Часть 16
9 марта 2026 г., 16:32
Голова раскалывается так, будто внутри черепа поселился злой дух и долбит молотком по вискам изнутри. К горлу подкатывает тошнота — волнами, одна за другой, — но желудок пуст, и блевать просто нечем. От этого только хуже. Пустота внутри сжимается в спазмах, выкручивает внутренности, требует хоть чего-то, но мысль даже о воде вызывает новый приступ.
Он с трудом поднимается, цепляясь за стену, и выползает на кухню.
Мама уже там — встречает его встревоженным взглядом и сразу начинает пичкать таблетками. Активированный уголь. Аспирин. Вода — маленькими глотками, чтобы не вырвало обратно.
— Нужно поесть, Хо-я, — голос у неё мягкий, но настойчивый. — Хотя бы немного. Супчик есть, куриный, лёгкий.
Он кивает. Садится за стол. Смотрит в тарелку с прозрачным бульоном, и внутри всё переворачивается. Пара ложек. Всего пара. Он заставляет себя проглотить, чувствуя, как каждый глоток проходит по пищеводу болезненным спазмом.
А потом снова накатывает.
Он едва успевает добежать до туалета.
После того как пустой желудок выворачивает наружу остатки супа и горечи, Минхо сидит на холодном полу, прижимаясь щекой к унитазу, и просто хочет одного: отключить голову от этого внутреннего набата. Чтобы перестало стучать в висках. Чтобы перестало тошнить. Чтобы перестало быть.
— Так, я знаю, что точно поможет, — говорит отец ближе к вечеру, заглядывая в комнату, где Минхо лежит пластом, не в силах пошевелиться.
Папа уходит в магазин и возвращается с двумя бутылочками пива.
Минхо смотрит на них с ужасом. Пиво наливают в кружку с синим ободком — присыпают сверху солью и протягивают ему.
Он не верит своим глазам. Смотрит на эту кружку так, будто в ней яд. Потому что для него сейчас это и есть яд. Мысль об алкоголе вызывает такую же тошноту, как мысль о еде. Даже хуже.
— Вы уверены, что это поможет? — голос хриплый, срывается.
Родители переглядываются. В их взглядах — уверенность. Они знают, что делают. Или думают, что знают.
Минхо кривится, подносит кружку к губам и делает маленький глоток.
Пиво тёплое. Солёное. Гадость редкостная.
Он уже готов бежать обратно в туалет, но тошнота вдруг... отступает. Не сразу, медленно, но с каждым следующим глотком — а он делает их через силу, через «не могу» — становится легче. Проходит этот противный спазм в желудке. Перестаёт подкатывать ком к горлу.
Пусть пиво всё ещё странное на вкус, оно перестаёт быть отвратным. Почти.
Он выпивает всю кружку до дна.
Следом наливают вторую.
И после неё даже голова проходит. Мистика. Минхо сидит на кухне, слушая лекцию отца о влиянии алкоголя на организм — «похмелье, Хо, это интоксикация, а пиво с солью восстанавливает электролитный баланс, понял?» — и понимает, что ему действительно лучше. Физически лучше. Голова почти не болит. Тошнота ушла. Впервые за весь день.
Внизу хлопает подъездная дверь.
Минхо вздрагивает всем телом. Пальцы сами сжимаются на пустой кружке — так, что костяшки белеют.
Он уже знает.
Не проходит и минуты — три чётких, ровных удара в дверь.
Раз. Два. Три.
Сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеный галоп. Руки начинают мелко подрагивать. Он смотрит на отца, и в его взгляде, наверное, столько всего, что папа замирает.
— Папа, это Черён.
Голос звучит глухо. Он не знает, что именно видит сейчас отец в его лице — страх? Панику? Мольбу? — но тот кидает быстрый взгляд на дверь, потом снова на него.
— Я могу выйти и поговорить с ней.
Это было бы так легко. Папа вышел бы, сказал пару слов, и она бы ушла. На совсем. Всё решилось бы само собой, без его участия. Без необходимости смотреть ей в глаза. Без необходимости снова чувствовать.
Но звучит это предложение... неправильно.
— Нет, пап. — Минхо закусывает губу, почти до крови, до боли. Три ровных стука повторяются — она не уходит. Ждёт. — Я поговорю с ней сам. Но не сегодня. — Он сглатывает, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто скажи, что я сплю.
Отец смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. Минхо не выдерживает — отводит глаза, утыкается в кружку, в свои руки, в столешницу. Куда угодно, лишь бы не видеть этого отцовского понимания.
