнь после искусственной смерти для всего информационного мира. Игорь не разбирает, звучит ли ему «прости» или «постой», или «мне жаль» или «помоги», или то, что соединяется в просьбу добить ЕГО, потому что это был не он, и он не хочет быть таким, он не хочет всё это чувствовать, и он не знает, как исправить то, что никогда от него не зависело. Серёже кажется, что он говорит «если сможешь, то прости его», прости меня, и никогда не проси извинений в ответ, потому что Серёже кажется, что он не сможет сказать, что это пустяки, что всё позади, что у него не сломан нос и ребро. И что ему не страшно, когда Игорь кричит в лицо, а санитары оттягивают его, и с трудом справляются, чтобы поставить в шею укол. Всё размывается в крови и слезах, и Сергей только чувствует, а не видит, как кто-то хватает его за лодыжку и тянет в большую пустоту, нежели та, в которой он пребывает сейчас. Просыпайся мир, заключённый в одного человека. Просыпайся, Игорь Гром. Где-то там, за линией горизонта и тонкой полосы Невы, засыпает мафия, а вместе с ней засыпает и вера в лучшее. Мелодия, как из детской шкатулки, нашёптывает ему ужасы по спирали ушной раковины: проснись, проснись, проснись. Мир недостаточно тебя растоптал. Вспомни про детство, про безысходность, про неплохие деньги с налётом пыли. В коробке из-под обуви хранятся воспоминания. Заглядывай туда иногда. И, может, в результате логических ухищрений, ты придёшь к ответу на главный вопрос о жизни и смерти — и нет, это не философия, это составное число 42. Чёртова классика. — С пробуждением, Игорь Константинович. Рубинштейн отводит небольшую шкатулку, и тепло рядом с щекой пропадает от Игоря в это же мгновение. Он открывает глаза. Садится на кушетке, ощущая себя, ну, не столько раздавленным, сколько по-собачьи потрёпанным. Будто кто-то неумелой рукой пытался его растрясти и случайно — ой — выбил из него весь дух. Что за люди, чёрт возьми… — Сколько я.…? — Игорь не может произнести слово «спал». Он был в кромешной темноте, из которой выбрался по звуку. — Сколько сейчас времени? — Половина второго. В два часа обед по расписанию, ещё успеете, — Доктора будто забавляет этот вопрос. Он не смеётся, но тон его голоса насквозь пропитан насмешливостью. Как сладкий бисквит, который залили сахарной водой, а сверху полили сгущёнкой. Это так приторно, что сводит скулы. Игорь морщится и пытается встать со своего места, но ноги призывают усесться обратно. Они, если Игорь забыл, совсем не стальные. И они не будут удерживать весь его вес после ударов в чужой живот. — Нет, нет, сидите, сидите, — призывает Вениамин Самуилович. Он медленно отходит от кушетки. До обеда остаётся двадцать девять минут. О, как чудесно, Игорь всё ещё успевает на сраный обед. Хочется поморщиться, потрогать своё лицо, чтобы убедиться, что оно на месте: в глубине души Игорю нехорошо от того, сколько деталей он вспоминает в своей голове. Мозг, несмотря на телесную усталость, работает с механизмом Швейцарских часов: там надёжно шестерёнки перекручивают его в самое начало. На руках кое-где ещё видны капли засохшей крови. И теперь Игорь не знает, кому она принадлежит. Может, ему. Может, санитарам. Может, Серёже. Доктор садится в своё кресло и деловито закидывает ногу на ногу. Игорю почему-то кажется, что врачи не должны себя так вести. Даже те, которые вправляют мозг. Может и «особенно те». — Что с Разумовским? Игорю тяжело поднять взгляд. Он смотрит на вещи рядом с Рубинштейном. И силится изобразить хмурость и злость. Словно он, сидящий здесь, ничем не отличается от психопата. Не отличается сочувствием или чувством неприязни к самому себе. В жизни он не раз делал те вещи, о которых чертовски сильно жалел. Но никогда эти вещи не отзывались в нём ТАК. И тревогой, и апатией, и компульсивным желанием пальцы вдавить в разодранные костяшки. Словно собственная боль перекроет чужую. А ведь задолго до появления письменности, в какие-то совсем уж архаичные времена, люди верили, что грехи можно искупить кровью. Очиститься от скверны. Книга Левит гласит, что душа тела в крови. Игорь не думает, что это так, но сжимает и разжимает кулак, и всё-таки немного морщится от боли. Мифический Геракл должен был быть очищен от крови убитых им детей. И что с ним стало? Он служил Эврисфею, совершил свои 12 подвигов и умер по ошибке от руки своей жены Деяниры. Это и есть та самая хвалёная любовь? Она с таким усердием пыталась сохранить его чувства к себе, что пропитала его одежду ядом, думая, что это приворотное зелье. Он умер в мучениях. И если после этого его ждал апофеоз, то Игоря ждёт только смертная оболочка, из которой нет