Прорыв

— Что ж ты лечишь-то мне, а? — Андрей злобно зыркнул на Даниила и, прикурив, подошёл к окну комнаты студенческого общежития. Над Столицей звёзд обычно было не видно, и эта ночь была не исключением. Затянуло всё так, хоть глаз выколи. — Давай уже, всё сказал? — Нет, не всё… — А похоже, что всё. — Стаматин отвернулся спиной, и обычно это означало конец разговора. — Вали давай, аристократия… тьфу ты. И если ещё раз про брата такое скажешь, клянусь, я тебя на том же месте… — Ты так говоришь только потому, что я прав. И обижаешься потому, что мне не сложно сказать правду, — сказал Даниил и уже было хотел развернуться и уйти, как: — Постой, — сказал вдруг будущий архитектор, и повисла давящая пауза. Даниил глянул в его сторону, а тот стоял около открытого окна с тлеющей сигаретой в руке. Вдруг, уткнулся лицом в сгиб локтя, опираясь на подоконник. Однако впервые, наверное, видит такого Андрея. До того тот весь первый курс кичился собственной персоной, аж до маниакального безумия. Наверное, с годами разорвётся сверхновой — так много было в нем этой ядерной энергии, запала не художника, а бойца. Конечно, медицина у него быстро кончилась, соскучился и сдался потом, пошёл вслед за братом в архитектурный. И хотя так и сложилось, но с Данковским общение прекращать не собирался — по крайней мере, пока что, и если этот вечер не окончится так, как ожидалось с самого начала. С братьями Даниил чувствовал себя чуть более наполненным, чем без них. Матери уже не было в живых, отец его даже знать не желал, а больше у него и никого не было. Познакомившись с Андреем, а уж затем и с Петром, вроде как, даже в тот же день, он будто бы нашел себе два недостающих куска пазла. Не то, что ему не доставало всего лишь два, но зато с тех пор он был собран хотя бы наполовину. Сейчас, после ссоры с распадающимся на алкогольные миазмы Петром-светочем и его братом-служителем, было такое чувство, что отняли не два куска пазла, а четыре. А может, просто это была цена близкой связи. Такое у Данковского возникло в целом впервые. Петр пил с начала ученических лет, но если раньше это ему, как казалось, не особо мешало, и то он больше был приверженцем нюхательных веществ, то со временем горячей в его организме становилось только больше. И вот сегодня Даниилу ему пришлось тащить на себе пьяного и едва живого младшего близнеца, пускай на вечер были и иные планы. Например, серьёзный разговор со старшим о том, что же так долго зрело внутри будущего танатолога. А старший, как увидел полуживого брата, видимо, настолько распереживался, что ему было проще обвинить во всем ни в чем не виноватого Даниила. Не он же вливал алкоголику пойло в горло, в самом деле! Но то было, по всей видимости, проще, чем посмотреть правде в глаза. Даже если Данковский, можно предположить, чуть было эту правду ему насильно не открыл. Можно даже сказать, здорово ей ранил. Не каждый день Андрею пророчили смерть брата от запоя, ориентировочно, лет через пять. Печень не была сильной стороной их генетики. Сердце, мозг, и руки, а печень вот их обошла стороной, иначе бы таких сильных симптомов интоксикации у Петра бы не было. Ну или, по крайней мере, в ней ему бы не начало чудиться исполинское странное строение, вместившее в себя весь мир. Заладил — Башня, Башня, надо уехать и срочно построить. И ведь и правда пошёл на Станцию, да Данковский, уже увидевший однажды отца в делирии, который чуть было не встретился с Богом вследствие, попытался предотвратить так, как мог. Мог он немногое. И то, что он смог, Андрею, видать, сильно не понравилось. Или же ему не понравилось то, что Пётр в момент опьянения был, собственно, пьян, а тот самый делирий может возникнуть лишь при резком отказе и спустя несколько дней. Неверно поставленный диагноз? Вряд ли. Наверное то, что Данковский предотвратил непредотвратимое несколькими отрезвляющими ударами по заплаканному Петрушиному лицу, словесной бранью великого масштаба и, в конечном итоге, колкостью об их особых братских взаимоотношениях. Да, наверное именно это ранило Андрея особенно остро, и тот, уже не сдерживаясь, засадил Даниилу прямо по лицу. И вот Андрей, видимо, промучившийся с Петром целый день, вдруг оказался в комнате один. Даниил, который на полдня отлучился проветрить голову, как вернулся, сразу заметил в комнате отсутствие главного характера и запаха перегара. Кажется, комната в целом опустела… Нет, просто нет ещё одной фигуры. Затревожился, но быстро себя успокоил — если бы младший, не дай провиденье, умер, то молчать бы о таком старший не стал. Скорее порвал бы мир на мелкие куски и каждому в деталях рассказал бы об этом. Но ничего из перечисленного нет. Он просто молчит и опирается лбом на подоконник. Поза достаточно страдальческая. — Останься. — Вот уж, Андрей, после такого!.. — Пожалуйста, — сдавленно сказал и посмотрел на Даниила. Лицо было безучастным и без единой эмоции, но дрогнувший голос выдавал истину. — Я не смогу один… сейчас. Нет, наверное, только не сейчас. Я отвел его… ну, туда, куда ты говорил. — Вытрезвитель? — Да нет же, ну! — И Андрей, видимо, хотел было рассказать, да вдруг осек сам себя. — Ладно, не важно. Останься, Дань. Если есть в тебе хоть капля сердечности, скотина ты такая. — А вот за скотину!.. — Пристал же! Хорош к словам цепляться! Я и полюбовного дерьмом назову, сам знаешь! — Андрей завелся, встал, подошел к двери, видимо, намереваясь уже решить, но быстро успокоился. А мотыляло его так, видать, от стресса. Наверное, вообще с братом впервые за жизнь расстался впервые… а насколько? Кто ж его знает. — Решай. Либо уходи и больше знать меня не знай, либо останься и помоги мне не издохнуть до конца. Мне так паршиво, ты не представляешь. — Почему же, вполне представляю, только тебе бы… — Ну? Решил? — Перебил близнец и злобно зыркнул. — Туда или сюда, хорош уже языками чесать. И начал нервно постукивать пальцем, облокотившись на дверную ручку. Переборов острое чувство уязвлённости и даже самоистязания, Даниил цыкнул и закрыл дверь, оставшись внутри комнаты. Помялся, не зная, что же теперь делать дальше. А Андрей и ждал, пока тот скажет первым. — Но всё-таки, за скотину!.. — Начал уже было Данковский, как вдруг Стаматин сел на голый матрас, что собирал пыль на полу вместо давно пропитой кровати, и как-то поверженно склонил голову. Даниил даже слов сначала не нашел. — …Что, плохо тебе? — Плохо мне, — выдавил из себя тот. — Ну… И от незнания, как же помочь ему, Даниил сел рядом, приобнял и почти насильно уложил архитекторскую растрепанную голову на плечо. Он весь пропахся Петром — и перегаром, и самим спиртом, и рвотой, и каким-то горьковато-травянстым… чем-то. Данковскому вдруг показалось, что этому запаху пока рано исходить от братьев, будто это будет значительно позже и совсем далеко отсюда. Андрей головы с плеча не поднимал, но вида, что ему даже немного стало легче, тоже не подавал. Лежал, тяжело вздыхал, но больше разговора не заводил. — Ему легче будет, увидишь. — Даниил поддерживать никогда не умел и вряд ли в принципе когда-нибудь научится в таких ситуациях находить нужные слова. — Ты-то чего в унынии? Не на распятие же его забрали, в самом деле, а напротив… — Помолчи, будь другом. — Что за манера перебивать! — Даниил начал привычно ворчать, но это было скорее из-за растерянности. Ситуация была слишком из ряда вон. — Ну, сидеть и страдать я не привык! И тебя в таком виде вижу также впервые. И знаешь, тебе совсем не к лицу такое… — Вот чем тебе рот зактнуть, а? Сиди и молчи, Дань, в натуре уже невмоготу. — Плечом почувствовал, как Андрей скривился. — Твое молчание лечит, а за слова тебе зубы бы повыбивать. Будь доктором, полечи. Бить-то тебя не хочется. — И что мне делать? Просто сидеть и?.. И тут почувствовал, как намокло плечо. Слова сами встали комком в горле, продолжать говорить их уже не хотелось. Через практически десяток лет, в Городе, поверил ли бы Даниил тому, что двадцатилетний Андрей прямо вот так заплакал другому в плечо? Конечно же, нет… Хотя, почему же, поверил бы. Все, что касалось младшего, могло привести к самым неожиданным последствиям, даже если эти последствия не шибко вписывались в образ твердолобого и гипоманиакального старшего. Петр был для него какой-то Ахиллесовой пятой и вектором движения одновременно. И слабость, и сила. Тогда бы, конечно, уже зрелая личность Андрея обрела бы отчаяние только в случае смерти «вектора», но пока что для горя достаточно и разлуки. Данковский неловко похлопал его по спине, протянулся через матрас и взял портсигар. Подкурил, всунул тлеющую папиросу в стаматиновский рот. Тот взял ее зубами, затянулся, и её забрали обратно. Случайно прикоснулся к лицу и почувствовал, как пальцы остались мокрыми. Плакал, однако, беззвучно. Может даже надеялся, что Даниил не заметит. Предложил тому ещё раз, но в ответ лишь мотнули головой. Даниил затянулся сам и, поморщившись от горьковато-сыроватого вкуса дешёвого табака, затушил папиросу пальцами и откинул куда-то в сторону. Андрей повалил того на матрас и прилег рядом, как они, бывало, лежали с Петром тогда, когда отопление отключали прямо посреди ночи. Сейчас не было холодно, но ему, видимо, было вот так необходимо. И не то, чтобы Даниил был против дать ему тепло, но отчего-то чувствовал легкий оттенок беспомощности. Будто всё его сочувствие, всё успокоение — фикция. Да, старшему, может, и будет легче, пока тот рядом, но только Данковскому потребуется уйти, как ему станет чуть ли не хуже, чем раньше. Тем не менее, это был страх остаться без Петра, без «жилетки», или просто страх одиночества? Или просто страх? В отрыве без близнеца он вовсе не ощущался стеной, или чем он там был для младшего. Скорее, виделся беспомощным. И оттого Даниил тоже видел свою беспомощность. Было такое — мама, когда выпивала особенно сильно, становилась