Человеку нужен человек

      Весной оттаивает не только природа.

      — И как её имя?       Радостный голос по ту сторону трубки не переставал вещать, рассказывая и рассказывая. Так же как обычно. Так же как всегда.       Если не брать во внимание, что прошло уже больше года с тех пор, как они так разговаривали. Так будто скучали. Не могли насытиться.       Всё как всегда: он терпеливо слушал, изредка вставляя реплики, шутки. И, если закрыть глаза, можно почувствовать, поверить в то, что не было всех этих дней отчуждения, расстояния, расставания.       Голос такой же. В нём привычная торопливость, живость, насмешливое раздражение. Улыбку не просто слышно — её видно.       В первые минуты звонка улыбка, как и смех, была неловкой, чуть пугливой, выжидающей — будто оба боялись, что другой повесит трубку первым.       Он и сам растерялся, даже не сразу ответив на звонок. Потому что забыл, что переименовал, и, наверное, хорошо — потому что давно забытая паника накатила далеко не сразу. Сначала её даже не было.       Просто номер. Просто имя.       Разговаривать ни с кем не хотелось.       Но звонок повторился, и до мозга запоздало дошло, кто ему звонит.       По давно забытой привычке он сразу же ответил.       Первая мысль о том, что что-то случилось, уже быстро отращивала корни.       В трубке тишина и сброс.       Он недоумённо сел, уставившись в телефон. Тревога росла, корнями перекрывая дыхательные пути.       И вновь звонок.       Его чуть испуганное «Алло» прозвучало в тишине комнаты.       На той стороне вдох, как перед нырком:       — Привет, — тихое, чуть насмешливое, будто уверенное, но он слышит, как оно трещит сомнениями.       Сердце сделало кульбит. Остановилось. И забилось с новой силой.       Он и не думал, что оно ещё умеет так биться.       — Привет, — он пытается звучать отстранённо, будто это обычный ежедневный разговор, но всё равно слышит эту предательскую нотку надежды в голосе. Корни тревоги никуда не делись, они не растут дальше, но всё ещё перекрывают дыхание.       Он зажмуривает глаза, пытаясь дышать нормально и не громко, в сторону от телефона.       — Ты не занят? Нужно поговорить, — звучит так по-деловому не привычно.       Минхо уже по одному этому предложению понимает — ничего не случилось, никто не умер, это простой звонок. Он выдыхает чуть громче с неким облегчением. Тревога рассеивается, но корни от неё остаются и начинают давить уже на сердце. Больно.       Больно слышать, говорить, улыбаться в ответ. Но привычная маска улыбки уже захватывает часть лица. Губы дрожат.       — Да, конечно, я не занят.       Так начинается их разговор, точнее — монолог.       Минхо ничего не рассказывает, раздумывая над каждым вопросом наперёд, но он чувствует давно забытую отдачу от человека через звонок.       А он с ужасом понимает, что соскучился по голосу.       Он бы соврал, если бы сказал, что помнит первые полчаса разговора. Возможно, как раз всего полчаса он и запомнил из трёх часов.       Три часа одностороннего монолога.       Через минут сорок он вышел из квартиры, держа телефон возле уха.       Воздуха будто не хватало.       — Чёрт, повесишь? Тут какая-то бабулька прётся, точно по мою душу, — звучит привычный смех.       Минхо на это улыбается шире, наступает в лужу и кивает, но быстро понимает, что через телефон его не видно:       — Да, конечно.       Он мысленно бьёт себя по лбу. Он всё ещё пытается делать вид, что не рад. Мысли и чувства сталкиваются, начинают сражаться, пока он бездумно вслушивается в слащавый и такой наигранный тон через трубку, который объясняет, чем отличается минтай от других рыб и почему магазин выглядит по-другому. «Да, мы расширились». В ответ старческий женский голос звучит невнятно, позже слышно наигранный смех, и через несколько секунд тишины уже в трубу раздаётся уставший, не наигранный голос:       — Задолбали. Эта курица пришла, поспрашивала и ничего не купила. Как же бесят такие покупатели.       