освобождения ни в погребальном костре, ни в кубике аминазина. По крайней мере точка привета от сибазона временно дала ему передышку. Давно он так хорошо не спал. Так что там с Разумовским? Игорь уж точно не скажет «с Сергеем». А уж тем более не протянет «с Серёжей». Он бы в идеале сказал «КАК ОН», тот самый, из палаты с мягкими стенками. — К вашему счастью, Сергей жив, — Рубинштейн кладёт странного вида механизм на стол, и Игорь понимает, что это не целая шкатулка, а только музыкальная её часть. Небольшой проигрыватель, который можно уместить в ладони. Добрые врачи вскрывают людей, а злые — детские игрушки. — Сергею оказана медицинская помощь, — добавляет Доктор. И он смотрит, как кажется Игорю, осуждающе. Словно спрашивает: вы этого добивались? Словно спрашивает: когда вы поблагодарите меня за спасение того самого человека, чью смерть вы бы себе никогда не простили. Но Игорь слишком уж хорошо помнит, какие удары наносил. И он знает — там не было ни одного смертельного. Однако взгляд от Рубинштейна он держит подальше. — Он понимает куда больше, чем вы думаете. — Или не понимает, — добавляет за него Рубинштейн, — и вас в том числе. Но вся трагедия в том, что он всё равно его знает. Можно не понимать принцип работы холодильника, но всё равно знать, как им пользоваться. Уметь его выключить, разморозить, включить. Можно даже ухаживать за той вещью, внутренности которой никогда не видел. Игорь отвлекается в своей голове неуместной шуткой-представлением. Он воображает, что Доктор не пользуется холодильником, а просто держит по отдельности лёд, компрессор и термостат. — Ему и не нужно меня понимать, — Игорь хмыкает. Он приходил говорить не о себе и не о них. Он приходил, чтобы узнать про Волкова. Чтобы в инверсии услышать о том, что тот мёртв. Когда-то в этом Игорь убеждал Серёжу, теперь, как ни странно, убеждают его. — Я в корне с вами не согласен, Игорь Константинович. Вы ведь желаете понять его, а он желает понять вас. Никто не может лишать его этого права. Знание — сила, конечно. Нестареющая классика. Игоря утомляют эти разговоры, похожие на перестрелку из старых оружий, которые скрипят и перезаряжаются тяжело. Это же нужно ещё понимать, как оно там работает. А Игорю, если честно, нет резона в этом разбираться. У него перед носом достаточно дел. У него вот ватные ноги. У него вот руки, которые не желают толком шевелиться — пальцы сжимаются с болью, натягивая разодранную кожу по костям. Он вот ногтями ковыряет запёкшуюся кровь. Рубинштейн не тот, с кем хочется делиться откровенным. Но если этой откровенности дать шанс, то Игорю есть, что сказать: он, в отличие от Сергея, не носил никаких масок. Он не становился другим человеком. Он не пребывал в бреду воспалённого разума. Каким Сергей его узнал при первой встрече, таким Игорь и остался. Если по существу. А что насчёт Сергея? Не то один, не то другой… какой-то собирательный образ расколотого человека. Враг Неуязвимого, но не Мистер Стекло. — Я помогу вам лучше понять то, что происходит с Сергеем. И понять простой факт: он не обманывал вас. По крайней мере, он никогда не преследовал таких целей, — Рубинштейн поднимается со своего места. Он идёт метра три до своего стола, а потом протягивает ему внушительного размера папку. — В изменённом состоянии сознания, в мозгу у Сергея вырабатываются уникальные импульсы. Они трансформируют не только природу личности Сергея, но и физические свойства его тела. Первый признак изменений — это изменение цвета радужки. Полагаю, вы помните, какого цвета у Сергея глаза? — Ну… светлые? Игорь открывает досье. Не говорить же ему, что он помнит голубой цвет глаз. И он уже понимает, что видел и жёлтые глаза. И он уже понимает, в чём Рубинштейн пытается его убедить. Сергей не виноват, но виноваты метаморфозы. Люди иногда рождаются с шестью пальцами. Это не имеет никакой связи, но дело в том, что есть вещи, которые люди не выбирают. Они просто с ними живут. Рождаются и живут. — Светлые. А вернее — голубые, — подхватывает Рубинштейн. Он настаивает на том, чтобы Игорь посмотрел на снимки. И Игорь смотрит. А за его спиной каждый шаг отдаётся биением сердца. Неспокойно. Доктор отходит в сторону, к другой стене, а Игорь листает папку, задерживая взгляд на том, что обозвал бы пытками. Инструменты, удерживающие глаза открытыми. Ремни на руках. Яркий, слепящий свет. Игорь внутренне готов поёжиться. — Вы знаете Сергея, но не знаете его вторую личность. Беда в том, что для вас он один человек. И то, что делает вторая личность, становится и тем, что делает первая. Но между ними нет такой связи. Невозможно помнить события, в которых