перед маленьким Даниилом на колени, расшибала лбом пол и изливала душу. Виновата ли она в том, что ушел отец? Виноват ли в том её выкидыш, виновата ли её старость или его молодая любовница? Виноват ли в том его сын, который был на него совершенно не похож? И то хваталась за детские руки, прося защиты у пятилетнего мальца, то отталкивала, и… И много разного еще. Промелькнула ассоциация с Андреем и тут же исчезла. Андрей его не заставлял, давал возможность уйти и сделать выбор. И просил, напротив, молчать, а не отвечать. Наверное, нет в этом никакой ассоциации, просто дурная голова связала несвязуемое. Пустое. Стаматин лежал у него на груди и пальцами трогал заколку-брошь, как прилипшую к шее Даниила с первого курса. Это мамина. Мамы с тех пор уже нет. И если вспомнить, как тогда они его успокаивали, как чуть ли не вместе с ним горевали… Наверное, сердца в близнецах побольше. Уж сколько они наслушались про эту женщину, что на тысячу кусков пазла взяла и разбила Даниила, и Петр так рыдал по ней, по ее смерти, будто то была его собственная мать, а Андрей так держал напившегося Даниила за обе руки, так обещал, что построит тому лестницу в небо (что бы это ни значило), чтоб тот смог только обнять ее, уже ангела на небе. Наверное, у них и правда выйдет все лучше. Останься Андрей на медицинском, лечил бы людей одним словом. И убивал бы тоже именно так. — Ты, может, чем-то похож на Петра, но все равно другой, — полушепотом сказал Стаматин. — Даже… Нет, не так, вы достаточно разные, но глаза у вас одинаково тоскующие. Знаешь, не грустные, а именно тоскующие. Может, скучающие. Вы будто всю жизнь скучаете по тому, чего никогда не имели, и эта тоска вас обоих съедает. Петра, вон, уже съела. Он просил замолчать, ну Данковский и не ответил. Нахмурился, разве что — одинаковые глаза? Он видел глаза Петра, и когда близнецам было захотелось вовсе стать одинаковыми, так их и отличал. У Андрея глаза дикие и нежные, — как-то в нем это сочеталось, — а у Петра… У Петра, наверное, глаза не глаза. С ним зрительный контакт хотелось мало поддерживать, такое было чувство, что смотрел прямо в душу, в будущее личности, и заранее горевал по тому, как та разобьется. Обязательно разобьется. Тоскующие, значит. Ну, может, близнецу насчет своего второго было виднее. Уж неизвестно, по кому или чему там тосковал Петр, но Даниил явно по покою. Не по покою, наверное, а по успокоению. Жизнь его как забрасывала на виражи, так и сам он никак не мог успокоиться и слезть с них. Чувствовалось, что амбиции вскоре приведут его либо к чему-то великому. К чуду, либо к окончательной смерти. — Не уходи сегодня, а? — Ну, как? — Получив право на разговор, Данковский начал как с новыми силами. Не была места злости и раздражению. Может, немного непонимания осталось, но его было легко принять. — Знаешь же, чего в группе делается. Тельман, такая сволочь, из-за него комиссия всех будет оценивать строже. Мне, знаешь ли, отчисление со второго курса не нужно. Быть недоучкой — это, пожалуй, к кому-нибудь другому… — Всё-то у тебя к худшему варианту развития событий. Фаталист ты хренов, — сказал Андрей обиженно, но с груди не слез. — Экзамен у тебя через месяц, а не завтра. — Но как же, по-твоему, учебы кроме экзаменов не существует?! Зачёты, Андрюш! Это ты ходил, чёрт знает как, появлялся раз в неделю, и то на половину дня! Я же, знаешь ли!.. И тут ему рот накрыли рукой. Очень бесцеремонно, но сейчас Данковский простил, списав на безумие из-за потери брата. — Нет, тебе молчать точно хорошо, — вдруг, плечо ощутило, как архитектор улыбнулся. Надо же, легче стало, что ли? — Впрочем, если захочешь уйти, я против не буду. Просто ты, дрянь такая, одним своим присутствием делаешь легче. Мне никто не был ближе брата, но и ближе тебя теперь разве что только брат. Такое у меня впервые. Стало вдруг дурно. Ведь об этом хотел поговорить Даниил с ним до всей ситуации с Петром. Вероятно, даже объяснять не надо — чтоб Андрей кого-то положил рядом с собой так же, как брата, нужно и правда быть достаточного уровня близости. Но Данковский не хотел, чтоб все развернулось именно так, из чувства отчаяния. Ведь именно из-за него Стаматин ищет сейчас тепло. Без него, может, тоже бы поискал, да не с таким голодом. — Слышишь, Дань? Впервые, — повторил тот, и Даниил, не найдя, как еще поступить, отвернулся. — Чего ты? Ну прости за то, что заткнул. Просто у тебя такая каша в голове, что я… Ладно, без всего, просто прости. И убрал руку, а говорить уже не хотелось. Может, и многое можно было сказать, только зачем? Если всё то действительно окажется отчаянием и простым одиночеством, то Данковский потеряет даже дружбу. А сейчас ему был тоже необходим хотя бы кто-то… Нет, не просто кто-то. Стаматины, наверное, были для того лучшим вариантом. Слишком уж удивительные люди, таких еще поискать… — Слышишь? Ну давай, прости меня, я же вижу, что ты несерьёзно. — И с улыбкой полез вдруг обниматься. Носом провёл по шее, и отталкивать его совсем не хотелось. — Может, по-другому нужно было тебя заткнуть. Ну извини, я не нашелся. Прекрати кобылиться, ну!.. Всё совсем как раньше. Примерно так и проходили их вечера, когда еще были одногруппниками. Пётр, до поздней ночи совершавший чертежи, под утро раскидывался на другой стороне матраса. А Даниил, который отчаянно пытался растолкать Андрея к первой паре, ведь греховно пропускать зачет по анатомии, оказывался придавлен чужими объятиями к постели. Пропустили так, по меньшей мере, десяток разных зачётов. Умел же он уговаривать. Отвернулся от Стаматина, а его это как позабавило. Повернул насилу, наконец, улыбаясь, закинул Данковскому руки над головой, навис сверху. А Даниил едва ли сам не сдерживался, чтоб не улыбнуться. Останавливало одно — скоротечность. Он уйдет, и Андрею станет хуже. Это все фикция. Высказал то вслух, на что получил закатывание глаз. — Ну так ты не уходи. Проблемы бы поменьше раздувал, счастливее был бы. — Взял лицо Данковского в ладони, хотел было проехаться губами, да тот выпутался. — Не понял, что я делаю с проблемами?.. — То. — Запустил руку в волосы, поворачивая лицо к себе, и тут Даниил, не сдержавшись, фыркнул и засмеялся. — Видишь? Самому же хочется. Такой ты кадр, любитель усложнять… — Да ну? — Да-да. Мы твое горе с братом облюбовали, так мое тоже полюби, что ли. Никуда от тебя твоя медицина не денется, доктор-врач. — Однако, Андрей прекратил попытки сближения и лег рядом, со спины. — Поспи ты со мной, а? Не могу я один спать. А утром пойдешь к своему Тельману, чтоб его черти драли… Подумал, понаблюдал за тем, как хорошо ощущать тепло со спины, и вдруг понял, что у себя ему будет едва ли лучше. Какова будет ночь, если он уйдет? Сможет ли уснуть в принципе? Шутили, что ни совести, ни сердца у Даниила нет, но и то, и другое имеется, к сожалению. Разорвет так, что до утра будет сверлить взглядом потолок, а там, наверное, вместо учёбы пойдет проведать Андрея. Может и правда, лучше остаться. Всем так будет легче, а другое — пустые переживания… — Ладно, — шепнул Даниил, и, перегнувшись через матрас, выкрутил керосиновый светильник. — Только ты спи, понял? — А то уйдешь? — А то не выспимся. И прилег, подтянул старое одеяло, накрыл обоих. Пошарил под подушкой, нашел маленький часовой механизм, завел будильник на раннее утро. Андрей лежал к чужой спине лицом, прижимался, но не сокращал дистанцию. Так и правда легче. Под тиканье часов было легко провалиться в дрему, из-за того, кто прижался к спине, легко ощутить безопасность и отогнать пустые переживания. Даниил с самого детства боялся спать спиной к комнате, прижимался телом к стене и перед тем, как заснуть, подолгу смотрел в темноту, едва ли нарушаемую уличными фонарями. Так и смотрел, пока глаза сами не закрывались. Привычка была с самого детства, уж кто знал, отчего, и она сохранилась до сих пор. С близнецами было иначе. Обычно, как приходил к ним заночевать, засыпал между. Петр то раскидывался звездой, то зажимался калачиком на самом краю матраса, и смотреть ему в спину было приятнее, чем в темную комнату холодного и заплесневелого общежития. Спать лицом к Андрею было невозможно, тому было слишком важно касаться кого-то ночью. Вот и доверил свою спину. Всё еще не лицо, но уже спина и уже лицом к стене, а точнее к Петру. Не так, как раньше, и, может, лучше, чем в пустом доме. Там до сих пор иногда казалось, что из спальни матери раздавались старомодные романсы и стук рюмок. Но бутылок не было с тех пор, как она умерла, а граммофон Даниил продал на блошином рынке за бесценок спустя месяц. Сейчас так же — сзади прижимается Андрей, но вот только не было Петра и его странных поз при засыпании. Вот Даниил и смотрел на стену. Интересно, а как там Петр? Неужели брат в самом деле сдал его в дурной дом? Или, может, туда, куда советовал Даниил — в клинику около карьера на выезде из Столицы. Капельницы, психиатры, свободное посещение, прогулки, хорошее питание всяко были лучше дурного дома. Наверное, туда. А откуда средства? Лечение там стоит знатно. Приподнялся, огляделся, и только сейчас заметил, как половина комнаты опустела. Раньше думал, что такое ощущение из-за отсутствия Петра, а теперь понял, что… — Всё продал. Даже радио, — сказал Андрей, нарушая тишину. — А стол эскизный? Там же Пётр… — начал вспоминать, как за тем младший проводил добрую половину дня. Стол был изобретением Андрея — конструкцией сразу с чертежными инструментами и какой-то невозможной системой расчётов, чтоб долго не высчитывать чертежи. — Заложил. Как выйдет, заберу. Родителям написал, должны будут денег выслать. — И, надавив на плечо Данковского, заставил того лечь. — Ты же спать хотел, так давай… — Почему меня не спросил?! У меня, знаешь, если дом распродать, то архитектурный ваш купить можно!.. — начал было сокрушаться Даниил