Следом он слышит целую тираду про идиотов-людей, которые не знают, чего хотят, смотрят по несколько минут на прилавок. Доносится звук выдыхаемого дыма.       «Всё так же курит», — хмыкает мысленно Минхо, почти ощущая запах никотина и его вкус — хочется тоже.       — Знаешь, я уехать думаю, — звучит снова неуверенно, будто не знает, как правильно сказать и говорить ли вообще.       — Куда?       — В Сеул, — проскальзывает какой-то непривычный смешок, и Минхо хмурится, пытаясь припомнить, что он означает.       — Почему именно Сеул?       — Ну, знаешь… эмм, посмотреть там всё. Возможно, жить останусь.       У него сбивается дыхание. Он резко останавливается, понимая, что зашёл в какие-то малознакомые дворы, но важно не это — важно то, что он вспомнил, что означает этот смешок.       — И давно вы вместе? — он старается звучать отстранённо, не расстроенно, поэтому небольшая порция смеха вырывается из него, сопровождая вопрос, на который он прекрасно знает ответ.       На той стороне тушуются, тоже звучит смех, но нервный, слышно очередную затяжку.       — Где-то год? Это же с магазина… — предложение не заканчивается, но Минхо тут же перебивает, уже явно чувствуя чужое волнение.       — Я знаю, — просто отвечает он, мягко улыбаясь.       Слышен почти благодарственный выдох, сопровождающий очередную затяжку.       Они оба понимают, что в этом простом предложении.       Остальной разговор идёт уже более уверенно, но Минхо не был бы собой, если бы не начал подкалывать, иногда, как бы невзначай, попадая в самую цель.       — Я надеюсь, хоть этот твой партнёр без диагноза?       — Пфф, депрессивное расстройство личности.       Минхо начинает смеяться — громко, на всю улицу, почти истерично. В трубке он слышит такой же весёлый смех.       — Ну что я сделаю, если ко мне липнут подозрительные личности? — весело звучит из телефона с выдыхаемым дымом.       Как же сильно ты волнуешься.       — Ты так коллекцию соберёшь, — беззлобно поддевает вновь Минхо, улыбаясь так, что уже челюсти сводит.       Они разговаривают ещё, иногда прерываемые очередными покупателями.       Минхо почти расслабился, только сейчас понимая, в чём вышел на улицу — спортивный костюм, пусть и с небольшим подкладом, явно не носят при минус восьми. Он разворачивается домой. Пока в телефоне слышится фоновый разговор с очередным покупателем, Минхо оглядывает улицу, гору. Воспоминания, как мотыльки, резко сменяют друг друга у лампочки.       Он улыбается, ему легко — он почти летит по многочисленным лужам, только вот в груди будто что-то ноет — не нужно обращать внимания.       — Ты всё ещё тут? Извини, люди как обычно прутся к закрытию, — снова затяжка.       Минхо кривится, серьёзно раздумывая о покупке сигарет.       — Да, конечно, — отвечает он, слыша шуршание пакетами на фоне.       — Я сейчас приберу здесь немного, тебя на наушники переключу, — пакеты звучат чуть громче. — А потом домой пойдём, — гремит резкое, неловкое молчание.       — Да, я тоже домой уже иду.       Снова благодарственный выдох:       — Отлично.       Они снова говорят. Минхо заходит домой, стараясь как можно быстрее попасть в свою комнату, минуя внимание родителей, но из комнаты выходит Чонин:       — Ты куда ходил? — звучит брат недоумённо, рассматривая странно одетого Минхо. — Это что, мой костюм?       Он выключает на телефоне звук:       — Пропусти, у меня тут звонок, видишь?       