не было принято участия. Или события, свидетелем которых не удалось стать. Вы согласны? Игорь жмёт плечом. — И да, и нет, — отвечает он. — Какие у вас сомнения? — Птица… его вторая личность… он знал всё, что знал и видел Сергей. Значит и Сергей может знать всё то, что видит и знает Птица. Связь не может быть односторонней. Рубинштейн хмыкает. На секунду даже кажется, что он соглашается со сказанным от и до, но спустя секунду-другую, он снова начинает говорить. — Не всё так просто, Игорь Константинович. Сергей находится сейчас на такой стадии заболевания, когда он почти не видит света. Он уже не представляет опасности для общества, только для себя самого. Послушайте… Внезапное тиканье часов отрезвляет Игоря. Он поднимает взгляд и видит, как Рубинштейн указывает пальцами на механизм с небольшим метрономом-маятником внутри. — Сосредоточьте внимание здесь, — просит Доктор. И голос его меняется. В нём буквально ощущается глубина. И в эту глубину Игорь медленно погружается. Он не может говорить, но он может слушать. И он слушает: — Я бы хотел разобраться в том, что вчера произошло. И в природе ваших отношений с Сергеем. Да никаких отношений, хочется возразить Игорю. Но он не может ничего сказать: язык тяжелеет прямо во рту, и голова опускается обратно на кушетку. Доктор стоит так близко и это, кажется, именно он пальцами обхватывает его виски, чтобы помочь устроиться. Когда он успел подойти? Когда успел… ну, помочь? Игорь может и сам. И он не то, чтобы прямо хотел снова опускаться обратно. Кажется, он вообще этого не хотел. Но часы будто бы бьют полночь и говорят «ложись, ложись». И он ложится. Это так странно. Как сонный паралич, только без страха. Без животного ужаса внутри. Тело не слушается, не вяжется, но… ничего? Ему словно из головы выдернули шнур, который приводил конечности в движение. Связь с миром потеряна. Земля? Приём? Он не может отвести взгляд. Доктор настаивает, что внимание и должно оставаться на метрономе, и это кажется «правильным», и Игорь больше не пытается ни встать, ни обратить внимание на то, сколько шагов он слышит позади себя. Рубинштейн возвращается к своему креслу, смотрит на карманные часы, засекая собственное время от разговора до потенциального его завершения. Это интересное наблюдение: люди по-разному справляются с горем. Кому-то нужно несколько минут до принятия правды, кому-то — годы терапии. Он продолжает разговор, будто тот не прерывался ни на секунду: — В данной стадии заболевания, Сергей не способен даже принимать лекарства самостоятельно. Поэтому согласитесь, что вы избивали совершенно невинного и… совершенно несчастного человека, который, к тому же, в вас влюблён. Я правильно понимаю? Игорь не может сказать «нет», потому что он знает, что должен сказать «да». По крайней мере, это та правда, с которой сложно спорить. Игорь выдавливает: — Да. Рубинштейн принимает во внимание главное — Игорь не пытается уйти от ответа. Он не медлит с подтверждением того, что очевидно для каждого, кто хоть раз видел Сергея в припадке. Характер его заболевания не становится новостью даже для санитаров. Никакие чувства не возникают в груди от выцарапанного углём одного единственного имени — сколько его уже было на стенах палаты... Сергей кричал, бился, требовал, расшибался о пустоту собственных стенаний. Потом просил, умолял, договаривался. Но сделка с Дьяволом не забрала у него ни болезнь, ни разум, ни душу. Несчастный человек и в любви найдёт только несчастье. Полное множится от полного, пустое разрастается в пустоте. — Вам удобно? — Рубинштейн взглядом цепляется за то, как Игорь сжимает подлокотники кресла, словно намереваясь напрячь свои руки, подняться рывком и уйти. О, это тоже не является новостью. Вениамин Самуилович готов поставить на отсечение голову, что именно так Игорь бы и поступил, если бы по кабинету не звучал метроном. Если бы этот мерный звук не складывался в «сиди». Си-ди. Си-ди. Игорь не отвечает. И приходится снова заговорить самому: — Сейчас я буду задавать вопросы. Вы будете отвечать правду. Только правду, — Доктор щелкает пальцами, и Игорь проваливается в кресло до самой нижней мантии планеты. — Что вы чувствуете? — спрашивает он. А Игорь проваливается глубже. До внутреннего ядра. И в обратном порядке тонет в жидкой его части. — Ненависть. Это чувство въевшееся, как сигаретный дым. Уже затушил бычок, бросил его в урну, а запах всё равно преследует до самого дома. И на языке так горько. И ни с чем это чувство не перепутать. — К кому? — К Волкову. Олегу Волкову, — Игорь цедит слова по каплям из собственного нутра. Фильтрует это горлом, а не головой. Он