и чуть снова не вскочил, как Андрей уже шепнул прямо на ухо: — Не спросил, значит, так надо было. Лучше помоги потом стол выкупить. — Совесть Данковского успокоилась, и перечить тот не стал. — Денег родительских вряд ли хватит, а если Петя потом приедет и не обнаружит его, голову мне открутит… И будто бы уснул, но Даниил знал, что Андрей при засыпании дышал совсем по-другому, и обычно вздрагивал всем телом перед тем, как провалиться в дрёму. Образы из головы не выходили, и тут он понял их главную асимметрию. Они его приняли, как бедного и обездоленного, хотя в отличие от них, Даниилу достался дом. Дом был большой, да, уже обветшалый, да, наверное, через пару лет его признают аварийным, а ведь у них даже такого не было, ютились себе в крохотной коморке общежития. Андрей перебивался случайными заработками, Петр сдавал бутылки и продавал чертежи. И ведь были счастливы. Только Даниилу его кусок был противен и жалок, и думал, что они богаче его, пускай по обстановке не было заметно. Наверное, так оно и было — богаты, только денег маловато и жилья не имелось. — Андрей. — М-м? — А перебирайтесь-ка вы ко мне. Вам там всяко будет больше места, да и… Хотел было объяснить, но услышал чужой смешок. — Уж лучше ты к нам. — Андрей всё еще не обнимал, но сказал то у самого уха. — Пете от тебя далеко будет ходить на учёбу, а его последнее время попробуй ещё отправить туда. От тебя совсем не пойдет. Лучше ты продай все и живи с нами. Будем как… Сделал паузу, обдумывая, как кто. И сказал: — Как кочевники. Того глядишь, уедем потом, в юрте будем жить. Петя там свою невозможность отстроит, а мы будем как натуральное хозяйство. Уедем… — Куда? — Уже в полудреме спросил Даниил. Такие сказки Андрея ему нравились — более реалистичные, чем те, где он в красках обсуждал их тройной прорыв в будущем. Прорыв втроем не бывает, только вдвоем, и Даниил в нём был явно лишним. — Не знаю, на север куда-нибудь? Там олени, или, ну, быки какие-нибудь… Яки, во. Будем жить рядом с яками, питаться грибами и молоком, а Петр будет там город строить и тем зарабатывать. — Андрей вдруг коснулся волос, черных, как чертежный уголь, и погладил голову. — Построим тебе лабораторию… Не знаю, смерть будешь учить. Назовем ее так — Эротика… — Уж лучше Танатика… — полушепотом сказал Даниил, засыпая от мягких прикосновений и низкого шепчущего голоса. — Нет, лучше Эротика. Твой вариант дебильный и однозначный. Мой круче. — Данковский вовсе на такую грубость не обиделся, лишь разулыбался, и в полусне уже видел бесконечную степь с юртами, над которой возвышалась… Башня? — И будем мы все втроем, и даже если судьба нас растянет, всё равно все сойдемся. Потому что иначе быть не может, иначе — это будет однозначно и дебильно. Лучше пусть у нас всегда будет эротика. Ты и Пётр. — А ты? — А я… А кто его знает, буду всем хрипы рвать за вас двоих. Мое искусство — это прорывать для прорыва, а ваше… — И, кажется, заснул. Вздрогнул и вдруг медленно задышал. Точно заснул. А вот Даниил заснуть теперь совсем не мог, как Андрей замолчал. Будто бы, как он заснул, все мечты тут же рассыпались и стали совсем невозможными. Стаматин-старший всегда спал крепко, ничем не разбудить, хоть перестрелкой в комнате, хоть бомбой. Когда еще здесь был Петр, тот подсказал Даниилу — он просыпается только тогда, когда сам почувствует, что надо. И надо ему было проснуться обычно тогда, когда Петр стоял в дверях уже одетый или когда Даниил уже вышел за порог. Тот подскакивал, второпях накидывал на себя одежду и просил подождать. Каждый раз было одно и то же, потому будить даже не пытались. Просто Петр вставал к порогу, а Даниил выходил за дверь. Данковский перевернулся и посмотрел на него. Думал, что без младшего тот не уснет, но, видимо, что он стоял у порога, это обязательное условие, за порогом уже не считается и можно спать. И сейчас, в почти кромешной тьме Столицы, его лицо было толком не разглядеть. Потому прибавил в лампе совсем немного керосина, просто чтоб увидеть очертания и не разглядеть тени страдания на спящем лице. Было бы совсем больно. Нет, спал спокойно, даже немного приоткрыл рот. Перевернулся на спину, положил руку за голову. Теперь легче — внутри сна его будто совсем ничего не беспокоило. Наверное, там ему снятся юрты, прорыв, эротика, или чего он там себе напридумывал. Не удержался, погладил рукой про растрепанным волосам. Не так, как гладил Андрей, зарываясь, а только лишь касаясь. И всё-таки зря он так возвышал даниилову фигуру. Его фигура была более… целостной, что ли, даже если с братом и поделили одну душу на два тела. Наверное, в Данковском что-то надломилось. Может, хорошее, может, плохое, только болело оно одинаково. Может, он даже был готов поверить в то, что прорыв возможен втроем. Или не в треугольнике, а в углу, и центр в нем сходится и связывается на Андрее. Может, когда нибудь ему Даниил и сможет стать равным Петру по близости. Если Петр будет чаще лечиться, а Даниил чаще быть рядом. Может, можно и дом распродать, если это предложение, конечно, тоже не фиктивное и потом не исчезнет по утру. Если не исчезнет, так он и поступит. Прорвется, чего бы то ни стоило. Никакая Танатика ему не нужна, пускай он и думал об ее создании уже как год. Сделает Эротику, как завещал Андрей. Может, если те призраки кошмарного будущего действительно были пророческими, то можно еще все поменять. Уехать с ними всем вместе, а не разъехаться и все равно прийти в одну точку. Только там будет уже кошмар, если верить будущему и быть фаталистом, и тогда уже ничего не поменяешь… И поменять отчего-то захотелось так сильно, так сильно захотелось убить всю свою язву и, наконец, открыться. Перестать черстветь, начать какой-то новый виток, начать, наконец жить, и… Он лег к нему лицом и потянулся рукой к руке. Не коснулся, только лишь положил ее где-то рядом. И когда его взяли за нее, аж сглотнул. Касание было медленным, нежным и, кажется, одновременным. Грубые от тяжелой работы и бесконечного черчения пальцы пробежали по тыльной стороне ладони, огладили кожу и сомкнулись с данииловыми пальцами в замок. Дыхание перебило, но вскоре постарался его выровнять. Наверное, пришло время стать честным. — Я скажу плохую вещь, — начал Даниил. Либо Андрею нужно было проснуться и он это сделал, улучив момент, либо он и до того не спал, просто притворялся. — Я послушаю твою плохую вещь. Давай, — шепотом ответил ему близнец, и от этого стало совсем нехорошо. Но стало нехорошо как-то по-хорошему. Такая странная эмоция… Волнение? Смущение? Страх? Нет, всё не то. — Я хотел бы быть к тебе ближе, чем Пётр. Извини. — Я тоже бы так хотел, не извиняйся. — Совсем неожиданный ответ, и от этого у Даниила даже дыхание прервало. За руку взяли крепче, сжали почти до боли. — Ты бы мне дал опору и почву, ты заземлённее, чем я. А я бы тебе дал мечту и возможность увидеть то, что сейчас ты в упор не замечаешь. Так, наверное, и есть у обычных людей, когда они создают что-то крепкое. Связь с родичами есть, но она безусловная и ясная, а с теми, кого выбрали сами, напротив, сильнее и обоснованнее. Я бы и правда хотел, чтоб всё было так. Чтоб я стал с тобой нормальнее, а ты со мной свободнее. А Петр бы без меня стал самостоятельнее, а с нами стал бы полноценнее. И все были бы счастливы. Была бы утопия. Невольно выдохнул с шумом, когда за эту руку его слегонца притянули к себе. Повиновался и, не выпуская руки, лёг на чужое плечо. Его огладили по щеке так, как ещё не гладили. Спустились прикосновением к шее, провели пальцем сверху вниз, к ключице. И эмоции так охватили голову, что лишь кое-как задумался об удивительных словах старшего близнеца. — Но? — Без «но», Дань. Это, может, когда нибудь произойдет. Может, скоро, может, нет. Может завтра или через десять лет. Но это обязательно, потому что такова наша природа. Мы все стремимся к утопии, и ты тоже. — Почувствовал по голосу, как тот улыбался. Очевидного никто не мог сказать, но все всё понимали. — Ты не хотел быть со мной в отчаянии, так чего теперь? Передумал? — Почувствовал, что ты мне это говорил… Хотя, знаешь, ничего. Не думай. Его подтянули наверх, поближе, чтобы поравняться. Перевернули лицо к себе, и стало вдруг тяжело вынести взгляд глаз в глаза. Это слишком хорошо, чтоб туда зайти. Такое чувство, что разорвет — и правда, как сверхновая, — если прикоснуться. Будет невыносимо хорошо, и от этой невыносимости будет больно так, что будет рвать на куски. А это страшно. Наверное, это тоже утопия. — Давай, скажи, а не то я сам за тебя скажу, — с улыбкой прошептал тому Андрей, всё ещё ловя чужой взгляд и даже наслаждаясь в какой то мере чужим то ли смущением, то ли страхом, то ли… Да что это за эмоция, в самом деле? Хочется то ли исчезнуть, то ли раствориться, то ли взорваться. — Ну же. Сам знаешь, если я скажу это за тебя, тебе же будет хуже. — Чёрт ты, — шикнул Данковский, едва ли собравшись с силами. — Почувствовал, что будто все те мечты про север и юрты ты мне рассказывал не из сожалений по Петру или из-за своей боли одиночества. Что это как раз таки было не из-за отчаяния. — А почему же? — Потому что… Прекрати ты так смотреть! — Шикнул Данковский, но Стаматин был непреклонен. Оставалось только говорить дальше, но уже сдавленно. Та неясная, непонятная, взрывоопасная эмоция всё зрела в груди. — Может, ты это рассказывал мне из-за меня. Потому что чувствовал, что мне самому нехорошо и хотел сделать легче. И потому, что и правда видишь меня… в своём уравнении. Потому что ставишь меня даже выше себя, где-то рядом с Петром, но все еще пониже. Тебе уже не больно, и делал ты это не потому, что тебе невыносимо. Ты просто… Не знаю я! — Хотел быть рядом с тобой, наверное. Чтоб успокоить тебя и чтоб со мной до конца остались родные мне люди. Всё проще, ты прав. И тут у Даниила как щелкнуло, тело сработало