Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       — Распаковать ваши вещи, господин посол?       Гаэль Касалья до неприличия хорош собой: подтянутый, высокий, с яркой, теплой улыбкой, которая немного напоминает мне Феликса. В теории планировка этого дома создана для того, чтобы у одинокого вдовца с «традиционной» ориентацией не возникало никаких сложностей из-за того, что с ним под одной крышей проживает симпатичный помощник. На практике — сложности есть, и еще какие.       — Да, спасибо, Гаэль. Миссис Кеннеди дома?       — Да, сэр, она на кухне. Позвать ее?       — Нет, не нужно. Сам зайду, поздороваюсь.       Гаэль кивает и уходит в сторону лестницы на второй этаж.       Миссис Кеннеди — моя экономка, а иногда и повар, тоже живет в доме, как и несколько других сотрудников. Я познакомился с ними в день приезда, и с тех пор мы практически не пересекались. И все же соседство с таким привлекательным мужчиной, как Гаэль, постоянно напоминает мне о том, насколько я одинок.       Полагаю, мне нужно просто с кем-нибудь «перепихнуться», как здесь выражаются. Сбросить напряжение. Проблема лишь в том, что осуществить это гораздо сложнее, чем мне казалось в тот момент, когда я согласился на эту должность. Хотя, не то чтобы я соглашался. Скорее, меня выволокли из моего кабинета в Уайтхолле и запихнули в уже тронувшееся такси до аэропорта.       Перед глазами всплывает лицо Эдриана Брука. Его жестокая усмешка, которую я раньше видел направленной на других, включая Феликса, теперь досталась мне.       «Ты пожалеешь о том, что засунул свой член в моего сына, Крис, я тебе это обещаю».       Позвольте прояснить: Эдриан избавился от меня не из особых отцовских чувств к своему чаду — это я бы принял и даже уважал — и не потому, что он заботится о Феликсе. Не уверен, что Эдриан вообще о ком-то заботится, кроме своего инвестиционного банкира. Он хотел убрать меня из Уайтхолла, потому что я посмел бросить вызов его авторитету. В его картине мира все вокруг принадлежит ему. И люди должны бояться его настолько, чтобы не прикасаться к тому, что он считает своим. Феликс в представлении Эдриана Брука был именно его собственностью, аксессуаром. Вещью, которую можно демонстрировать или убирать подальше в зависимости от обстоятельств. Я всегда презирал этого человека. Но также я понимал, какой властью он обладает. Последней каплей стала его угроза рассказать моему сыну о нас с Феликсом, если я не пожму ему руку и не поблагодарю за новую должность.       Я нисколько не жалею о том, что было у меня с Феликсом.       Во-первых, потому что он был единственным светлым лучом в череде унылых дней последних лет. Во-вторых, потому что Вашингтон — не худшее место, куда Эдриан мог меня сослать: наше посольство в Тегеране, насколько мне известно, до сих пор функционирует. И наконец, потому что Вестминстер медленно, по кусочкам разрушал меня. Мне нужно было уехать, прежде чем гниль окончательно въестся в кости.       Смена обстановки должна пойти мне на пользу.       Кроме того, видеть Феликса счастливым и влюбленным оказалось тяжелее, чем я мог предположить. Я действительно рад за него. Сам же советовал ему следовать за своим сердцем и подтолкнул к Николо. И все же…       А если бы я был смелее? Если бы не боялся чужого мнения, меньше цеплялся за эту проклятую карьеру, которую, как выяснилось, могут отнять по щелчку пальцев? Если бы я любил Феликса так, как он заслуживает?       Смог бы я сделать его таким же счастливым, как сделал Нико? Теперь уже не узнаю.       Но, Господи, как же мне его не хватает. Его легкости, острого языка, идеального тела. И его сердца — огромного, горячего, отчаянно ищущего любви. Может, я мог бы попробовать полюбить его по-настоящему? Определенно, он был мне небезразличен.       