всё равно знает ответы заранее, и это страшное чувство — говорить первое, что приходит на ум. Это не про честность, а про обнажение, к которому не готов. Неудачный ракурс, дальше которого никто не желает заглянуть. Доктор щурится и спрашивает: — Он в чём-то виноват? А Игорь говорит, что тот виноват во всём, и приходится уточнить, в чём же именно, даже если нет такого желания. Пальцами он впивается в кресло крепко, трясётся, но не выстукивают «помогите мне». В глубине души, как и всякий человек, у которого проблемы с агрессией, он ненавидит себя сильнее, чем его окружение. И эта ненависть заставляет его думать, что он не заслуживает спасения. Никакой такой руки, которую ему протянут. Игорь думает о Диме. Думает о том, что могли схватить и его. И это всё равно бы метило в сердце и слабые места. Игорь думает о Юле. Игорь думает о Сергее. Он произносит его имя, чем удивляет Рубинштейна всерьёз. — А в чём виноват Сергей? — уточняет Доктор. — Во всём, что происходит. — Вы хотите причинить ему вред? Игорь мотает головой. Он уже причинил, это не может звучать в прошедшем времени. Это случилось здесь. Его руки это помнят. Ядро Земли тоже запомнит, потому что континентальной корой впитает в себя его кровь. — А Олегу Волкову? — Да. — Чего именно вы хотите, Игорь? — Хочу убить его. Он всё подстроил. И он опасен. — Для кого опасен Олег Волков? — Для всех. Он пытался убить Фёдора Ивановича. — Но у него не получилось, — Рубинштейн наклоняет голову. Игорь вместо ответа снова мотает головой. Он пытается будто бы смахнуть наваждение. Но это всё липнет к нему, приклеивается. Кусается до самой глубины, которую Вениамин Самуилович обнажает острым маятником. В руках убийцы что угодно станет оружием. В руках психиатра — символом и иносказанием. — Нет. А это значит, что нет, действительно не получилось. И это не благо, не везение, не спасение, а спланированный акт, где кто-то оказывается на волоске от гибели, но выживает, чтобы потом снова оказаться на грани. И на этот раз Игорь знает, что его нельзя будет спасти. — Фёдор Иванович жив, — повторяет Рубинштейн. Игорь сглатывает. Временный факт ни о чём. Жив. Но на какое время? Какой ценой? Что сейчас это даёт, кроме ожогов и больничной палаты. — Зачем же вы хотите убить Олега Волкова? — Он не остановится, пока не доведёт дело до конца. Я должен найти его первым. — А если не получится? Игорь вздрагивает всем телом, он хрипит, но не даёт никакого ответа, и Рубинштейн уточняет: — Вы уверены, что сможете его убить? Игорь замолкает: даже писка не издаёт, даже хрипа не вырывает из клетки. Но и это — оно уже становится ответом. Отсутствием реального желания схватиться за пистолет. Только побуждение. Только страх. Он выглядывает изнутри, потому что это чувство никогда не бывает наружным. Это опухоль, проступающая за кожей бугром. Игорю хочется коснуться разодранных костяшек и прийти в себя. Ему так не хватает привычных действий, что он едва может сидеть на месте. Но Рубинштейн каким-то образом пригвождает его. Заколачивает в этот гроб вместе с его мыслями. Даже теми, о существовании которых он не знал. Пчелиный улей в голове жужжит. А на комоде тикают часы, и отмеряют метрономом секунды до нового взрыва. До новой смерти. И Игорю пока поверить в богов и выучить пару молитв, чтобы никто не добрался до Димы, до больницы, до Юли, до участка… Игорь всегда считал себя изолированным от общества человеком. Откуда у него столько друзей? Столько людей, которыми он дорожит. Вот откуда? Игорь видит маятник перед глазами. Он хочет взглянуть на доктора, чтобы убиться в его реальности, но тело охватывает ужас, и Игорь перестаёт пытаться. Если это важно, то Рубинштейн тоже не может расслабленно откинуться в своё кресло и как бы немного в нём утонуть. Нет. Чем ближе он смотрит, тем интереснее у Игоря дрожат руки. Они сливаются с лихорадочным пульсом в груди. Часы тикают: хва-тай… хва-тай… …хоть что-нибудь в пальцы и бей. Рубинштейн наблюдает за ним через тонкую оправу стекла. Люди часто в таком положении испытывают ужас. В периметре нескольких квадратных метров нет никакого оружия, но они испытывают страх, словно с них живьём сдирают кожу. Рубинштейн не считает пытки необходимой частью терапии, и когда видит страх — он просто за ним наблюдает. И приходит к выводу, что боятся все. Игорь тоже боится. При всём своём отважном слабоумии он напуган всерьёз: за все свои неприглядные внутренности. Но они часто бывают именно такими. Этого не стоит стыдиться. Рубинштейн не осуждает, не даёт публичных оценок, он только присматривается и уточняет, точно ли он видит то, что представлено перед