само. Подтянул к себе Андрея за грудки и поцеловал — коротко, но глубоко и крепко, даже глаза прикрыл. Руки едва дрожали, схватившись за воротник, дыхание прервалось, и внутри, где-то между ребрами, как поджалось. Даже сам себя испугался, от того и отстранился. Раскрыл глаза, посмотрел на удивленное лицо Андрея с чувством… страха? Почему он боится? Зачем он вообще это сделал? Расчувствовался, что ли? Вопреки задаваемым вопросам самому себе, Даниил вдруг тут же перестал сомневаться — увидел, как туповато разулыбался Стаматин, и напряжение как рукой сняло. Тот тут же навис сверху, посмотрел на него развесёлыми глазами, и вдруг: — Ага, давно пора. Иди сюда. И как притянет к себе, как расцелует ошалевшему Данковскому лицо, как схватится то ли за загривок, то ли уже за шею, как навалится всем телом, даже дышать трудно. Но вместо того, чтоб оттолкнуть, Даниил обвил его шею руками, крепче сливаясь, позволил просунуть руку себе под спину и приобнять. И, перевалившись на бок, с упоением ловил поцелуи в лоб, в висок, в ухо, в шею, особенно приоткрывая рот именно на ушах и шее. И как рукой сняло переживания, как стерло сомнения и боль. Осталось только вопиющее желание слепиться во что-то единое и явно сверхновое. — Андрюш, ты, это… — Чего такое? Щекотно? — Да нет, просто… — Всплыла вдруг глупая мысль, но мозг едва ли был не замутнен настолько же, поэтому высказал-таки: — А Пётр не будет против? — С чего бы ему быть против? Отстранился и пристально посмотрел, а Даниила как холодным потом прошибло, так хотелось взять и избежать этого взгляда, отвернуться. И только попытался, как его одним касанием повернули обратно и, как бы в доказательство то ли серьезности происходящего, то ли в принципе того, что оно происходило, еще раз поцеловали, так же, как Данковский его. Крепко, с чувством и коротко, и от того стало только хуже. — Я не знаю. Просто я боюсь, что как только он появится… Ладно, ничего. — Сжался и попытался отстраниться, но тут же его взгляд снова поймали. — Андрей, ладно, давай забудем, ложись… — Такое не забудешь, яхонтовый ты мой. Сам знаешь. — Снова расцеловал, и теперь уже было точно невыносимо. — Бегаешь от меня и бегаешь, а я ведь давно все почувствовал, не глупый. Чего ж ты насчет Пети беспокоишься, а? — Давно бы случилось, если бы не… Извини, я… — Не извиняйся, Дань, больше никогда. Тебе не идёт, и ты прав. Давно бы случилось, — боднул того носом, заставил тем самым улыбнуться, и только после этого продолжил. — Сам знаешь, почему так, я не буду оправдываться. Но слово даю — как Петя вернется, я назад не поверну. Я… — Нет, Андрей, знаешь, это и правда… — Да чего ж ты боишься, ну? Я разве нарушал свои обещания, а? Давай, не куксись, хватит уже мучить нас обоих. Я с тобой, понял? С Петром буду тоже, но если назад не попрешь, с тобой буду. Я выбор сделал, с Петей я его не делал, понял? Дань? — Что? — К тому моменту Данковский, едва ли веривший в эти слова, пусть Стаматин-старший и правда ни разу не врал, совсем как развалился. Отвернулся, избегал прикосновений, едва ли голосом не дрожал. Андрей сам верил в это, хотя это дело момента, потому перечить бесполезно. Навсегда он пообещать не мог, любое будущее для него как сказка, потому Даниил для него дряной фаталист со своим реалистичным взглядом. Так что бесполезно ему не верить. — Люблю тебя. Вот что. Вот и решай сейчас, что будем с этим делать. И Андрей прилег к нему на грудь, ожидая ответа. Смотрел тепло, с легкой улыбкой, совершенно без обиды, претензии или даже грусти. Просто смотрел и ждал, что же решит Даниил. Так было больно решать, и лучше бы ему не пришлось это делать. Даниил не выдержал, протянул руку и коснулся щеки, провел пальцами до скулы. Короткая молодая щетина просаднила по пальцам, иголками утыкаясь в нервы. Провел до губ, ощутил по пальцам короткий поцелуй. Провел до глаз, и Андрей их, как назло, блаженно прикрыл, позволяя погладить себе веки. Оторвал было руку, с усилием, но сделал это, да ее перехватили в свою и вдруг начали покрывать поцелуями. — Не могу терпеть, прости. — Зацеловав всю, от ладони до пальцев, он вдруг её полностью прислонил к лицу и застыл. — Я… — Погоди решать. Дай запомню. И так завис, даже дышать перестал. Даниил, впрочем, тоже. Даже о боли забыл на мгновение, был лишь легкий шок от того, что все происходит и правда в самом деле, ощущение мурашек, бегущих по руке, и саднение в грудной клетке от того, как вдруг захотелось прорваться. Андрей таки отстранился, и теперь его грусть была заметна. Теперь его глаза вдруг тоже стали тоскующими, и он будто заранее попрощался с тем, что еще не потерял. Сглотнул, и, собравшись с духом, Данковский начал: — Ты только… — А? Ну? — Андрей перебивал не специально, но Даниил как потерялся. Хотел сказать другое, хотел действительно обо всем забыть, но вдруг опять повернул в другую сторону, как тогда, когда внезапно поцеловал архитектора: — Ты только слово дай, что это не кончится. Ни завтра, ни когда приедет Петр, ни когда я все распродам и уеду с вами. С замиранием сердца наблюдал за изменениями в лице Андрея, и долго ждать не пришлось: — Ты б так сразу, и я бы сразу. Даю слово, и ты знаешь, что оно так и будет, но отчего-то боишься меня, что у тебя рука дрожит, как осиновая. — Он подтянулся выше, и теперь страха внутри не осталось. Но всё еще зрело и утраивалось сверхновое чувство, но то уже не было боязнью. Даниил уже понял, что это, наверное, у многих так, когда слишком хорошо. Прижался к груди Стаматина, обняв, и ему ответили тем же. — Ты не бойся меня. Что я, зверь, что ли? Давай, прекращай дрожать, ты же сам тот еще зверь, мне ли не знать. Вспомнить, как ты тогда, на первом курсе… — Андрей, теперь бы тебе помолчать. — И услышал смешок Андрея, и тот действительно замолчал. Андрей подполз повыше, притянул Даниила к себе. Уложил голову себе на плечо, зарылся носом в волосы, и тогда Данковский понял — может, ему этого не хватало? Может, поэтому его глаза, как выразился Стаматин, были такими скучающими? Нет, наверное, нет. По крайней мере, не хватало ему уж точно не архитектора рядом, не подобной романтики или близости. Может, уверенности в завтрашнем дне, может, безопасности и доверия. А может и покоя. Сейчас ему спокойно? Едва ли, конечно, значит не покой. Вряд-ли Даниил перестал вдруг тосковать по чему-то, чего никогда не имел, просто сейчас так кажется от того, что он наконец дома… А может, и по дому тосковал. Столица была большой, едва ли куда-нибудь можно было прибиться. — Дань, кончай уже думать. У тебя сердце мне плечо скоро прострелит. — И Андрей чуть ли не насильно перевернул его на другой бок. — Сам сказал, завтра на учебу. — Тут ты прав, — ответил тот и насильно постарался успокоить сердцебиение, но архитектор не делал лучше: — Знаешь, если чё, я и твоему Тельману хрип вырву… Хочешь? То Андрей говорил уже сквозь сон. Прижавшись к спине Даниила, сгреб того в кучу, обняв, и начал шептать в черноволосый затылок свои сказки. Хотя, наверное, это уже не сказки. Если вернуться в Город-на-Горхоне, Данковский, кажется, помнил — а ведь Стаматин тогда Тельмана и правда поколотил. Тремя годами позже, конечно, когда вдруг узнал, что тот написал донос на некую лабораторию Эротика… или Танатика? Поколотил, то ли один, то ли вместе с братом, а затем, бросив все свои уже отстроенные проекты, те вдруг бесследно пропали, сев в поезд. Наверное, именно этого им Даниил тогда и не простил. То ли того, что пропали вот так, без предупреждения и прощаний, то ли того, что старший близнец не сдержал обещание о прорыве втроем, захватив с собой только брата, то ли того, как они встретились на Горхоне спустя десяток лет, и Андрей его сразу не признал, в отличие от Петра. Хотя, наверное, признал, играл на нервах просто. Боялся, что Даниил первый нападет, и тогда прорыва они уж точно избегут. И даже сейчас, за долго до того, в институтские времена в Стаматиновском общежитии, между сном и явью, Данковский чувствовал горький травянистый алкогольный запах, громкий и глубокий мужской одеколон, перегарный флёр от барной стойки и взгляд себе в затылок. «А я слышал о такой лаборатории. Эротика?», и в ответ: «Увы, Танатика». Практически провалился в сон, как почувствовал поцелуй в ухо. Может, и правда стоит ему довериться. Андрей же никогда не врал. Если сказал, что навсегда, значит, оно так и будет.