Но стоило увидеть его рядом с Николо, чтобы понять: теперь у него есть все, что ему нужно, и даже больше. Нико — это то, чем я никогда не смог бы стать для Феликса. Да и вообще ни для кого другого.       Что же тогда мне остается? Случайные связи на одну ночь с людьми, которые даже имени моего не запоминают, — и так до гроба. Жалкое зрелище.       Снова смотрю на Гаэля — идеально округлые ягодицы перекатываются под тканью бежевых брюк, когда он поднимается по лестнице. Я даже не знаю, нравятся ли ему мужчины. Он не носит обручального кольца, о девушке никогда не говорил — выводы напрашиваются сами собой, но они ничего не меняют. Я не собираюсь пересекать черту сугубо служебных отношений.       Грейс Кеннеди стоит у широкой плиты и помешивает что-то в кастрюле. Полагаю, суп. Она готовит мне его минимум раз в неделю после того, как однажды я с ностальгической тоской перечислял ей традиционные супы английской кухни.       — Пахнет чудесно, — говорю я мягко, стараясь не напугать ее.       — Ах, сэр Кристиан, вы вернулись! — она оборачивается ко мне с улыбкой.       — Просто Кристиан, Грейс. Мы ведь договорились.       — Ну уж нет. Я вообще должна называть вас «господин посол», так что позвольте хотя бы так.       — Хм.       — Куриный, с морковью и рисом.       — Боже, звучит прекрасно.       — Нашла рецепт в интернете. Женщина, которая его готовила, была британкой.       «Британкой» звучит так, словно речь идет о самой королеве Англии. Миссис Кеннеди зачерпывает бульон ложкой и протягивает ее мне. Я осторожно дую и пробую. Вкус восхитительный, о чем я тут же сообщаю:       — Мм, изумительно. Две порции, пожалуйста.       Она довольно улыбается.       — Ему еще немного нужно настояться. Принесу, когда будет готово, сэр. Ну, как вам балет?       — Потрясающе. Поистине божественно. Кажется, я даже прослезился в конце.       — О, надеюсь, эту постановку привезут в Вашингтон. Ларри, конечно, будет ворчать, но я все равно потащу его посмотреть.       — Если привезут, я вас обязательно приглашу. А пока до воскресенья ее будут крутить в записи. Может, выберем вечер на этой неделе, посмотрим вместе? Пригласим Ларри. Я бы с удовольствием посмотрел еще раз.       — Правда? О, с радостью! Давайте устроим. Я приготовлю еще какой-нибудь суп! У меня уже есть новый рецепт на примете.       Я оставляю Грейс у плиты и иду в кабинет. Это, пожалуй, самая нелюбимая комната в доме. Интерьер слишком темный, старомодный, и здесь стоит самое неудобное кресло из всех, в которых мне доводилось сидеть. А я, между прочим, подолгу просиживал на жестких скамьях в Палате общин. Надо бы заменить его, но оно идеально соответствует общему антуражу, так что я по большей части работаю в столовой, что не очень полезно для спины.       Съев внушительную тарелку супа, я вместе с Гаэлем прохожусь по расписанию на понедельник: утренний брифинг, затем встреча в Госдепартаменте, днем — летучка с Комитетом по международным отношениям, а к вечеру — совещание с HR о «моральном духе» сотрудников посольства. Последнего я жду меньше всего, потому что уверен: все вокруг прекрасно видят, что мой собственный моральный дух давно пробил дно.       Гаэль уходит, я спускаюсь в подвал, в спортзал, чтобы побегать на дорожке под аудиокнигу, которую начал слушать еще в самолете.       Минут через сорок заканчиваю, и тут всплывает сообщение от Феликса. FTB: Еще раз спасибо, что пришел на премьеру. В июле у нас будет пара свободных дней. Не против принять гостей? Нико хочет на концерт в Нью- Йорке, мы подумали, что могли бы заглянуть к тебе.       Готов поспорить, этого не случится. Не думаю, что Нико в восторге от нашей с Феликсом дружбы, хоть по нему и не скажешь. Он не показывает неприязни — просто в моем присутствии становится молчаливым и угрюмо-напряженным.

Я:

Конечно, дорогой, в любое время.

Июль — прекрасно. Сообщи даты.