ним. Публичный образ скучен в своём однообразии. Внутреннее, даже при постоянном повторении, самая интересная в мире вещь. К одним и тем же событиям — схожие, но разные реакции. Страх имеет очень, ОЧЕНЬ много оттенков. Рубинштейн повторяет: — Вы готовы убить человека? — Да, — выдыхает Игорь. — Вы уверены? Снова молчание. Голова подрагивает, словно хочет сказать правду. Мотнуться влево, вправо, влево, вправо. У Игоря перед глазами целый океан. Он вливается в него и выливается обратно. Ядро земли. Мантия. Астеносфера. Литосфера. Земная кора. Вы готовы убить человека? Вы в этом действительно уверены? — Нет. — А Сергея вы способны убить? — Нет, — плачет Игорь. Желали ли вы ему зла? Нет... Хотите ли вы, чтобы он вам помог? Не знаю. Вы хотели бы, чтобы он вам помог? Нет. Почему? Я не… Игорь говорит «я», но не произносит полностью «не заслуживаю». Выбить информацию проще, чем попросить о помощи. Сергей, к несчастью Игоря, ничего не знает. Птица, к несчастью Игоря, не станет помогать. Кресло утешающе обнимает несчастного своей кожаной обивкой. Она нагревается, имитируя человеческое тепло. Игорь согревает сам себя. И сам себя погружает глубже. В образы взрывов, удушающих петель и сломанных о бетон костей. Арматура проходит насквозь. — Вы чувствуете перед Сергеем свою вину? — Да, — это звучит горько. Не как на свадьбе, а как на похоронах, когда спрашивают, в порядке ли ты, и ты говоришь «да», потому не научен говорить по-другому. — Почему? — Я не смог ему помочь. — А вы могли ему помочь? — Да. Доктор хмурится. По крайней мере, Игорь искренне убеждён в своём ответе, даже если он абсолютно не прав. С этим, к счастью, как и с любым другим заблуждением, можно работать. — Вы думаете, что смогли бы его спасти? — уточняет Доктор. — Да. Он выдавливает из себя ответы, напрягая голосовые связки. Против всякой воли он повторяет «да, я мог, я думаю, что я мог бы». От него самого или от самого себя. Оба варианта под кожей распускаются метастазами. Пальцы сжимаются, костяшки саднят. Вы чувствуете свою вину? Постоянно? И снова повторяющееся «да». Чем больше Доктор спрашивает, тем больше Игорь отвечает согласием. Его разум раскрывается без помощи ретрактора. Привет, мир. Я Игорь Гром, и я никого не спас. — Вы думали, что могли. Но у вас ничего не получилось, — Доктор с сочувствием качает головой. Игорь не видит его, но он знает, как люди изображают боль за других людей. Именно изображают. Ох, мне так жаль… Какой же ужас... Да-да, я об этом слышал… А вы уверены?.. — Да. — Игорь, вы всё ещё думаете, что могли бы избежать того, что произошло между вами с Сергеем? Игорь говорит «нет». Игорь точно знает, что никогда бы не смог спать с закрытыми глазами, если бы однажды выбрал не свою совесть, а другие, менее объективные и значимые чувства. Зло не такое уж и оценочное суждение. Зло есть зло. Убийства не имеют оправданий. Игорь и себя потому не оправдывает, потому что знает, какой у насилия вкус. Он этим живёт и дышит. Он глотает кровь, и он давит на свои изодранные костяшки, когда чувствует свою вину. А чувствует её он часто. И весь этот цикл прерывается на простом разговоре. Почему Игорь не может пошевелиться? Где он находится? Игорь выныривает, и за одним дном находит новое. Словно он плывёт вниз, хотя точно видит какие-то размытые огни. Они напоминают золото и чужие глаза. И тут кроется тот же вопрос, но уже с другим представлением. Мог бы он не применять силу? Мог бы он подождать? Мог бы он не срываться, когда после взрыва Фёдора Ивановича в тяжёлом состоянии увезли в реанимацию? Длительное состояние там без сознания называют комой. Игорь тоже в коме, но наоборот. Он полнится сознанием и самоопределением, и любой вопрос забирается к нему внутрь и выталкивает ответ. Он не мог. Он реагировал и действовал точно так, как умел. Если это пятый угол в комнате, если это другая сторона, то там будет тот же ответ: в казино он не мог не пожать руку, он не мог не прийти и не допросить Сергея лично, он не мог не пошутить, он не мог не привязаться. Не мог. Не мог. Не мог. И ненавидеть так сильно, как хотел бы, он тоже не мог. — Вы не могли ничего предотвратить, — говорит Доктор. И посреди разговора эти слова напоминают запах солнца: просто тепло без опознавательных знаков. Никаких других оттенков, кроме понимания. Это просто вывод из всего сказанного. Как выцветший след на одежде. Можно прижиматься щекой или носом. Да нет там запаха — только остаток чего-то прожжённого. Мелким пеплом у Игоря в горле оседает страх. Словно взрыв происходит снова. Он готов покляться, что сейчас ощущает повышение температуры, боль по всему телу. Сердце