Чонин хлопает глазами и дуется, закатывая глаза, почти с поклоном пропускает его, на что Минхо поджимает губы. Он заходит в свою комнату, включая звук на телефоне, и пытается уловить нить монолога по ту сторону, практически впитывая просто звучание голоса.       Стук в дверь сразу же предвещает её открытие, и к нему заглядывает папа:       — Я за иголкой.       Минхо кивает, всё ещё с прижатой трубкой. Дыхание вновь сбивается.       Только бы не спросил. Пожалуйста. Не спрашивай.       — С кем разговариваешь?       Похоже, удача, отвернувшись от него, ещё и прокляла напоследок.       Но он решает ответить честно.       — С Джисоном.       — Оо, — отец заметно удивляется. — Передавай привет. — Он показывает ему иголку, мол: вот, нашёл, и выходит из комнаты, закрывая дверь.       — Это кто был? — тревожность Хана ощущается ярко, перекрывая собственную.       — Отец. Передавал тебе привет.       — Оо, — чуть заторможенно и не менее удивлённо произносит Хан. — Эм… тоже привет передавай. Ему.       На фоне слышно дыхание города: звуки машин, голоса прохожих, звуки рекламных вывесок.       — Ладно, мне, наверное, пора. Надо ещё деньги на карту положить через банкомат, интернет плохо ловит.       — Да, конечно. Был рад тебя услышать, — Минхо тут же жалеет о том, что сказал это вслух.       — Угу, — мычит Хан. — Пока.       — Пока, — улыбка трескается. Он нажимает кнопку выключения звонка первым.       Ощущение странное, будто он застрял в текстурах.       Ему нужна перезагрузка. Нужна новая жизнь.

***

      — Фел, я просто хочу сдохнуть.       Голос звучит глухо, почти безжизненно. Он и сам не ожидал, что скажет это вслух.       — Не преувеличивай, — бурчит рядом Феликс, аккуратно раскладывая тетради и ручки на длинную парту, косясь на распластавшегося на столе друга. — Возьми себя в руки и достань хотя бы тетрадь. Скоро пара начинается.       Минхо почти лежит на парте, положив голову на вытянутую руку. Сегодня он пришёл раньше всех — настолько раньше, что его впускал удивлённый сторож.       — Вот это тяга к знаниям, парень, — проговорил мужчина, проверяя студенческий билет и сочувственно кивая. — Обычно так студенты выглядят во время сессии.       Минхо помахал в знак согласия или несогласия — он и сам не понимал. Ужасно болела голова. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках. Так и не уснув после странной ночи, он решил покинуть свою недоквартиру с оставленной внутри спящей девушкой. Не глядя накидал тетрадей и схватил сумку с ноутбуком, где так же лежали документы.       Пока шёл мимо кладбища, наблюдал, как медленно просыпается город. Уже было светло, пели птицы, шелестели листья — было очень много зелени, разных цветов, и прохладный воздух. Это до конца отрезвило. Но облегчения не принесло.       Ровно полчаса от его квартиры до двери университета — если пешком. Минут пять на автобусе, если без пробок. Полчаса — потому что грёбаная гора.       Он просто кинул сумку возле двери аудитории, где должна была начаться первая пара, сел на неё, опёршись об стену, и облокотился на свой же ноутбук.       Закрыл глаза.       Может, удастся заснуть?       Вокруг пространство постепенно наполнялось людьми. Часто слышались слова то на китайском, то на японском — много студентов по обмену.       Он слышал уже знакомые голоса — подходили люди из его группы, но не к нему. Его никто не тревожил и не трогал. Минхо притворялся спящим и, кажется, успешно — всё равно глаза открывать было больно.       Когда пришёл Феликс, было уже довольно шумно.       — И как прошло свидание? — даже не открывая глаз, перед лицом стояло веснушчатое лицо, которое источало сплошное нетерпение. — У вас что-то было?       — Фел, свали, — кажется, прозвучало достаточно грубо, но не для его друга, который бесцеремонно пнул его по ногам.       — Ауу, — возмутился Минхо, резко открывая глаза и зло смотря снизу вверх на «долбанутое» солнышко.       — Только не говори мне, что ты не выспался, потому что просто не спал, — разочарованно басит Феликс. — Хотя я уже по тебе вижу ответ.       — Завались.       — Какие мы грубые с утра, — удивлённо хлопает глазами Феликс. — Это, однако, самое нехорошее слово, что я от тебя слышал.       Минхо мысленно уже перебрал такие грубости, о существовании которых в своём лексиконе и сам не подозревал. Он злился. На себя. На эту ночь. На то, что не может просто взять и забыть. Когда наконец открыли дверь, они сели на свои привычные места, где Минхо, не церемонясь, развалился на столе.       — Минхо, лысый спускается, тетрадь доставай, — встрепенулся рядом Феликс, тыкая его ручкой под рёбра.       В ответ он зашипел, сразу же хватаясь за бок, взглядом препарируя уже не смотрящего на него друга.       Свалился же такой неугомонный, с синдромом отличника, на его голову.       Он всё же достал тетрадь, приготовившись писать. Много писать. Две лекции подряд по истории Древнего Египта.       Рука, уже предвкушая горы писанины, сразу же устала, но он терпеливо выводил каждое слово, не сокращая: «…вторжение с севера гиксосов… Египет терпит поражение и вновь распадается на номы… происходит разрушение государства под влиянием цивилизации… Аварис — столица в долине Нила… Аменхотеп IV имел неординарную внешность… супруга Нефертити являлась образцом красоты… Атон меняет имя на Тутанхамон… умирает в девятнадцать лет…»       — Ты записал, какой там Аменхотеп? — шепчет рядом Феликс, пока профессор отвечает на чей-то вопрос.       — Четвёртый, — всё ещё недовольно отвечает он, сжимая и разжимая пальцы руки.       — А я прослушал. Почему у него была странная внешность?       — Не странная, а неординарная, — вздыхает Минхо. — Крупные черты лица, вытянутый череп, женоподобная фигура.       — Погоди, я это запишу, — Феликс старательно приписывает карандашиком информацию. Что именно он написал, было, кажется, непонятно даже ему. Вообще, почерк у друга был очень красивый, но при написании лекций он превращался во врачебный.       — Боже, Фел, твой почерк только под лупой рассматривать. Ты сам понимаешь, что пишешь?       — Не всегда, — улыбается ему в ответ. — Если что, спрошу тетрадь у тебя.       Минхо на это фыркает, доставая несколько распечатанных листков и другую тетрадь — уже по истории Древнего мира. Феликс рядом звонко ударил себя по лбу.       — Бляяя, Мин, я забыл распечатки!       — Тише, идиот, — шикает он на него, почти закрывая ладонью ему рот. — Во-первых, ты дурак, что забыл. Во-вторых, не матерись. А в-третьих, я с тобой поделюсь.       Практическая пара длилась дольше предыдущих лекций — а всё потому, что они снова штудировали законы Хаммурапи.       — Минхо, вот скажи мне, нахрена нам знать, что скот нельзя было передать жене или дочери, потому что он являлся служебным, а не собственным?       — По этим законам можно отследить историю появления юридических норм в принципе. Или те же профессии.       — Это понятно. Только нахрена?       — Ты на исторический зачем поступил?       — Мама так сказала.       — Ясно.       Феликс шумно закатил глаза на явную неразговорчивость друга. Пары закончились, ему хотелось разговаривать, пока Минхо пыхтел над своими тетрадками.       — Мы с Сынми сегодня идём в зоопарк.       — Пфф, ты же такое не любишь.       — Ну, ей-то нравится.       Минхо сощурился, смотря, как чуть теряется взгляд Феликса.       — Она в курсе, что тебе такое не нравится? — Минхо внимательнее присмотрелся к поникшему другу.       — Ну, да, — нервно улыбаясь, ответил он, отводя взгляд.       — И вы всё равно идёте?       — Мин, в отношениях ведь это нормально. Иногда ты просто делаешь то, что нравится твоему партнёру, но не нравится тебе.       Феликс выглядел бы убеждённо, если бы не прикусывал губу, показывая свою нерешительность. Он знал этот жест. Сам так делал, когда врал себе.       — Как скажешь, — Минхо фигурально махнул рукой на этот разговор.       Феликс горел своими отношениями, Сынми у него была и в песнях, и в сказках. Говорить что-то, намекать было бессмысленно — да и не нужно. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не лезут.       — Когда в больницу поедешь?       Минхо поморщился, поднимаясь. О том, что он записался в платную клинику, он рассказал не так давно, но Феликс исправно спрашивал точное время, чем раздражал.       — Завтра, — буркнул он наугад, лишь бы тема больше не развивалась. — Идём, скоро твой автобус.       Когда подходили к остановке, вдалеке уже был виден знакомый зелёный цвет автобуса.       — Блин, я побежал. Пока, Мин. Напиши завтра, как сходишь.       Феликс резко рванул, умудряясь поправить лямки своей сумки. Минхо недовольно посмотрел ему вслед, затем развернулся и пошёл по кирпичному тротуару вниз с горы.       Он надеялся, что Суён ушла и больше он её не увидит. Всё это было крайне неловко и не нужно. Чего в этой неловкости было больше — стыда или облегчения?       Дошёл Минхо быстро и, открыв незапертую дверь, огляделся — пусто.       Он выдохнул, ставя сумки на стол, замкнул дверь.       Постель аккуратно заправлена, всё в том же виде, что и обычно. Ни намёка, что тут был кто-то помимо него. Будто ничего и не было. Будто он не сидел за этим столом, не пил вино, не чувствовал чужие руки на своих плечах. Может, так и правда лучше.       Поужинав, Минхо сел за уроки. Сегодня привычный каждодневный видеозвонок с родителями не состоялся — отец работал на износ, поэтому, придя поздно вечером домой, просто уснул. С мамой он поговорил немного — на фоне канючил Чонин, прося то что-то открыть, то включить мультики, то их выключить. В общем, разговор не особо клеился.       Он уже почти дописал реферат по археологии, когда телефон завибрировал.       Очередная рассылка.       Но сразу же после первого сообщения поступило второе, третье, четвёртое.       Минхо недоумённо посмотрел на него, смотря на цветной индикатор, который мигал фиолетовым.       Этот цвет был настроен только на одного человека. Но разве номер не заблокирован?       Он медленно взял телефон, не решаясь, страшась сообщений. Но сердце затрепетало, будто пробудилось. Необъяснимая радость отразилась нервным подёргиванием — он бы даже улыбнулся, но слишком противоречивые эмоции были внутри.       Ошибка — читать эти сообщения. Ещё большая ошибка — отвечать на них.       Но Минхо не ищет лёгких путей.       Быстро прочитывая короткие, будто рубленые SMS и видя в одном из них фразу «позвони мне», он полностью отключает мозг.       Сразу же набирает номер.       Он почти не дышит, слушая гудки.       Ему не нравятся звонки. Терпеть их не может — если это не дедушка или не родители. Но здесь другое.       Она ведь скучает. Скучала? Может, ей тоже мерещится он во встречных людях?       Внутренний голос успевает шепнуть, что даже если это и так — она от этого не падает в полуобмороке, забывая, как дышать.       Но прекращение гудков и слабое «Алло» выбивает и эти мысли.       — Алло. Черён?       — Привет, Минхо.       Головная боль усиливается.       А он всё же улыбается. Обречённо, с такой отчаянной надеждой, что сам себе становится противен.