***

Из сна было тяжело вырваться к будильнику, а тот стоял рядом с матрасом и колотил чуть ли не в уши. Даниил протянул к нему руку, начал на рычажок, отключил и только хотел с усилием встать, вырвавшись из объятий Андрея, и растрепанным и помятым пойти на учебу, как его, естественно, придавили аж всем телом. Впрочем, как обычно. Хотел было по привычному отпихнуть тяжелое тело старшего близнеца и выползти из-под него, как тот ему вдруг на ухо промычал: — Что, уже бросаешь меня? — полусонно прошептал Андрей, касаясь ушной раковины губами, и от того по шее поползли мурашки. — А говорил… — Ну, Андрюш, заканчивай, мне надо… — Тебе не надо. — И, обняв, налёг сверху, сгребая под себя. — Сам же не хочешь никуда. Такому было и правда сложно сопротивляться. И уснули ещё в одежде, и Даниил небритый-немытый, и пахнет от него наверняка затхлой комнатой… Нет, надо идти. В порядок приведёт себя в душевой институтского спортзала, и даже если хотелось остаться в постели с Андреем, нужно держать дисциплину. — Давай, я пойду… — Эх ты, наука. — Стаматин на удивление отполз, освобождая проход, но затем добавил: — Пять минут только побудь со мной, а? А то как сбегаешь. Невежливо, доктор Данковский. Даниил, уже севший на матрасе и прикуривший вчерашнюю папиросу, улыбнулся, оглянувшись назад. Андрей лежал, раскинувшись и положив руки за голову, и тоже улыбался. Одеяло скомкалось куда-то вовсе вне матраса, одна из подушек уползла туда же. Да уж, почти всё как всегда, только без Петра. Даже удивительно, что и без него может быть хотя бы что-то в порядке вещей. Протянул Стаматину папиросу, тот подкурил, и вдруг за руку притянул Данковского к себе. Выдул дым ему прямо в рот и следом поцеловал. Целовал нежно, теперь уже дольше, чем ночью, и Даниил знал — то было искушением остаться. Не поддастся и не искуситься, пусть и искушал архитектор мастерски. Но на учебе, вероятно, примерно половина его мыслей будет занята Андреем. Так было уже, но мог контролировать, так как думал о невзаимности. Теперь, наверное, будет труднее. Стаматин перегнулся через матрас, отправил папиросу в пепельницу и снял с себя верхнюю пропотевшую одежду, оставшись в портках. Данковский смотрел, как на спине перекатывались мышцы, какими крепкими были предплечья от тяжелых подработок, как была напряжена трапеция от постоянного сгорбленного черчения. Вдруг протянул руку, провел ей по спине, и заметил, как архитектор замер. Как сократилась широчайшая и как грудь расширилась от глубокого вдоха. Он обернулся, и вдруг как-то хищно ухмыльнулся. — Запретный плод, доктор Данковский. Не уйдешь же. — Да ты об одном только!.. Я того не имел в виду!.. — Даниил, как ошпаренный, одернул руку, и тут же был заключен в объятия смеющегося Андрея. — Всё-то у тебя к одному сводится! Я пошёл!.. — Ладно тебе, как ханжа. Лежи давай, куда попёр. — И чуть ли не насилу уложил раскрасневшегося Данковского назад. — Я ж и до того тебя тискал, только ты так не пунцовел. Что поменялось? — Да по-другому было! — Вроде, так же. — И он снова не смог сдержать улыбки когда, нависнув, Даниил отвернулся, пряча раскрасневшееся лицо в подушках. — Вроде, тебе в этом году уже два десятка, а твоей лобной доли примерно на пятнадцать. Как пубертат в голове, ей богу. Всё в глазах смотрящего, мой Даниил, и если ты в словах и действиях увидел иное… — Андрей, вот встану, и я тебя!.. — шипел в подушку Даниил, чувствуя, как на шее задрожала от пульса яремная вена, когда к ней приникли носом. — Отстань, ну! Мне идти надо!.. — Так иди, что я, не даю тебе? — Нет! — И после этого Андрей вдруг и правда слез. Деловито разлегся рядом, прогибаясь в сильной спине, и Даниил усилием воли поднял себя с кровати и действительно пошел прочь. Только начал накидывать на плечи пальто, как, не удержавшись, обернулся. Андрей хитро смотрел из-за плеча, слегонца играя мышцами спины. Внутренний диалог как отключился, не было той полноты в мыслях, как днем ранее. Такое чувство, что здесь Даниил уже оставил вместе с архитектором и приятным чувством утренней неги еще и мозги. Ни единой лекции в голове, ни единого билета, ни единой органической формулы или латинского слова. Наверное, на занятиях перед глазами так и будет стоять эта спина. И глаза. И улыбка. И… Его лобная доля, по крайней мере, ещё вчера была в полном порядке. Теперь она заставляет горло сглатывать при виде Стаматина, который, как знал, на что обрекал будущего бакалавра медицины, перевернулся на спину и деловито сложил руки на груди. А на ней всё ещё блестел ночной пот в лучах рассвета от окна, завешанного узорчатым гобеленом, и потому на коже появились всевозможные узоры. Как же красиво. — Ну, ты пошел? — спросил Андрей больно миролюбиво, уже не споря. — Пошёл, — согласился Даниил. — А что? — Пальто хотя бы надень до конца. — Может, я сам решу? А то как торопишь. — Не то, чтобы ты мне надоел, но твоя нерешительность… Ладно, хер с тобой, мне тоже идти пора. — И вдруг начал куда-то собираться, чем вызвал изумление. Минуту назад ему было никуда не надо. К брату, что ли? Поскидывал в дорожную сумку кошель и портсигар, вот только не торопился одеваться. — А то, знаешь, стол надо выкупить… Работать не люблю, может, ограблю кого… — Вместе выйдем, — согласился Даниил, отвернувшись, когда Андрей нагнулся к матрасу за ключом зажигания. Как тот собрал сумку, которую обычно брал на подработки, так они и встали в дверях. Не до конца одетый Данковский и вовсе раздетый Стаматин с кожаной борсеткой наперевес. — Пошли? — Пошли. — Ну, чего стоишь? — И Андрей, который хотел то ли просто поторопить Даниила, то ли вовсе никуда сегодня не собиравшийся, больно довольно оперся плечом на косяк двери. — Ты раздетый. — Я хоть голый пойду, тебе-то что? — Мне? Ну, знаешь ли!.. Ай, ладно, к черту тебя ждать. — И только Даниил взялся за ручку, как в поле зрения попали прищуренные стаматиновские глаза. Он сглотнул, и вдруг сбросил с плеч пальто. — Впрочем, сегодня, вроде, анатомия, а на ней, как известно, ничего не… — Как ты прав, что анатомия. Я, знаешь ли, знаток её. И тут вслед за пальто полетела сумка Андрея. Тот схватил Даниила за плечи, впился губами в губы и, подставив подножку, подхватил на руки. Посмеялся с того, как растерялся Данковский, невольно схватившийся за его шею, и больно грубовато бросил на матрас. Никакой, видимо, будущему доктору учебы. Останется недоучкой. Даниил смотрел на него, а он уже успел запыхаться. Наверное, и сердце не сильное место близнецов. Короткие русые волосы прилипли ко лбу, из-под низких бровей глядел безумными зелеными глазами, рот растянулся в поистине счастливой улыбке. Стало даже страшновато, но тот страх был восторженно-возбужденным, и теперь, кажется, Данковский понимал вот ту «сверхновую», которая до того была для него непроходимым лесом. Андрей, наверное, знал ее с самого начала и лес прошел вдоль и поперек, и как бы он ее описал? Да никак не описал бы — сказал бы, что это прорыв, только и всего. Похоже, и Даниил прорвался. Он нависал, и только когда отдышался, начал прислоняться губами где-то к щекам, где-то к векам, где-то к губам. Беспорядочно и хаотично, и тут же замер — Даниил провел руками по скулам, забрался на виски и так довёл до затылка. А у архитектора как током ударило, глаза даже расширились. Заземлил же его Данковский, однако. Точно, так оно и работало. И заменяя ту беспорядочность и хаотичность, притянул и поцеловал. Неумело, но зато с порядком. Андрей поцелуй углубил, но позволил вести Даниилу, руками всё равно продолжая свой хаос — начал шарить где-то под мятой рубашкой, и сам обладатель помог ее с себя стянуть. На фоне крепкого телосложения Андрея он выглядел уж больно каким-то больно доморощенным. Ну, а не все равно ли? Будто тело решало что-то оболочкой. Тело оно на то и тело, как говорили близнецы, чтоб чувствовать, а не разглядывать. Только у двоих оно чувствовалось по-разному — оба проверяли границы, только Пётр своими невозможными способами, а Андрей ровно так, как мог, а мог он однозначное и природное. Отстранившись, Стаматин спустился к шее, грубовато оттянув голову за копну черных волос. Даниил поддался, позволяя ему оставить, наверное, тысячу укусов и спуститься ниже. А как тот спустился, так Данковский охнул, чувствуя, как тот рукой вдобавок провел ему от ключицы до пупка, тут же начиная расстегивать пуговицу на брюках. Сам от себя уже того не ожидая, Даниил сжался, как по старой памяти, и Андрей тут же остановился. Глянул в глаза, подождал, пока тот что-нибудь скажет, но Данковский молчал. Да и чего тут сказать? Оно ведь само, от рефлекса. — Не надо? — Наконец, архитектор спросил первым, и стало как-то полегче. — Не знаю… — Хорошо. Узнаем. И тут, Андрей лег рядом и притянул за собой Даниила, позволяя тому нависнуть над собой. Улыбался уже не хитро, а как-то тепло и нежно. И, оказавшись в позиции наоборот, Данковский даже рот приоткрыл. А что делать то? Он вдруг даже позабыл, что обычно в таких случаях происходит дальше. Едва ли до этого в целом помнил, голова-то не тем была забита все годы. Порядок нарушился только знакомством с этим удивительным человеком. Древний рептильный мозг как отключился, позабыв даже первичные рефлексы. Потому просто нависал, рассматривал под собой довольного Андрея, а тот как ждал чего-то. — Точно ханжа. — Не выдержав, Стаматин прыснул, но увидел, как Данковский погрустнел, и тут же смягчился. — Ну ладно тебе, у нас всех оно бывает впервые. Расслабься, я не кусаюсь… — И вовсе не впервые! — Ага, ну-ну, убедил. Я к тебе, конечно, нежно, но врешь ты забавно. — И, как бы намекая на то, что должно дальше произойти, мягко взял его руку в свою. Подождал, пока Данковский позволит ей двинуть, и положил ее себе на пах. Тут Даниил уже почувствовал, как уши совсем воспылали. — А может, это я такой особенный, а? Горишь весь. — Может быть. — Даниил сглотнул, как почувствовал, когда под ладонью шевельнулся ствол, но отворачиваться теперь не хотелось. Смотрел и изучал каждую мимическую мышцу на лице Андрея. Наверное, если того препарировать до слоя костей, вместо них окажется каленое железо, а если до слоя мышц, то… — Горишь, как печка. Жарковато стало, извини, я растерялся. Данковский обрадовался, когда вдруг легко нашел отговорку своему ступору, а затем расслабился и осмелел, когда ее приняли. Но, видимо, Стаматин счел то не за оправдание, а за флирт. Так даже лучше. — Извиняю. Я и есть печка. Горны, можно сказать. Одни угли внутри. Осмотрел тело сверху вниз. От лица, раскрасневшегося, вспотевшего и улыбающегося, и ниже к рельефным грудным мышцам, мокрым и вздымающимся от тяжелого дыхания, до живота, что подрагивал в такт телу и движениям Даниила. И тут, как прорвало — внутри что-то так засаднило, что даже в глазах слегка потемнело от того, что это слишком хорошо. Он уже видел Андрея и голым, и во всех позах, и голым во всех позах — были же вместе и в бане при институте, и в подпольном спортзале, куда Данковский так и не начал ходить, и переодевались друг при друге, и пусть тогда он, бывало, и глядел, рассматривал и изучал, но то ощущалось как научный интерес, приправленный соблазном соблазниться. Соблазнился, что уж поделать. Но теперь, когда Данковский рассматривал это тело вот так, зная, как Андрей это воспринимал, наконец заметив всю