Папа встаёт и идёт к двери.
Минхо слышит, как открывается замок. Как скрипит дверь. Как отец говорит что-то негромко — слов не разобрать, только интонации: спокойные, ровные, взрослые.
И голос Черён. Испуганный. Почти детский.
— А... ну хорошо. Передайте ему... ничего. Просто передайте, что я приходила.
Дверь закрывается. Шаги отца обратно на кухню.
— Ушла, — коротко говорит он, садясь на место. И больше они эту тему не затрагивают. Ни единым словом. Ни намёком.
Минхо выдыхает. Медленно, осторожно, будто боится, что воздух причинит боль. Чуть расслабляет пальцы, разжимает хватку на кружке.
В груди всё ещё колотится, но уже тише. Спокойнее.
Она ушла. Хотя бы сегодня.
Отец молчит минуту, допивает свой чай, а потом, будто между прочим, заводит другой разговор:
— Слушай, Хо. Я тут подумал насчёт прав.
Минхо поднимает глаза.
— Те документы ещё год действительны. А ты уже сдал билеты и "полигон". Тебе только город остался. — Папа говорит непринуждённо, будто обсуждает погоду. — Можно пересдать. Нужно будет только за бензин заплатить да часы накатать. Тысяч четыре примерно.
Минхо молчит, переваривая.
— В городе, наверное, придётся сдавать. Не у нас. — Отец пожимает плечами. — Движение там посложнее, но ты справишься. Если хочешь попробовать, конечно.
Хочет ли он?
Минхо вспоминает, как в прошлый раз провалил экзамен. Как отвлёкся, как мысли разбежались, как инструктор кричал «остановите машину». Как он вышел на ватных ногах, сжимая в руках пустой документ.
Страшно. Очень страшно.
Но ещё страшнее — сидеть на месте. Ничего не делать. Ждать, пока жизнь сама решит за него.
— Да, — говорит он. Голос всё ещё хриплый, но в нём появляется что-то новое. Что-то похожее на решимость. — Я хочу попробовать.
Отец кивает. Улыбается уголками губ. Поднимается, треплет его по волосам — по-отечески, привычно, как в детстве.
— Вот и хорошо. Завтра.
Минхо остаётся сидеть на кухне один. Кружка с синим ободком стоит перед ним пустая. За окном вечереет. Где-то за стеной Чонин гулит, мама ему подпевает.
Обычный вечер. Обычная жизнь.
Только внутри всё ещё эхом отдаются три удара в дверь. И её голос: «Просто передайте, что я приходила».
Он зажмуривается и прогоняет эти мысли прочь.
Завтра будет новый день.
***
Он пробует. Новый учитель попадается весёлый — парень чуть старше его самого, с вечно растрёпанными волосами и заразительным смехом. Он постоянно шутит, громко ржёт над другими водителями, которые делают ошибки на дороге, рассказывает истории с работы — одна другой нелепее. И позволяет ездить не только по специализированным маршрутам, а везде, где интересно. — Чего как старики по одним и тем же дорогам кататься? — говорит он, когда Минхо робко замечает, что в прошлый раз инструктор такого не разрешал. — Ты для жизни учишься, а не для экзамена. Захочет гаишник проверить — он тебя не по шаблону погонит, а куда сам придумает. Так что давай, жми! И Минхо жмёт. В прямом и переносном смысле. Две недели пролетают как один день. Он почти не думает о Черён — только ночами, когда голова касается подушки и в тишине всплывают забытые образы. Но днём он занят. Дышит. Живёт. В день экзамена он чувствует уверенность. Не ту, показную, за которой прячется страх, а настоящую, спокойную. Он знает, что умеет. Он знает, что справится. Одна проблема. Принимает экзамен тот же полицейский, что и в первый раз. Минхо узнаёт его сразу, как только садится в машину. Тот самый. С тем же непроницаемым лицом, с теми же цепкими глазами, которые, кажется, видят каждую твою мысль. Полицейский тоже узнаёт его. Смотрит внимательно — слишком внимательно. Задаёт вопросы по теории, по правилам, по ситуациям, которые в билетах даже не встречались. Минхо отвечает. Спокойно, чётко, без запинки. Учитель на заднем сиденье удивлённо приподнимает бровь, но молчит. — Трогайтесь, — наконец говорит полицейский. Минхо ведёт машину. Сосредоточенно, аккуратно, следя за каждым знаком, за каждой разметкой. Дорога идёт по городу — настоящему, живому, с другими машинами, пешеходами, светофорами. — Можете остановиться, — внезапно