стучит слишком быстро. Хочется остановить его на пару мгновений, но Рубинштейн не даёт передышку. А Игорь даже не знает, как о ней попросить. — Вы всё ещё чувствуете вину? — Да. — Почему? Игорь говорит: «я к нему не приходил». И звучит это сразу после «я ему не помог». Это чистой воды стыд и вина, смешанные так, как смешивается между собой масло и вода. Вениамину Самуиловичу прекрасно видно, что испытывает пациент. Он уже задавал вопросы Сергею, и там это было куда интереснее. Но Игорь не так прост, как кажется. По крайней мере, Вениамин Самуилович не теряет надежды добраться до самого сокровенного внутри. Причинно-следственная связь похожа на лязг цепи, и в ней не хватает звеньев. — Вы знаете, почему Волков пытается добраться до ваших близких? — Знаю. К удивлению Игоря, Вениамин Самуилович не задаёт вопрос «почему». Он говорит: — И вы знаете, что это приказ-с… — Знаю, — обрывает его Игорь, и Доктор хмурится. Ему не нравится, когда перебивают, но он понимает причину. Остаётся только узнать, точно ли понимает Игорь, на что он ему отвечает. — Он желал вам отомстить? — Да. — У него получилось? — Да… И не нужен вопрос «почему». Тело ведь не отвечает, зачем оно раскрывается под давлением ножа. Механические действия просто случаются и просто влияют на всё, на что оказываются направлены. Игорю нехорошо в этом месте, в этом кресле и в этом разговоре. Он пытается выбраться из объятий кушетки, но руки только сжимают подлокотники, но так и не делают рывок. И как он не пытается… он только трясётся и трясётся. Игорь трясётся, и пусть это будет снова значить «да». Как уравнение, где за неизвестное число нужно взять «икс», а потом представить его на отрезке… — За что Сергей хочет вас наказать? Очевидно, что за боль. За предательство. За то, как легко Игорь оставил его здесь. Это на самом деле не было легко, но Игорь во всех этих мыслях плавает, как в песке. На зубах скрипит невысказанный ответ «за всё». Значит, во всём виноват Олег. За всем стоит Сергей. И за всё это расплачиваться Игорю. С парой монет в кармане, он может им предложить разве что свою жизнь. Она не будет равноценной, но она будет справедливой расплатой… …«за что» — хочет спросить Рубинштейн. — Говорите, — настаивает он. Игорь только произносит «я». Но он не может соврать, что он не знает. Ему не хватит для этого самообмана. Он знает. Он чувствует. И он, наверное, плачет. — Дышите, Игорь, — спокойно напоминает Вениамин Самуилович. Метроном отбивает «дыши». Ды-ши. Ды-ши. Игорь делает вдох. — Вам нужно перестать себя обманывать, — советует Доктор. — И принять тот факт, что вы ничего не могли изменить, и что последствия ваших решений оказались болезненными. Если боль от эмоций была бы такая же, как от огнестрельного ранения —буквально — люди бы могли падать в обморок, в спасительное забытьё от несчастья, пока рана бы не затянулась. Но у психики есть другой механизм: отключаться и отрицать, при этом оставляя тело в сознании. Можно передвигаться, есть по три раза в день, ругаться на паскудную погоду… и вроде как полноценно жить. И казаться нормальным. А потом в один прекрасный день можно проскрести себе пулей висок прямо навылет. — Вы любите его? — спрашивает Рубинштейн. Игорь сглатывает тяжёлый звук согласия прямо через гортань в желудок. Пуля действительно проходит насквозь. И доктор заглядывает в эту щель, как в замочную скважину. — Вы сможете его простить? — спрашивает он. Спрашивает у внутренностей, которые видит в дыре. Спрашивает у Игоря, который весь состоит из наружностей. Но Игорь молчит. Печальная картина погружения в себя. — А сможет ли он простить вас? — Вениамин Самуилович спрашивает без надежды на ответ. Органы в теле имеют своё мнение на этот счёт, но отвечать должно не сердце и не лёгкие, не щитовидная железа или мозг. Отвечать на это должен Сергей, заглядывая в эти органы, как в душу. Премерзкий богатый внутренний мир из опорно-двигательной и пищеварительной системы. — Я не знаю… К сожалению, Доктор тоже не знает ответ. Но он с интересом подаётся вперёд. — Что вы сейчас чувствуете, Игорь? От осознания вины, стыда, беспомощности, страха, ужаса, знания, самоопределения, обмана, вопросов, гулкого стука в груди, вязкости, холодного пота, дыхания смерти у затылка, потери, непрощения, вины, ужаса, стыда, беспомощности, вины, гулкого биения, нехватки воздуха, вины, беспомощности, вины, страха, вины, ужаса, вины, ужаса, вины, ужаса, вины… Игоря трясёт. Он буквально видит, как избивает Серёжу. И не может сказать «люблю», потому что в этом нет никакой любви. Он знает, что сделал ужасное. Вы всё ещё его любите? Но звучит это как