его красоту, а не простое медицинское «физически сложен крепко», ему стало даже дурно. То ли потому что он, наконец таки, позволил себе рассмотреть его вот так, то ли потому что в принципе увидел тело в таком ключе. Как открыл для себя новый неизведанный мир, в который пусть и было раньше желание зайти и утонуть, да не позволял. Не к лицу это было будущему бакалавру медицины. Может, даже доктору наук. Может, ученому-танатологу. А тут он смотрел на него так, как смотрит человек на человека. Прикрыл глаза, и вдруг лег на Андрея сверху. Тот засмеялся и похлопал его по спине. — Я, конечно, красив, но чтоб в обморок падать… — Без шуток, мне сейчас плохо станет. Это, Андрюша, какая-то утопия… Андрей рассмеялся, подтянул его поближе, вероятно, чтоб наградить поцелуем за такую точную формулировку, как такой же привставший член под брюками Даниила саданул ему по собственному. И впрямь чуть не стало совсем плохо, когда услышал под собой сдавленный и такой прерывистый стон. Он закрыл глаза и вдруг понял для себя формулу. Прорыв предшествует утопии. Сейчас пока что не утопия, они еще даже не прорвались. И Стаматин, сам не ожидавший от себя стона, даже схватился за чужую спину. Тело ниже пояса как онемело, и Данковский даже не сразу ощутил, насколько только что было приятно ему самому. Более приятно сделало то, что приятно было именно Андрею. Он отстранился и посмотрел вниз на лицо архитектора. Тот даже выглядел слегка озадаченным. И пока тот не успел опомниться и снова не поспешил уйти в свой неконтролируемый хаос, Даниил снова двинулся, потираясь о промежность того. Сквозь ткань мятых брюк он чувствовал, как ходит под портками член Андрея, и хотел было закатить глаза, да слишком хорошо было наблюдать за реакцией Стаматина. Он растерянно посмотрел на Данковского, и уж отчего в этих глазах появилась эта самая нежность, смешанная с обожанием и какой-то покорностью… Покорностью? Удивительно. Хотя, наверное, очень логично. Если старший был по жизни служителем, то под черствым хитином защитника и вырывателя хрипов, даже не относительно брата, наверняка прячется именно это покорное нутро. Нельзя служить, не покорившись. Даниил, едва ли ведомый чем-то сознательным, — тем же рептильным мозгом, который почти впервые проснулся и при том не затмился разумом, — склонился и поцеловал его в лоб, то ли успокаивая, то ли нежась, но двигаться не переставал. А Андрею будто и хотелось, наконец, прорваться, перестать стоять уже на границе и полностью нырнуть с головой в омут, но тут же как-то непривычно для себя обмяк и доверился. «Это все тоже структура, ее тоже можно подчинить и свести полностью в систему. Это тоже наука,» — пронеслось в голове эхом функционального сознания, но взгляд Стаматина, его легкое прикосновение к голой спине, и затем сошедшее к ягодицам и прижавшее таз Даниила сильнее к собственному паху, оно отключило все, что мешало моменту. Всё, чем можно подумать и додуматься. Сейчас это было лишним. Никакая это не наука, в утопии нет структуры и системы. Это анти-система, отдельная от какой-либо систематизации. Чтобы войти в прорыв, нужно быть вне структур. Нужно полностью отделить себя от мира. И не член, трущийся об член этому поспособствовал. Взгляд, затягивающий себя как в водоворот, приоткрытый рот, движение руки, отдающее током в нервы, и лёгкий шепот на ухо — вот это способствует. Будто вырабатывает в мозгу свой собственный наркотик. — Давай, сволочь моя нежная, целуй меня прямо в звезды. — И от этих слов обычно гиперактивно-реактивного старшего близнеца, но сейчас покорного и отдающего, захотелось и впрямь улететь куда-то к звездам. Тут науки явно нет, какая-то совсем черная магия. Даниил вдруг понял, как уже об грубую ткань брюк натерлись бедра и как вспотело позади колен. Он отстранился на секунду, стянул с себя лишний элемент одежды и отшвырнул его в сторону, совершенно позабыв даже про подобие порядка. Снова нырнул к Андрею, стянул и с него портки, приподняв того за ягодицы, и со спины вдруг что-то прострелило. Перенапрягся, наверное, разные же весовые категории… и откуда столько силы? Да не важно, откуда, важно, что в тот момент у Стаматина даже глаза загорелись и рот расплылся в улыбке. Этого он ждал, интересно? Да нет, судя по удивлённому лицу совсем не этого, но такое развитие ситуации ему нравилось ничуть не меньше. Может даже, больше. Даниил снова навис сверху и его притянули на бедра. И тут же головка уже совсем не случайно проехалась по стволу Андрея, и тот, с шумом выдохнув и простонав, заключил лицо Даниила в свои руки и поцеловал, двинувшись тазом. А Данковский, едва ли понимая, что делает, ведомый лишь чем-то первородным, обхватил оба члена в руку и, сжав, оттянул вниз. Теперь со звуком выдохнули в рты друг друга уже оба, и вдруг захотелось его разорвать… Нет, прорваться. Вместе, куда-то дальше, прямо к звёздам. Он смочил слюной член и уже было приготовился вставить, как Андрей сам перехватил его и вставил себе, позволив Даниилу опереться и нависнуть. И теперь точно не единой мысли. Ни о том, насколько это утопия, наука, прорыв, Эротика или Танатика, насколько это мечты или реальность, разрушится ли это с приходом Петра, или они уедут на север к юртам и якам. В такие моменты едва ли появлялись мысли о таком, едва ли можно было в принципе задуматься, только ловить восхищенный взгляд в глаза, упиваться им, падать вниз в чужие объятия, наваливаясь телом, грудью чувствуя чужую грудь, скользкую от пота кожу, щекочащие волосы и то, как бешено билось сердце, как оно ударялось в грудную клетку. И уже не разобрать, где чьё. И когда он, надавив, вставил, то, не выдержав, простонал так, что, наверняка, слышно было из коридора. Ну и пускай слышно, разве не было всё равно? Теперь он позволил себе жить в том, как чьи глаза так жадно ловили его взгляд, как ему стонали в унисон, как судорожно хватали ртом губы, как обнимали за шею, как сжимали сильными бедрами его таз, как, подвинувшись телом, Стаматин сам насадился до конца. Это срывало крышу. Срывало крышу? Раньше он бы так не сказал. Так бы сказал Андрей, который, наверняка так и жил, не обремененный ничем, кроме телесности и бурлящей в венах крови. Потому ему и всё было так легко. — Сучий ты сын, Даня, и где ты такой прятался… — шипел тот на ухо в перерывах между охами и толчками. Ругал, но по тону было слышно, как тот едва ли сдерживал мольбу и покорность, стараясь хоть немного вернуть себя в себя. Нечестно, Даниил вот не старался. Он прорвался. — Я ж тебя порву, нахер… после такого, дрянь ты такая, как я тебя облюблю, волю дай… — Андрюш, извини. — И Даниил накрыл ему рот рукой, отчего у самого Андрея невольно вырвался стон. И тут Данковский не выдержал — упал тому лбом в сгиб шеи, лишь бы быть ухом поближе ко рту, лишь бы ближе чувствовать это тяжелое дыхание от каждого толчка, каждый стон и его прерывание. А рукой, которой он накрыл ему рот, чувствовал поцелуи прямо в ладонь и сдавленный шепот. Даже живот разболелся от того, как стало невмоготу, но было слишком хорошо, чтоб эякулировать. Мозгом он давно уже был на седьмом небе, а вот тело то ли отставало, то ли перегоняло. Неясно. Но одно было ясно — Андрей уже успел, и от того материл его из-под ладони, на чем свет стоял. — Пожалуйста, замолчи, а то я сорвусь сейчас, — сдавленно сказал Даниил, приоткрыв тому рот. И как ему ответил Андрей, прерываемый стонами, Даниил почувствовал, что и впрямь вот-вот сорвется. Выпустит наружу весь свой прорыв и заставит второго своего прорваться, даже если тот и боялся. — Откуда ж я знал… что меня, Дань… вот так можно, а? — И выгнулся, когда Данковский обхватил вдруг рукой его член и движениями вытолкнул все оставшееся семя. — Только… оторвись, сука, и я… убью тебя, нахер… навахой… Кишки наружу выпущу, нежная ты сволочь моя… Даниил отстранился и помог ему перевернуться на живот, утыкая того лицом в подушку. Старался не смотреть вниз, зная, что то, как выглядел в рассветных лучах прогиб поясницы, как выглядели обхватившие его член ягодицы, как плотно прилегали бедра к его собственным — от этого он, наверняка, и вовсе озвереет. Потому припал к тому всем телом, утыкаясь в мокрый загривок, носом водя по волосам на затылке, и с силой задвигался, чувствуя, что закончит только в том случае, если не увидит лица Андрея. Оно было слишком невыносимо. Оно было до такой боли любимо, несколько лет любимо, и за одну ночь до скручивания в ребрах стало так близко, что невозможно закончить. Это будет утопия. Пока возможен только прорыв. Видел, как Стаматин хватался за смятые простыни, как пытался вскочить, но тут же падал сам обратно, и стоны, заглушаемые подушкой, только больше скручивали и тянули в паху. Данковский схватил его за запястье, спустился рукой ниже, переплел пальцы и, совершив несколько толчков, наконец закончил. Между ног даже заболело от того, как, по собственным ощущениям, это было долго, хотя отблески от солнца едва ли двинулись на стене вслед за скользящим по небу солнцем. Он припал на того сверху, и только тогда Андрей повернул голову, высвободился и, наконец, сказал внятно и в полный голос: — Я тебя убью, Даня, я тебя разорву. Я не шучу… — Андрей, погоди… — Чего тебе, плохо, что ли? — Тут же Стаматин как переключился, но снизу не двигался. Дышал тяжело, сам едва ли выдерживал повысившееся давление. — Ну оно понятно, перестарался. Давай, сейчас… — Погоди. Давай так немного полежим. И Андрей, кивнув, упал головой на подушку. Даниил не вынимал, сил не было. Только лишь пытался отдышаться и унять бешеное сердцебиение. Вскоре вынуть получилось. Кое-как сполз, лег рядом, и его, конечно же, тут же заключили в объятия, всего огладили, что-то сразу начали нашептывать на ухо, но Даниил не слышал. Уши как пеленой закрыло, сердце своими ударами било в барабанную перепонку, чувствовал, какой