говорит полицейский. Минхо смотрит по сторонам. Крутой поворот. Обочины нет — только отбойник и пустота. Останавливаться здесь нельзя. Это же очевидно. Он чуть сильнее сжимает руль, чувствуя, как под ладонями выступает пот. Едет дальше. Панически ищет глазами место, где можно прижаться к обочине безопасно, по правилам. Метров через четыреста появляется карман. Он останавливается. Ровно, аккуратно, включив поворотник. Внутри всё оборвалось. Он уже мысленно прощается с четырьмя тысячами вон, которые отец заплатил за эти две недели. Снова провалил. Снова не угадал, что от него хотят. — Почему вы остановились здесь? — голос полицейского ровный, без эмоций. — Я ведь попросил намного раньше. Минхо сглатывает. Говорит, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Там было нельзя останавливаться. Поворот. Правила запрещают остановку в зоне ограниченной видимости. Тишина в машине, кажется, длится вечность. Потом полицейский протягивает руку и забирает у него документы. Минхо зажмуривается на секунду. Всё. Конец. — Поздравляю вас, Ли Минхо. Он распахивает глаза. Полицейский протягивает ему обратно документы — с заветной подписью. И на его лице... неужели улыбка? — На этот раз я в вас уверен. Минхо не верит. Смотрит на подпись, на печать, на буквы, которые складываются в слова «сдал», «разрешено», «водительское удостоверение». Рядом громко, заливисто ржёт его учитель, хлопая себя по коленям: — А я говорил! Я же говорил! Молодец, пацан! Полицейский — тот самый, казавшийся непробиваемым, — хлопает его по плечу. Коротко, по-мужски, без лишних сантиментов. И в этом жесте столько одобрения, что у Минхо защипывает в глазах. — Спасибо, — выдавливает он. Голос сел совсем. Он выходит из машины на ватных ногах. На этот раз — от счастья. Сжимает в руках документ, тот самый, который в прошлый раз ушёл пустым. Теперь там есть всё. Учитель выскакивает следом, всё ещё смеясь, и хлопает его по спине — чуть сильнее, чем стоило бы, но Минхо даже не чувствует боли. Только эйфорию. — Слышал, что он сказал? «В этот раз я в вас уверен»! А в прошлый раз ты что, лажу какую-то гнал? Минхо качает головой, улыбаясь — впервые за долгое время по-настоящему, широко, до слёз. — Просто... другой был. — Ну, теперь ты другой, — учитель подмигивает. — Права получишь — приходи, если что, покататься. Бесплатно. Для хороших учеников у меня всегда есть скидка. Они прощаются. Минхо идёт по улице, сжимая в руках документ, и не чувствует под собой ног. Он сдал. Он смог. Где-то в груди разливается тепло — такое забытое, почти незнакомое. Гордость. За себя. Впервые за долгое время. Он достаёт телефон. Хочется написать кому-то. Поделиться. Рассказать. И первое имя, которое всплывает в голове — Черён. Он замирает посреди тротуара, глядя на экран. Нет. Не сейчас. Может, никогда. Он убирает телефон в карман и идёт дальше. Он спешит к дому. К родителям, которые обрадуются. К Чонину, который ещё не понимает, что такое водительские права. К жизни, которая потихоньку налаживается. Пусть не идеально. Пусть с болью внутри, с синяками на теле и шрамами на запястьях. Но налаживается. Он сдал. И это только начало.***
Он настолько воодушевлён, что пишет об этом всем. Кроме неё. Хван присылает голосовое — на фоне слышно, как он прыгает, чем-то гремит и пищит про то, что теперь они могут кататься, «Мин, ты понял, да? Мы теперь можем кататься! Куда захотим!». Его радость заразительна даже через динамик телефона. Банчан отвечает лаконично: «Поздравляю, Минхо. Ты молодец». Но в этой краткости чувствуется искренность. Он всегда такой — не тратит слов впустую, но каждое из них весит тонну. Больше всех, конечно, радуются родители. Мама всплескивает руками и тут же начинает придумывать, куда они поедут впервые все вместе. Папа довольно хлопает по плечу и говорит, что гордится. А дедушка — мамин отец — как обычно, берёт ситуацию в свои руки. Он обзванивает всех многочисленных родственников, сообщая о «знаменательном событии». Ещё бы — Минхо самый старший внук, от него столько ожиданий. Кузены и кузины присылают