вопрос «вы себя ненавидите, верно?» Рубинштейн спрашивает о чувствах, закрывая его в тёмной комнате наедине с собой. Ужасный сонный паралич, который длится… сколько? Рубинштейн не успевает посмотреть на циферблат карманных часов, как Игорь всё-таки выталкивает себя из кресла. Его перестаёт трясти, когда на холодном полу он поджимает колени к груди. Никаких горьких слёз, только мокрые следы на лице, потому что никто не учил его тому, как справляться с эмоциями, никто не рассказывал, как можно разлюбить человека, даже если жизнь становится похожа на нормальную. Он даже не уверен, что может хоть в чём-то признаться самому себе, и не получить за это осуждение. Тяжёлый вздох. Это только тяжёлых вздох. Вениамин Самуилович поднимается из кресла и выключает метроном. Ничто больше Игорю не напоминает сидеть и дышать. Он сглатывает в горле ком, и не видит перед собой кабинета. Это похоже на смерть. Нет ничего, кроме узкой полоски из света. Щелчок. Пробуждение. Рубинштейн за плечи приподнимает Игоря. И тот дёргается, хочет вырваться, но кто в этом здании не знает, что нельзя просто вскочить и убежать, когда тело на ощупь, как вата. — Тихо-тихо-тихо-тихо, — едва звучит шёпот Рубинштейна. — Всё хорошо. Вы в безопасности. Всего лишь двадцать семь минут погружения в себя. Для начала это большой, просто колоссальный результат. Сергей при первом погружении не выдержал и пяти минут наедине со своим подсознанием. Игорь может больше и дольше, но в этом заключается не богатство личности, а всего лишь один голос в голове — его собственный. С Сергеем было интереснее с медицинской точки зрения. Чисто по-человечески — это не соревнование. Но, если честно, даже у врачей есть вкус на своих пациентов. Особенно у тех, кто любит подвально-гипнозную терапию. Приходите на ПГТ, дорогие и любимые сумасшедшие. Игорь трёт затылок, а потом трёт саднящее горло. Он игнорирует протянутую руку, и дальше поднимается на ноги сам. Ему кажется, что за окном звучат ненастоящие птицы. И что свет падает из окна иначе. Ярче, чем нужно. Ближе, чем стоит. Есть мнение, что если бы Земля была чуть ближе к солнцу, то температура на поверхности поднялась бы выше точки кипения воды, и жизнь на этой планете стала бы невозможна. Сейчас Игорь бы не отказался от такого смещения. Какая ему разница, в каком именно огне гореть. Он вытирает слёзы, ощущая себя непоправимо больным, невыразительно маленьким в этом огромном теле и ещё большем мире. Иногда хочется просто взять и перестать быть. С другими людьми сложно, но с самим собой ещё сложнее, когда из всех органов лучше всего работают дополнительные: например, вина. Совесть. Или эта мелкограммовка — даже упаковка пектина будет весить больше, чем душа. — Вам надо принять это, — говорит Рубинштейн. И он прямо смотрит на руку, что трёт глаза. И его ничуть не смущает, что человек перед ним разбит. У него из всех щелей что-то обязательно да льётся. И там уже непонятно, больше на теле настывшей крови или слёз. Игорь кивает на совет, а Рубинштейн продолжает: — И усмирить свою ярость. Иначе это может закончиться печально. Хорошо? И… Доктор отвлекается от лица, иллюстрирующего скорбь, как из учебника о системе кодирования лицевых движений. Игорь так и держит свой взгляд подальше от его внимания. Ну ничего. Рубинштейн достаёт из нагрудного кармана своего белого халата визитку, и протягивает Игорю. Как какое-то обещание или долг. —  И давайте… вот, вы отдохнёте, и потом снова ко мне придёте? — Ага, — Игорь забирает визитку и проталкивает в свой карман, вместе с трясущейся ладонью. — Я даю вам слово, что, — продолжает Рубинштейн. Стоит Игорю сделать шаг, как доктор этот шаг повторяет за ним. — Что весь сегодняшний разговор останется втайне. Хорошо? Игорь кивает. Просто болванчик на приборном управлении. В лучшие моменты хочется пообещать быть лучшей версией себя, но жизнь бросает в экстремальные ситуации, в которых включается привычка, а не то светлое, что обещаешь себе в тишь да гладь. Игорь не такой уж и хороший человек. И его не оправдывает то, что он и не совсем плохой. Он, видимо, никакой, и никаким себя ощущает, делая ещё шаг в направлении выхода. — Я сказал что-то?.. — он хочет сказать «лишнее», но Рубинштейн не требует проговаривания всего вопроса вслух. — Только то, чем вы готовы были поделиться. Игорю не знает, чем именно он был готов делиться, и он бегло смотрит на дверь, а потом на Доктора, который, поймав его взгляд, лишь понимающе дёргает уголками губ. Настоящий Дьявол, понимающий детали. — Ваша связь с Сергеем меня не волнует, — успокаивает Доктор. Игорь тихо говорит «спасибо». — Но меня волнует