болью отдаётся все тело. И как теперь вернуться? Как вот вернуть себе себя? У Андрея как-то сразу вышло, а Даниилу как? И тут Стаматин взял лицо того к себе в ладони, развернул к себе и посмотрел довольно. Стало поспокойнее, но не шибко. Видимо, теперь придётся другому заземлять, а то Данковский был непривыкший к таким прорывам, как-то всего себя отдал. Андрей водил пальцами по щекам, охлаждая горящую кожу, что-то монотонно нашептывал на ухо, и периодически Данковский даже начинал разбирать, что: –… А знаешь, можно же не на север, а на юг. На острова куда-нибудь. Построим себе бунгало около моря, жрать будем одни кокосы и, может, лемуров или летучих мышей каких. Петя подружится с туземцами и построит им какую-нибудь… Башню, наверное. — И от «Башни» у Даниила пробежали мурашки по рукам. — У него наверняка ни букв, ни алфавитов, у туземца-то. Так что твоя лаборатория будет называться Грамматикой. — Уж лучше… лучше Эротика. Искоса глянул на Андрея, а тот кинул нежный взгляд на Даниила в ответ. Прикурил старую папиросу, что пытается отмучиться уже в третий раз, и покивал: — Ты прав, конечно лучше Эротика. Да и Петя жару не любит, на солнце обгорает. Так что лучше к якам… — И, откинувшись на матрас, наощупь дал закурить Даниилу. — А как думаешь, он рад будет, что мы… того? — Тебе виднее. Глаза уже полусонно закрывались, и уже сердце так не колотилось, но пока еще не появилась привычная путаница мыслей, Данковский норовил уснуть. А Стаматин то ли склонял его к тому, приобнимая и поглаживая, то ли не давал того, чуть ли не силком заставляя прикуривать папиросу. — Так говоришь, будто мы один человек. Обижаешь. — Ну, не один, но ты же явно ближе брату, чем я к тебе… Чем я к нему… Чем он…— Данковский нахмурился, и вдруг понял, что мысль впервые не формулируется не из-за попыток найти ее получше, а просто потому что он… как вдруг отупел. — Иди к черту, Андрюш. Нашел кого спрашивать. — А мне кажется, он сначала будет злиться на нас, потом только на меня, а потом всё станет, как прежде. В смысле, с ним. С нами то, Даня, как прежде уже точно ничего не будет. — Прорвались, — кивнул Данковский и почувствовал горечь на языке. Добили таки самокрутку. Затушил пальцами, откинул окурок в сторону и поудобнее устроился на плече старшего близнеца. Уже почти уснул, как опять сквозь сон призраки будущего. Снова тот самый запах, горький, травянистый, спиртной, даже отдаленно уксусовый. Теплый свежий пот тела, размазанная по лицу кровь улыбающегося Андрея, и как обухом по голове — провалился в сон. И по пробуждению побегут мурашки, насколько он выглядел вовсе не сном. Некий подпольный бар. Андрей был старше на десяток лет, все руки сбиты в кровь. На самом Данковском ужасное, просто безвкусное пальто, — и как у него странно изменились вкусы на пижонские спустя время, ненавидел же из-за матери всё вычурное, — совершенно дурная прическа, короче нынешней и удивленное выражение лица, отраженное в разбитом зеркале. Обернулся, и тут дошло — зеркало то разбил Андрей, и осколком, кажется, кого-то прирезал… — Ну, что я тебе говорил? Дай волю крови мне попить, и я тут как тут. — Стаматин-старший ногой отшвырнул осколок куда-то в дальний угол за барную стойку. — Крепок, щегол, выживет. Вот будет знать, как тебя!.. — Это неприемлемо, Андрей. — Сказал Данковский так холодно, и едва ли он был уверен ранее, что станет именно таким. — Что он, с кулаками лез на меня? Хочется крови, так… — Ну ты и стервой стал, Даня. А я-то другое помню… — Андрей уже было хотел хлопнуть по плечу, как вдруг передумал, видимо, увидев злобный взгляд Даниила. Махнул рукой, взял твириновый шот у бара и выпил. — Ай, ну тебя. Тебе наука на мозгах плешь проела. Но ты зыбко стоишь, запомни. У нас нет почвы как таковой… — Понял уже, что у вас там. Я уезжаю завтра. Думал, прощаться, да расхотелось. — Данковский катнул по бару пару монет, хотя к своему стакану так и не притронулся, и уже пошел к лестнице наверх. — Прощай, Андрей. Теперь уж точно не свидимся. И поплёлся в сторону выхода. Ретроспективно перебирал прошлое — «прорыв», как же. Они-то прорвались, а вот Данковского как засосало в совсем беспросветную череду неудач. Танатики больше нет, эпидемия побеждена ценой великого чуда, сам он не приклеенный и не пришитый. Куда теперь? Туда, куда он так не хотел возвращаться. В пустой дом с распроданной мебелью, где в спальне матери, кажется, до сих пор расцарапаны стены от алкогольного угара. Может, и выйдет что. Может, будет работать врачом. Или, чем черт не шутит, пойдёт и доучится, будет преподавателем. Конечно, если Власти с ним не покончат окончательно. Но ясно одно — второго прорыва ему не светит. Никакой ему лаборатории, никакой утопии, все мечты — мрак и фикция. Может, и стоило поверить своему фатализму, и можно было избежать… — Доктор-врач, ты, конечно, тот еще дебил, но если уж не свидимся, то дай нормально с тобой распрощаться. Полюбовно. — Уже на улице у выхода к нему вновь подошел хозяин бара. — Айда на мансарду. Петр сейчас со Стахом, там, мы выяснили, я не помощник, слишком горячо к сердцу принимаю. А вот тебе, может, помогу. Давай, пошли… — Нет, никуда я не пойду. Разве что, на Станцию. — Ага, верю. Давай-давай, а то передумаю. — И, подхватив танатолога под локоть, повел того по Кожевенному прогулочным шагом. Хотелось, конечно, выдернуть руку, но будто уже смысла не было. — Тут тебе, конечно, не яки, но быки да юрты имеются. И чем я не сдержал обещание, а? Так что прекращай строить из себя… — Что ты сказал? Даниил встал, как вкопанный. Полуденное солнце освещало окропленную наглую андреевскую морду как-то вовсе счастливо и оптимистично. Да и улыбался он совсем искренне и беззлобно. Не так, как было все двенадцать дней в Городе, будто бы с уходом эпидемии и Башни вернулся кто-то, кто когда-то показал Даниилу утопию. Одним глазом, подглядев, но показал. Тот вставил в рот папиросу, закурил и, толком не отвечая на вопрос, повел его дальше. — Не поедешь ты никуда, сам ведь не захочешь. Обижаешься, и я тебя не виню. Извини за молодую дурную голову, а? — И, пока в переулке никто не видел, едва приобнял, приблизившись, предательски нежно проводя у уха носом. Тут же вернулся в исходное положение, как ничего не было, а у Даниила уже щёки начали гореть. То ли от происходящего, то ли воспоминаний, и внутри все как-то помолодело, и дух вдруг стал каким-то инфантильным, и лобная доля как отключилась… — Голова у меня и сейчас дурная, да уже старая. Мне нечего больше тебе обещать, мы с тобой в конечной точке, Даня. Вот тебе и решать, оставаться в ней или бросить меня до конца — может, и правда нахер? Но сам знаешь, брат долго без Башни не проживет. А без него я вовсе от тоски издохну. И по нему, и по тебе. А с тобой… авось прорвемся. И от этого слова у Даниила как совсем перекосило. Тут же — опять та картина, которую ну никак не выбросить из головы и за десять лет. Он же в деталях помнил тот вечер и то утро, как всё отпечаталось в памяти кадрами. И что-то ему подсказывало, что его бы ненавидел прошлый он сам, даже со всеми оговорками и оправданиями, даже если и произошло то, чего он сам тогда испугался. Наверное, с годами он всё-таки тоже что-то потерял. Что-то большое, горячее, и оно вроде бы при нем, но сам себе запретил ощущать. Сердце и совесть, наверное. Вроде все еще тут, но редуцировано, но не обидой и горечью от предательства (хотя и это натянуто), а будто собственным желанием… Каким? Не вступать на прежние грабли? Вздор. Страхом не прорваться хотя бы еще раз. Страхом больше никогда никого не полюбить. Вот чтобы не бояться, и вышиб клин клином. Да, видимо, не сработало. Старая память сжирала изнутри. Как дошли до Мансарды, так та вдруг внезапно привиделась общежитием. Вроде, все другое, а чувство то же. Разве что, пространства в три раза больше. И опять без Петра. Андрей зашел, упал на диван и поманил за собой Даниила. — Поговорим с тобой, что ли. Так ведь толком этого и не сделали до сих пор. — И как Даниил сел с запозданием, переваривая в себе то болезненное, но такое приятное взрывоопасное чувство, так Стаматин улыбнулся и осторожно его приобнял, уже не так смело, как в переулке. Вопреки всему, руку Даниил не скинул. Едва ли думал о происходящем, скорее было страшно от того, что внутри он действительно как помолодел. И снова как отупел. А ведь кроме мозга он себе ничего с годами не оставил. — Ну, рассказывай, кто убил моего Даниила? Я, что ли? Или кто, Тельман. Прости, уже понял, что ту сволочь надо было добить. Или Инквизитор? Или Башня наша, чем чёрт не шутит? Или… И Данковский сглотнул. Боялся оборачиваться, смотреть в его до сих пор чертовски честные и дикие глаза, в которых с годами лишь поднакопилось немного тоски и усталости. Андрей никогда не умрёт от старости, заспиртуется прямо так, около тридцати — промелькнуло в голове. А Даниил, если уедет, станет глубоким старцем меньше чем за год. Стало так страшно, что сам не заметил, как прижался ближе. Заметил, как его приобняли крепче. — Нет, это я уже сам. И от этого как током дернуло — проснулся, подскочил, и стало вдруг так холодно и страшно, и как плесень осталась на руках, будто он и правда днем ранее копался во внутренностях зараженного, или проводил сутками без сна и еды, или в Госпитале, или в Омуте, пережив чью-то очень невинную смерть, или в Соборе у Инквизитора, или… — Ну что ты? Приснилось чего? Давай, успокаивайся. — И Андрей, сам заспанный, притянул его к себе. В комнате было уже темно, что тоже напугало — уже вечер. А в Городе, как известно, по ночам орудуют мародеры, и шагу за порог не ступить, чтоб нож не прилетел прямо в горло. Кое-как уняв треск сердцебиения, и кое-как поверил, что не было у него и десятка лишних лет жизни, не ездил он в тот странный город в поиске бессмертия и новой утопии, и не было