      После долгого горячего душа я разбираю бумаги в постели. Бесконечные перегруженные канцеляризмами отчеты об экспорте и инвестициях нагоняют смертную тоску, глаза слипаются. В сотый раз задаюсь вопросом: почему я не ушел? Почему не послал Эдриана Брука с его дипломатической должностью куда подальше? Рассказал бы он все Лео? Вполне возможно. Отвернулся бы Лео от меня навсегда? Не исключено. Он либеральных взглядов, да. Но я его отец. Мой тайный роман с парнем его возраста мог бы разрушить нашу семью. А я — единственный родитель, который у него остался.       Вздыхаю, закрываю ноутбук и беру книгу с тумбочки. Она куда интереснее сводки по экспорту литиевых батарей.       На следующий день, в воскресенье, я одеваюсь попроще и еду в город один. По будням у меня есть водитель и охранник, как было в Лондоне, но в плане безопасности и свободы перемещения здесь несоизмеримо проще. Как же приятно иметь возможность раствориться среди людей, когда никто не тычет в тебя пальцем. Давно я такого не ощущал. Место назначения — букинистический магазин, куда я хотел зайти с самого приезда, но сегодня нашел подходящий повод: вчера дочитал книгу, теперь нужно что-нибудь новое. Захожу и сразу направляюсь в отдел квир-литературы. Дома я бы за милю обходил места, связанные с гей-тематикой, в Вашингтоне — другое дело. Кстати, еще один плюс этой ссылки — у меня снова есть время читать. Эта работа не пожирает меня так, как должность министра иностранных дел, и, оставшись в полном одиночестве, я заполняю пустоту тем, до чего раньше не доходили руки.       Просматриваю раздел с мемуарами, когда замечаю его.       Поразительный молодой человек, будто не из этого мира — невысокого роста, густые вихры темных волос, пухлые губы, нежный румянец на щеках. Одет вызывающе эклектично: футболка в турецких огурцах под жилетом с геометрическим узором, свободные мешковатые джинсы, тяжелые ботинки на массивной подошве.       Он чему-то улыбается, глядя в книгу — такой хитрой, загадочной ухмылкой, застывшей в уголке рта. Вдруг, видимо почувствовав мой взгляд, поднимает голову. Глаза — яркие, чистейшего голубого цвета, и в них пляшут чертята. Внизу живота у меня резко, до остроты, вспыхивает желание, и я быстро отворачиваюсь, делая вид, что изучаю корешки на полке.       — Не трать на это ни время, ни деньги, — слышу я из-за спины. Голос мягкий, приятный.       Я оборачиваюсь. Он уже ставит книгу обратно.       — Прошу прощения?       — Блин, ты британец? — он чуть наклоняет голову, отчего его усмешка становится игривее.       Я сглатываю. Он подходит ближе, кивает на книгу у меня в руке.       — Серьезно, не стоит это читать. Я проглотил ее на локдауне и сразу пожалел. Она оставила мне больше психологических проблем, чем было до нее. А вот эта… — Он тянется, достает томик с ярко-розовой обложкой. Темно-синими крупными буквами на ней написано: «ПАРЕНЬ-ШЛЮХА*». — Мне очень зашла. Рекомендую.       Жар приливает к лицу.       — Не уверен… что это мое.       Так и вижу, как Грейс или одна из горничных находит эту книгу у меня на тумбочке. От этой картинки слегка мутит.       — О, поверь, это точно твое, — произносит он голосом настолько порочным, что мне хочется прижать его к стеллажам и прямо здесь начать вытворять с ним всякие непотребства. Он смотрит так, будто видит, о чем я думаю, и совсем не против, если я перейду от мыслей к действиям.       — Мне… эм… ладно. Спасибо.       Я зарабатываю на жизнь тем, что часами могу говорить перед публикой витиеватыми, сложносочиненными предложениями, а этот ухмыляющийся мальчишка за минуту умудрился лишить меня дара речи.       Он расцветает — улыбка яркая, искристая, озаряет все лицо.       — Пожалуйста.       Когда он поворачивается и идет к выходу, меня внезапно пронзает острая паника: я больше никогда его не увижу. У меня останется только эта мимолетная встреча, которую я буду годами прокручивать в голове, сожалея, что ничего не сделал.       И снова, будто читая мои мысли, он останавливается и оборачивается.       — Кстати, я захожу сюда почти каждое воскресенье. Обычно после того, как обойду все антикварные лавки поблизости. Иногда до. Если вдруг тебе интересно…       Бросив напоследок милую улыбку — у него их целый арсенал, кажется, — он уходит к выходу, ничего не купив.       