то, как вы оба влияете друг на друга. Как в детстве, думает Игорь, когда учитель приобнимает за плечо, уводит в сторону и говорит тебе, что ты пагубно на кого-то влияешь. Подумай над своим поведением или, не знаю, прекрати быть собой. Ловушка мышления — кажется, что либо мир какой-то не такой, либо ты какой-то дефектный. Но правда где-то посередине, там, где всё имеет между собой связь, и то, что превалирует, оказывается нормой, а то, что уступает — девиацией. Неудобное оказывается девиацией. Непривычное оказывается болезнью. Постучи три раза по голове, как по дереву, и ради всего святого, прекрати об этом думать. Игорь, прекрати. Геракл сгорел и стал богом. А он уснул после укола и проснулся собой. С прежним чувством вины и усталости. — Ваши отношения с Сергеем весьма разрушительны. Игорь думает об этом буквально, потому что ещё не один месяц им придётся разбирать завалы и находить тела. И пусть он знает, что Доктор имеет в виду, он всё равно представляет город. Тот самый образ, в пользу которого он сделал выбор. Разрушительные отношения. Губительные. Больные. Неправильные. Всё это — это про них. Игорь это знает, Серёжа это знает, Доктор в белом халате это знает, санитары знают. Но чего они все не знают, так это руки на плече, так это подбадривающей улыбки, так это уверений в том, что Сергей намного смелее, чем он думает. — Ну какой скромный, вы посмотрите на него, — Гром из прошлого ухмылялся так, что не ощущал ноющей боли в разбитой губе. Сергей из прошлого умел закатывать глаза и звать его по имени. Звать так, что он останавливался в движении и приподнимал вопросительно брови. — Никто не будет пинать мои автоматы с газировкой, — говорил Сергей. — Вот эти вот, — Игорь пальцем указывал на целый ряд, как в сраном трц. — Да ты посмотри на них, они уже жизнь повидали. Особенно этот. Игорь подходил к тому, у которого остался след от самого первого удара. Ну, так, не след, а чисто царапина. Но Игорь с огромным удовольствием проводил по ней пальцем. Сергей обещал заменить стекло, и каждый чёртов раз этого не делал. Игорь подозревал, что он просто сентиментальный. Игорь подозревал, что оказывается прав. А в настоящем нет приятной лёгкости от воспоминаний. Только тяжесть, что тянет припасть к полу и свернуться на нём спиралью. — Я вижу, что вы не готовы говорить об этом, — Вениамин Самуилович останавливается, когда они достигают порога. Игорь касается ручки, наклоняет её, но не толкает дверь. — Мне нечего сказать, — говорит Игорь. И как всякий человек, который говорит подобное, ему на самом деле нестерпимо хочется поделиться многими вещами. Но кое в чём Доктор прав: он не готов. А это значит, что на данном этапе, в эту конкретную секунду, нужно его словам просто поверить. — Сейчас мы уже обсудили достаточно, Игорь Константинович. Приходите, когда хорошо отдохнёте. Игорь дёргает уголком губ. Хорошо можно выспаться и отдохнуть на том свете. Что ему теперь — приходить сюда мёртвым? Хотя, кажется, Рубинштейн и мертвеца бы заставил заговорить. И это Игоря немного пугает. — Я могу задать вопрос? — уточняет он. — Конечно же. Что вас интересует? — Как часто вы с Сергеем говорили обо мне? — Довольно часто, — признаётся Доктор. — Он был зол? — Он был вами одержим. Но если вас волнует то, ненавидел ли он вас, то этот вопрос гораздо глубже и сложнее. Он не ненавидел вас в том смысле, в котором может понять здоровый человек. Но вы должны понимать, что одна его часть понимала ваши поступки и даже могла быть благодарна за них, но другая же его часть испытывала злость и ощущала себя отвергнутой. Его одержимость вами построена на амбивалентности и сложных чувствах, которые до сих пор не дают ему покоя. Игорь не уверен, что он здоровый человек, чтобы понять, о какой точно ненависти идёт речь. Для него это чувство одно. Как конкретный цвет, который узнаёт и хороший человек, и плохой, и посредственный. — Думаю, как и вам, — добавляет Доктор. — Что? — не понимает Игорь. — Ваши чувства к Сергею не дают вам покоя. Игорь ведёт плечом и всё-таки толкает дверь. — Всего доброго, — говорит он. И Доктор вдогонку желает ему того же. Не захлебнуться, там, например, в своей неконтролируемой злости. Или что обычно имеют в виду врачи, у которых на любые действия накладывается символизм. Что же значит эта гречка у вас в тарелке? Игорю до противного кажется, что ему вскрыли нутро и забыли зашить. Что сейчас из него полезут наружу органы. Он застёгивает кожанку, чтобы никто не увидел его нутро. Он натягивает козырёк кепки на лоб, в тени скрывая побитое слезами лицо. И идёт, идёт, идёт вперёд. Наверное, именно так и катятся в ад.