ничего такого… Вот, сегодня должен был быть зачёт по анатомии, да он не пошел, соблазнившись. А вчера Петра впервые забрали за пьянство. Не в бесчисленный раз, а только в первый. — Война снилась, что ли? Ты не бойся, не отправят тебя никуда пока что. А то и вовсе отчисляйся, нечего тебе среди костоправов делать. Ты для них слишком гладкий. Лучше к нам с Петей в зодческий, у тебя мышление пространственное, да и математика с геометрией эвона как хороши… И болтовня Андрея вдруг стала вовсе не болтовнёй. Вдруг все его слова приобрели форму и структуру, и были вовсе не сказки о будущем, а чем-то вполне осуществимым. И лишь бы избежать худшего, лишь бы их никогда не занесло в поистине кошмарный Город — не только Даниила, но и их самих, — Данковский, как унял сердцебиение и комок в горле, ответил: — Пойду. — А? — И Андрей, как не веря, обернулся. — Что, правда? Ну даешь, перегрелся… — Нет, правда, пойду. — и Данковскому вдруг стало так счастливо, и как почувствовал, что что-то в его судьбе изменилось. — Завтра заберу документы, Андрюш. Прямо завтра. Видел, как Стаматин выпутался из объятий, но далеко не отполз. Перевернулся, нахмурившись, поглядел на Даниила, потрогал лоб рукой. Видно, что беспокоился, что уже что-то понял для себя, и это «что-то» его как совсем расстроило. А Данковскому стало совсем плохо. Это мрачное, прогнившее будущее так разъело изнутри, так замотало приходить образами, снами, да даже воспоминаниями, что захотелось вдруг сделать всё, лишь бы оно не случилось. Пожертвовать всем, чтоб остаться в этой точке. Ему показалось, что сейчас они ближе всего к утопии, и вряд ли прорвутся сильнее когда-либо. Потому нужно заспиртоваться. Если его прошлый фатализм оправдан, то всё равно всё придёт в одну точку, но так он будет знать, что попытался всеми силами исправить. А если даже не попытается, вина и совесть сожрут изнутри ещё сильнее. Так было больно и тяжело. И поимев, он вдруг понял, что ему и правда есть что терять. — Ну ты и рубить с плеча, а ещё говоришь, что я такой. — Беспокойство быстро стихло в голосе Андрея и появилась теплота. Стало легче. — А давай. Что тебе, на роду медиком быть написано? Только вот, Танатика там твоя, Эротика, да как ее… — Дело не в ней, это я уже понял. Через медицину смерть не победить, но это я тебе уже вместе с Петром расскажу. — Он вдруг встал, засобирался и, поймав недоуменный взгляд Стаматина, кивнул ему в сторону двери. — Давай тоже. Поехали дом продавать, пока покупатель на примете есть. Буду с вами жить, как ты хотел. Авось, всё придёт к лучшему. И Андрей ещё посидел, дико улыбаясь и смотря в одну точку, примерно с минуту, а затем как был полуголый, так и вышел, едва ли можно было заставить сверху накинуть пальто. Даниил предпочёл не думать, чему он там внутри себя улыбался, самому было страшно от себя. Может, пожалеет, но значительно позже. В планах было вовсе уехать, но куда, пока не решил — север или юг, везде же одинаково. Если братья будут рядом, то будет одинаково очень точно. Лишь бы не расставаться. Гения ему хватит, чтоб и недоучкой сделать Танатику, Эротику, Грамматику — как получится. Из будущих воспоминаний — будет один доктор-недоучка, совершивший чудо и прорыв, а Данковский чем хуже? Только тем, что состарился ещё по молодости. В этот раз он себе не позволит. Победить смерть можно только вместе с судьбой, а побеждать ее медициной, значит, пытаться бороться с течением реки сломанным веслом. Нужно всё-таки идти по берегу… — Это всё какая-то утопия, Дань, — сказал Андрей спустя пару дней, когда с денег от продажи дома Даниил снял им мансарду на троих. Почти такая же, как во сне (или же в будущем), даже специально подыскал на отшибе Столицы, но здесь уже не будет петрушиного алкоголя и миазмов вины непрожитых совместно десяти лет. Андрей, как увидел, только тогда поверил, а до того ходил как пьяный. И документы из института забрали, и дом продали, а поверил тот только сейчас. — Что ж ты делаешь, сверхчеловек, а? Скажи еще, что от Танатики своей отказался, я совсем не поверю. — Эротика, Андрюш, вместо нее. Но это мы с тобой как-нибудь потом, до нее еще бы прорваться, — сказал Даниил, с довольством осмотрев полупустую поистине огромную комнату. Затем обернулся к Стаматину, сократил дистанцию и с улыбкой прислонился к его губам. — Только обещай мне, что в этот раз будет лучше. В этот раз ничего не умрёт, и никто не умрет. Я, знаешь, как без году неделя борец со смертью, эту смерть заведомо не люблю. Если вырваться из реки и пойти по берегу, не придется бороться с течением… И молчание Андрея в ответ он списал на тот же шок, с которым тот не верил в происходящее несколько дней после «прорыва». И снова, спустя десяток лет, уже на другой мансарде, Стаматин-старший ему расскажет, как тогда ему стало вдруг горько от травянисто-уксусного запаха, как заведомо увидел какую-то старческую тоску в молодых двадцатилетних глазах и как, самое главное, вдруг отчего-то не поверил ни в какую Эротику. Не смог пообещать, но и отрицать было больно — такая ведь надежда была в этих глазах, что ломать страшно, как в кулаке раздавить цыпленка. Однако, раздавил уже ведь. И всё равно пришли к тому, от чего Данковский так пытался убежать. Может, сделал не достаточно, и чтоб избежать Города, нужно было совершить что-то по-настоящему грандиозное. А может, в своём фатализме с самого начала был прав, и судьбу не изменишь. Такой прорыв был тогда в глазах Даниила, такая нежность и молодость, такой неугомонный вектор вверх, такая надежда, такая утопия. Так было страшно все это сломать, просто посмотрев правде в глаза. Вот он и не посмотрел — согласился, хоть и было дурно, и, наверное, в этом была его главная вина. Но в последнем он не признался, это Даниил почувствовал в том разговоре на двенадцатый просто так, между строк. И, уже в Городе, как ударили по Башне в первый раз, Данковский почувствовал, как рука Стаматина крепче сжалась на его плече. Хотел вырваться, но: — Постой, — сказал вдруг архитектор в прошлом, и повисла давящая пауза. Уже было вскочил, да обернулся. Старший близнец (или, возможно, уже один единственный) с горечью склонил голову и жмурился каждый раз, когда земля содрогалась от ударов снарядов по Площади Мост. На Данковского не глядел, куда-то сквозь, и такой полный скорби взгляд он уже видел единожды, но сейчас, наверное, было тяжелее. В перерыве между падением осколков с Башни, тот сказал: — Останься. — Андрей, после такого я теперь точно не останусь… — Пожалуйста, — сдавленно сказал и посмотрел на Даниила. Лицо было безучастным и без единой эмоции, но дрогнувший голос выдавал истину. — Я не смогу один… больше, наверное, никогда. Я слишком поздно действительно выбрал тебя, не смог уберечь, и видишь, чем закончилось. Дай мне пообещать снова. Я теперь костьми лягу, но!.. Да к черту, если уж брата потерял, то это мое последнее обещание тебе, и я!.. Снова задрожали стены и издалека послышалось, как прилетело, наверняка, прямо в сердце Многогранника. У Андрея прервался голос, и больше он сказать ничего не смог. Может и правда, самое худшее уже позади. Свершилось всё, что только могло свершиться. Хуже только смерть, и с этим Даниил уже попробует разобраться сам, пускай и Танатики уже не существует. Дело ведь правда не в медицине. Чтоб повернуть течение реки вспять, нужно проникнуть в глубину и сломать законы физики. Вектор был неправильный, нужно и правда было вглубь, а не вверх. Нужна была не высокая башня, а глубокая яма, но ту уже совершил Бурах. Данковскому останется только докопаться, но уже не в земле, а в чьей-нибудь душе. Андрей, не услышав ответа, как отчаялся. Оперся локтями на колени, склонил голову, явно скрывая нечто, что делал только единожды. Но затем замер, вздохнув — Даниил подошел к нему, огладил по волосам, механически их причесывая пальцами назад, и прижал того за виски к себе, обнимая. Прошелся рукой по сильной спине, чувствуя, как та дрожала, скрывая страх, боль, и другие невозможные эмоции под толстым хитином защитника и служителя. — Давно пора, Андрюш, а то я успел постареть без тебя. Иди сюда, — сказал Данковский и, присев рядом, положил его голову к себе на плечо. Так и сидели достаточно долго. Не зная, как еще успокоить, Даниил начал рассказывать что-то вроде того, что слышал сам ранее. — Всё с Петром будет хорошо, Стах умеет вправлять людям головы. Наставил ему, наверняка, транквилизаторов, повязал и оставил приходить в себя. Такой уж тут аналог дурного дома. Бурах наварит панацеи на весь Город, а вам с братом останется город строить на той стороне реки. Каины вам благоволят, прорветесь. Может, я снова сделаю лабораторию, с вас возьму долг. Будет наш общий проект. Наверное, Эротика. Теперь уже точно она. И пока Каины благоволят нам троим, можем заниматься тут невозможными вещами. Строить утопию, ну или хотя бы наш путь к ней. Он может быть вполне бесконечен… А Стаматин, видимо, заслушался. Совсем расслабился на чужом плече, приобняв. И как Данковский в своём рассказе дошёл до утопии, то почувстовал, как архитектор вздрогнул, а затем медленно и размеренно задышал. Уснул, значит. С годами почти ничего не меняется, только декорации. Да, наверное только декорации и поменялись. В остальном всё точно так же. Потерянный Андрей, Даниил, снова не знающий, куда бы дел себя, если бы бросил братьев, и Петр — отстуствующий, но тогда отчего его так много? А может, всё неправда. Прорыв бывает втроем. И они через десяток лет и правда сошлись в одну точку, и правда север, и правда юрты, и правда прорыв. Наверное, всё так, как оно и должно было быть. Может, такая судьба лучшая из лучших, а не худшая. Может, Андрей сдержал обещание. По крайней мере, он обнимал во сне так же крепко, как и тогда, на втором курсе. Данковский закрыл глаза и тоже погрузился в сон. Прорвались.