Он только что сказал «антикварные»?       Смотрю на книгу в руках, хватаю еще несколько и направляюсь к кассе.       В тот книжный я не возвращаюсь три недели. Причин несколько, но главная — страх, засевший глубоко под ребрами. Я не хотел мужчину (или мальчика? На вид ему лет двадцать пять. Господи, а если меньше?) так сильно со времен Феликса, и не понимаю, что делать с этим желанием. Правильный ответ — ничего. Но он… слишком притягателен. К тому же я не хотел выглядеть отчаявшимся. И нужно было хотя бы дочитать книгу, прежде чем искать повод «случайно» с ним столкнуться. Каждое утро я прятал ее в ящик с бельем, а вечером доставал снова — персонал складывает чистую одежду на кровати, оставляя мне разбирать ее самому. Книга мне понравилась. Во время чтения я представлял, что тот, кто ее порекомендовал, и написал ее, что он рассказывает мне свою историю на страницах этих мемуаров.       Он сказал, что книга ему «зашла». Очень зашла. А значит, он нашел в ней что-то личное — либо в тексте, либо в герое. Поэтому мысленно я стал называть его по имени автора — Закари.       Когда я захожу в магазин, кассирша — вся в татуировках и с розовыми волосами — приветливо улыбается. Внутри тихо, заметно тише, чем в прошлый раз, хотя покупатели есть. Прохожу между стеллажами к тому месту, где встретил его ровно три недели назад.       Его, конечно же, нет.       Не удивительно, но внутри все равно оседает тяжесть разочарования. Три недели прошло. Он уже забыл о моем существовании. Скорее всего, он говорит одно и то же всем мужчинам, которые пялятся на него среди полок с книгами.       «Я захожу сюда обычно после того, как обойду все антикварные лавки поблизости. Иногда до.»       Может быть, еще рано?       На втором этаже есть кофейня, откуда хорошо просматривается почти весь книжный. Поднимаюсь, заказываю капучино и ореховый тарт и устраиваюсь в кресле с лучшим обзором на входную дверь. О том, насколько это жалко, задумываюсь только после второй чашки кофе. Он не придет. Конечно, не придет. Неужели я правда думал, что он будет наведываться сюда три воскресенья подряд в надежде снова наткнуться на престарелого британца, чуть не купившего книгу, которую он терпеть не может?       Вздыхаю, оставляю недопитый кофе и чаевые бариста и иду к лестнице. Теперь придется избегать этого места. Ну, или заходить по субботам.       Я тяну дверь на себя в тот момент, когда ее толкают с другой стороны. Она вся заклеена листовками, поэтому я не вижу, кто входит. Отступаю, начиная извиняться:       — Простите, я…       Закари смотрит на меня и улыбается — широко, ослепительно ярко, будто небо в солнечный июльский день.       — Я прямо чувствовал, что сегодня мы встретимся, — говорит он. ________________ Прим. переводчика. «Boyslut: A Memoir and Manifesto» автора Zachary Zane (буквально «Парень-шлюха: мемуары и манифест» Захари Зейна). Секс-колумнист откровенно рассказывает о себе в серии эссе — наполовину мемуарах, наполовину манифесте, — описывая собственное взросление, осознание и принятие своей бисексуальности и приходя к идее секса без стыда и самоосуждения. В детстве Закари Зейн чувствовал, что с ним «что-то не так», когда в воображении вдруг возникали образы обнаженного психотерапевта. Он представлял нагими и других людей — и, не понимая почему, испытывал мучительное чувство стыда. Хотя терапевт уверял его, что немного фантазии — не повод для тревоги, с годами общество внушало обратное. «Boyslut» — это мемуары-манифест, в которых Зейн утверждает: даже сегодня мы живем в мире, где людей стыдят за их сексуальность и за то, какой секс они выбирают. Через призму собственной бисексуальности и, как он сам говорит, «распущенности», автор показывает, как сексуальный стыд разрушительно влияет на наши отношения и интимную жизнь, и делится личным опытом того, как можно избавиться от глубоко укоренившихся установок, навязанных обществом. От детских заигрываний с соседом до первых открытий своей бисексуальности в колледже, от вечеринок и оргий до экспериментов с секс-игрушками — «Boyslut» одновременно ободряющая и болезненно смешная книга. И прежде всего — это свидетельство того, что каждый из нас способен научиться жить свободнее и здоровее, не неся на себе клейма чужого осуждения.