поздравления в мессенджеры, тёти и дяди звонят по телефону. Минхо чувствует себя почти звездой. Он настолько воодушевлён этим днём, этим солнцем, этим ощущением победы, что когда вечером раздаются три знакомых стука в дверь, реагирует не как обычно — не страхом, не желанием спрятаться, а решительностью. — Пап, я сегодня сам. Отец смотрит на него с удивлением, потом с облегчением кивает. Две недели. Каждый вечер, ровно в восемь, как часы, приходила Черён. И каждые вечер отец открывал дверь и говорил: «Минхо спит». Или «Минхо занят». Или «Его нет дома». Каждый раз находил новую причину, новую отговорку. И каждый раз Минхо сидел в своей комнате, сжимая кулаки, и слушал, как затихают её шаги. Сегодня всё будет по-другому. Он открывает дверь, выскальзывая в подъезд. Свет, как назло, выключен — лампочка так и не горит. Но лето, ещё светло. Солнце только начинает садиться, и сквозь пыльное окно на лестничной клетке пробиваются оранжевые лучи. Он воодушевлён. Ему кажется, сейчас всё получится. Он поговорит с ней спокойно, по-взрослому, объяснит, что так больше нельзя. И, возможно, они смогут разойтись мирно. Черён стоит на своём обычном месте — в трёх шагах от двери. Руки в карманах куртки. Взгляд — неприятный, колючий, прожигающий насквозь. Минхо под этим взглядом будто съёживается. Вся его уверенность, вся эйфория от сданного экзамена — всё утекает сквозь пальцы, оставляя только пустоту и знакомый холод под рёбрами. — Чё, не спишь сегодня? Голос у неё ядовитый, каждое слово будто обжигает. Она выделяет интонацией, растягивает гласные, вкладывая в них весь свой яд. Он понимает: она знает. Знает, что он не спал все эти две недели. Что прятался. Что врал. Но по сути — лгал не он. Это отец открывал дверь. Это отец придумывал отговорки. Он просто... позволял. — Да, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал легко. Почти весело. Хотя внутри всё дрожит. — Сегодня не сплю. — Ну, ясно. Она снова плюётся словами. И это неприятно. Обидно почему-то. Будто это он во всём виноват. Будто это он предал. — Я, блядь, к тебе каждый день прихожу! — голос её взлетает, срывается на визг. — А ты спишь! Или болеешь! Или ещё чем хуй знает занимаешься?! Минхо ошарашенно моргает. От неё пахнет — он только сейчас замечает. Алкоголь. Дешёвый, резкий, перегарный. Она пьяна. Это плохо. — Какого хуя, Мин?! — она не кричит, но говорит так, что каждое слово врезается в него, как пощёчина. — Я ебашу к тебе как к принцессе, а ты, сука, даже не выходишь! Он теряется. Совершенно. Смотрит на неё и не узнаёт. Где та девочка с качелей? Где та, что дарила бумажные розы? Перед ним стоит кто-то чужой. Злой. Отчаянный. Мстительный. Она говорит. Много. Без остановки. Припоминает кафе. Репетиции. Выпускной. — Мне рассказывали, как тебя там размазало, — губы её кривятся в усмешке. — Ну и скажи, стоило оно того? Опозорился на глазах у всех. Слова летят в него, как камни. А он стоит и слушает. И странное дело — внутри, под этим градом, начинает проступать что-то твёрдое. Стержень, о существовании которого он и не подозревал. — Не ори. Голос звучит холодно. Спокойно. Он даже улыбается — той самой улыбкой, которая всегда спасала. Но сейчас в ней нет фальши. Сейчас это оружие. Черён затыкается. Смотрит на него непонимающе, будто впервые видит. — Я сейчас возьму куртку, и мы пойдём прогуляемся. Он уверен в себе. Абсолютно. И чувствует странное — мир вокруг будто расплывается, сужается до одной точки. Эмоций больше нет. Только холодная, кристальная ясность. Он быстро, даже не закрыв за собой дверь, заходит в квартиру, хватает лёгкую ветровку с вешалки и выходит обратно. Черён стоит там же, моргает, всё ещё не понимая, что происходит. — Пошли. Он идёт впереди. Чувствует спиной её неуверенность, её колебания. Но она идёт. За ним. Как всегда. В таком напряжённом молчании они доходят до конца пристани. Уже стемнело. Озеро — тёмное, почти чёрное, неспокойное. Ветер бьёт по воде, поднимая волны, а те, в свою очередь, с грохотом разбиваются о бетон пристани. Брызги долетают до лица — холодные, солёные. Буря. Минхо почти отпускает контроль, почти позволяет себе просто быть, но вдруг понимает, где они остановились. То самое место. Где когда-то, давно, в голову пришла страшная мысль — толкнуть её в воду. Он больше не может так. Его несёт. — Давай, говори, что хотела. Здесь. Он резко оборачивается. Черён вздрагивает. Выглядит испуганно — но только секунду. Пьяный взгляд становится твёрже, злее. И она кричит. Перекрикивая шум волн, перекрикивая ветер, перекрикивая всё на свете. Обвиняет. Во всём. В каждом своём несчастье, в каждой своей слезе, в каждом дне, который прожила не так, как мечтала. Минхо пытается слушать. Честно пытается. Но странное, неведомое доселе состояние не даёт вслушиваться. Он видит только её — разъярённую, пьяную, кричащую. Она почти плачет, когда в очередной раз посылает его матом. Он даже не слышит, за что. Слова сливаются в один белый шум. Точка кипения подходит к самому горлышку. И вдруг — видение. Такое яркое, такое реальное, что на секунду он верит: это происходит на самом деле. Он видит, как хватает её за разлетающиеся на ветру волосы. Как замахивается. Как бьёт — кулаком, со всей силы, в это заплаканное, искажённое ненавистью лицо. Как её лицо окрашивается красным. Как она падает. Он одёргивает себя. Делает шаг назад. Потом ещё один. Осознание приходит как удар под дых: он никогда этого не сделает. Никогда не станет таким, как она. Таким, как тот монстр, который сейчас стоит перед ним и орёт, захлёбываясь собственной злостью. И его отпускает. Резко. Безнадёжно. Окончательно. Он просто выдыхает: — Мы расстаёмся. Она слышит. Замирает на секунду. А потом снова кричит — что-то, чего он уже не разбирает. Плачет уже в голос, навзрыд, размазывая слёзы по щекам. Он не запомнит ни одного её слова. Ни единого. Только то, как она разворачивается и уходит. Её волосы развеваются на ветру, тёмные на фоне такого же тёмного неба. Её фигура становится всё меньше, всё расплывчатее, пока совсем не исчезает в темноте. А он оседает. Сначала на колени — бетон холодный, жёсткий, врезается в кости. Потом и вовсе раскидывается звёздочкой, падает на спину, раскинув руки в стороны. Смотрит в небо. Там ни звёзд, ни луны — только тучи, гонимые ветром. Он не плачет. И это почему-то единственное, что его по-настоящему задевает. Не плачет. Не чувствует ничего. Внутри пустота — абсолютная, космическая. Он не понимает, что это значит. Хорошо это или плохо. Жить так можно или нельзя. Рука сама тянется к запястью. Пальцы находят старые шрамы, свежие ранки, нажимают — и ничего. Пусто. Боль не приходит. Он начинает скрести костяшками по бетону. Медленно, потом быстрее. Кожа сдирается, становится мокро и липко — но он почти не чувствует. Слишком слабо. Тогда он сжимает правую руку в кулак и со всей силы бьёт по бетону. Раз. Боль приходит — обжигающая, яркая, долгожданная. Она взрывается в костяшках, простреливает всю руку до плеча, добирается до груди. Два. Слёзы наворачиваются на глаза — наконец-то, наконец-то! — обжигают, текут по вискам в волосы, теряются в бетоне под головой. Три. Кулак превращается в месиво — кровь, содранная кожа, что-то ещё, чего он не видит и не хочет видеть. Боль заполняет его целиком. Вытесняет пустоту. Даёт право дышать. Он лежит на холодной пристани, под тёмным небом, слушая, как волны разбиваются о бетон, и плачет. Плачет навзрыд, как ребёнок, как никогда не позволял себе раньше. Плачет по ней. По ним. По себе. По всему, что могло бы быть, но не случилось. Ветер треплет волосы. Волны грохочут где-то рядом. А он просто лежит и позволяет себе чувствовать эту боль — единственную честную вещь в этом мире. Сколько времени проходит. Он не знает. Потом медленно, через силу, через адскую боль в разбитой руке, поднимается. Садится. Смотрит на свою правую руку — костяшки превратились в кровавое месиво, кожа висит лоскутами, в ранах блестят мелкие камешки. Он зажимает её левой ладонью и идёт домой. Не оглядываясь. Ни на пристань. Ни на прошлое. Ни на неё. Впереди только темнота и дорога. Но это его дорога. Теперь — только его.
