Darling / Дарлинг

ЗАКАРИ АШЕР       Выглядит он так же отпадно, как я запомнил с нашей первой встречи три недели назад. Выше меня, в отличной форме, с темными глазами и такими, знаете, благородными, точеными чертами лица — ну вылитый Джеймс Бонд. Не то чтобы я тащусь от Бонда, хотя, может, и тащусь (Тео однажды устроил нам с Аматой марафон из четырех фильмов подряд), но этого мужчину я без труда представляю в идеально сидящем костюме, черном галстуке и с часами-рацией. Он смотрит на меня, будто молнией пораженный — явно ожидал увидеть кого угодно, только не меня. Может, думал, что я наврал в прошлый раз? Зря — я действительно заходил сюда три последних воскресенья. И в прошлую субботу тоже заглянул, на всякий случай.       Хотя сегодня собирался прийти попозже — набрал столько барахла в антикварном, что страшно было оставлять машину на стоянке. Но что-то настойчиво подсказывало мне не откладывать. Шестое чувство, не иначе. Джеремайя сказал бы, что это Бог меня направил. Что Он шепнул мне: «Сегодня твой день», и я прислушался к Нему. Только вот я во всю эту херню давно не верю, так что, наверное, это просто случайное совпадение. Я больше полагаюсь на себя, на свое творчество и, если уж на то пошло, на свою задницу — от них мне пользы куда больше, чем от Бога.       — Э-э… кхм… привет, — говорит Джеймс Бонд с этим своим чертовски сексуальным акцентом.       — Привет. Надеюсь, ты выходишь на минутку воздухом подышать, а не уходишь совсем?       — Я… — он зависает. Забавный тип: от него так и веет деньгами и интеллектом, не удивлюсь, если он даже с королевской семьей на короткой ноге, но когда я задаю прямой вопрос, он не может и двух слов связать. — …вообще-то я ухожу.       Я киваю и строю расстроенную мину, опустив уголки губ.       — Понятно. Жалко.       Тут какая-то парочка ломится внутрь, мы загораживаем проход, так что он выходит на улицу, пропуская их. Я подхожу к нему.       — Извините, — говорит он паре и улыбается. Улыбка у него классная. Спокойная, теплая, искренняя. Снова смотрит на меня, моргает и окидывает взглядом с головы до ног.       — Мне нравится, как ты одет, — говорит он, и я теряюсь. Тон у него странный — будто он оценивает не только ткань и сочетание цветов.       — Спасибо. Все из секонд-хенда. Пытаюсь быть экологичнее, понимаешь? — пожимаю плечом. — Поменьше наследить на планете, пока топчу ее. Думаю, нам всем стоит полегче топтать этот камешек. Хотя трансатлантические перелеты — это, конечно, отдельная тема.       Он улыбается, оценив шутку.       — Как тебя зовут? — спрашивает вдруг.       — Скажу, если ты скажешь первым.       — Кристиан, — выдыхает он с коротким смешком.       — Кристиан. Красиво. Тебе подходит. — И правда подходит. Очень. — Я Ашер. — Вообще-то Ашер Foxxx, но ему рано это знать. Чутье подсказывает, что он исчезнет со скоростью света, если узнает, чем я зарабатываю на аренду квартиры и свои «экологичные» шмотки. Я же говорил: я очень сильно полагаюсь на свою широко известную в определенных кругах задницу.       — Что ж, Ашер, рад был снова тебя увидеть.       — Ты правда уходишь? Прямо сейчас?       — Ну, я прождал довольно долго и… — Он осекается, будто ляпнул что-то лишнее. — В смысле, я полдня просидел в этой кофейне и, скорее всего, уже намозолил глаза официантам.       Не могу сдержать улыбку. Он пришел. И ждал меня. Причем долго ждал.       — Таким-то лицом? Сомневаюсь. И ты же, наверное, что-то заказал?       — Кофе. Два раза.       — Ну тогда тем более все нормально. Вот только вряд ли ты осилишь еще один, да? — спрашиваю я.       — На сегодня доза кофеина превышена вдвое.       — А чай? Ты же явно пьешь чай?       Уголок рта дергается — умилительно до невозможности.       — Пью.       — Круто. Я знаю одно местечко тут в паре кварталов, у них, похоже, собран весь китайский чай мира. Ну, кроме того, который в Китае. Короче, там дохрена чая.       Начинаю пятиться, рассчитывая, что он пойдет за мной, но он не двигается с места. Колеблется, смотрит по сторонам, задерживает взгляд на кофейне. Я останавливаюсь.       — Слушай, я все неправильно понял, да? Мне показалось, ты на меня немного запал, но сейчас я считываю совсем другие сигналы. Так что давай проясним, без драмы и без обид — ты вернулся сюда, чтобы снова меня увидеть? Или это просто случайное совпадение?       Я знаю, что нет. Он почти признался в этом минуту назад. Но, может, если он произнесет это вслух, то решится и на большее?       Кристиан растерянно моргает, кажется, шокированный моей прямотой.       — Это не совпадение, — отвечает он.       Я улыбаюсь во весь рот, ничего не могу с собой поделать.       — Отлично. Я, кстати, тоже приходил, надеясь встретить тебя. И ты здесь. Так что предлагаю отметить это за чашечкой чая. Или… моя квартира всего в десяти минутах езды отсюда, машина на стоянке. Можем поехать ко мне. Ты поможешь занести антиквариат, и я отблагодарю тебя лучшим минетом в твоей жизни. Выбор за тобой.       Рискованно с моей стороны, знаю. Он-то все еще колеблется. Но к моему облегчению Кристиан смеется, щеки слегка розовеют. И черт возьми, у него сексуальный смех. Теплый, мягкий, как карамельная тянучка.       — Ты очень… прямолинеен.       — Часто это слышу.       Он вдруг становится серьезным, разглядывает меня.       — Сколько тебе лет?       — А сколько дашь?       Кристиан чуть наклоняет голову, укоризненно приподнимает бровь. Предостерегает. Боже, этот вайб строгого папочки…       — Скоро будет двадцать пять.       В темных глазах мелькает явное облегчение. Ну слава богу! Значит, не какой-нибудь извращенец-педофил. Ставлю ему еще одну мысленную галочку.       — У меня сын примерно твоего возраста, — говорит он.       — Он называет тебя папочкой? — спрашиваю с явным заигрыванием.       — Нет, и уже очень давно, — отвечает он сквозь улыбку. После паузы добавляет: — Так где это твое место со всем чаем мира?       Я делаю заказ, пока он ищет нам столик. Кэсси — да, я тут завсегдатай, всех бариста знаю по именам — подает мне поднос с матчей и Эрл Греем и косится в сторону Кристиана. Тот сидит к нам спиной на приподнятой площадке в глубине зала, залитый лучами солнца, проникающими через панорамное окно.       — Кто этот секси-папочка в очках? — шепчет Кэсси.       — Вот сейчас и выясню. — Подмигиваю ей и хватаю поднос.       Кристиан выпрямляется, когда я ставлю поднос на столик, и смотрит на меня так, что ноги подкашиваются. Думаю, стоит пояснить: я люблю мужчин постарше. От одного их взгляда у меня все плавится внутри, член встает и в заднице зудит. Да, я в курсе, что это, скорее всего, из-за моего персонального ковчега детских травм, с которыми я ходил к психотерапевту почти два года. Но что есть, то есть. И вот Кристиан — безумно красивый, взрослый, да еще и британец — смотрит на меня этим своим внимательным серьезным взглядом снизу вверх. Для меня это, блядь, уже перебор.       — Эрл Грей, — говорю я, ставя перед ним чашку с блюдцем. Он рассматривает ее — ретро кошмар в цветочек, от которого разит бабулей из Нью-Джерси. Моя — японская пиала, без ручки, из неглазурованной глины. Это место — полный кич, за что я его и обожаю.       — Спасибо, — вежливо произносит он и чинно отпивает маленький глоток.       — Можно задать тебе вопрос? — Я пробую свой чай, но он горячий, как сама преисподняя.       Кристиан смотрит настороженно.       — Смотря о чем.       — А о чем нельзя?       — Спроси, а я решу, отвечать или нет.       — Ты шпион? — Я расплываюсь в улыбке.       — Что? — Он смеется. — Нет, я не шпион.       — Тц. Жалко.       — Да ладно?       — Ну да, немного, — пожимаю плечами.       — Прости.       — Можно еще один вопрос?       Он приподнимает бровь — провоцирует, играет.       — У тебя есть жена или муж? — Я смотрю на широкое золотое кольцо на его безымянном пальце. Кристиан заметно вздрагивает. Но в его глазах нет стыда. Ни капли. В них появляется тихая грусть.       — Была жена. Я вдовец.       — Давно или…       — Она умерла… — Он на секунду задумывается, что немного странно, раз его до сих пор так задевает напоминание о ней. И с учетом того, что он все еще носит кольцо. — Шесть лет назад. В октябре.       — Черт. Мне жаль. — И тут же хочется врезать самому себе, потому что я никогда в жизни не говорил «жаль» в контексте чьей-то смерти. Это самое затертое, самое пустое слово в английском языке. Его бросают по любому поводу, лишив смысла и глубины. Почти всегда можно сказать что-то точнее, искреннее, просто люди ленятся подумать.       Кристиан кивает. Потом слегка встряхивает головой, будто отгоняя воспоминание.       — Расскажи лучше о себе. Я уже знаю, что по воскресеньям ты ходишь по секонд-хэндам и антикварным лавкам. Знаю, что любишь чайные. И знаю, что тебе нравятся печальные престарелые вдовцы, которые не снимают обручальные кольца.       — Печальные престарелые вдовцы с обручальными кольцами — это буквально мой фетиш. Невероятно заводят. — Я закатываю глаза и прикладываю руку ко лбу, изображая падающего в обморок, и он снова смеется.       У него правда потрясающий смех. Голос низкий, но сглаженный британской вежливостью звучит божественно. Однако я не пропустил его сигнал. Предупреждение. Огромная мигающая неоновая вывеска: «эмоционально недоступен». Ну, для меня это не проблема. Я сам не особенно открыт эмоциям, спасибо профессии, которая здоровые близкие отношения немного… осложняет. И меня это устраивает. Блин, я же не собираюсь за него замуж. Просто хочу, чтобы он выебал меня до искр из глаз.       — Мне двадцать четыре. Я из Огайо. Переехал на восток три года назад — хотел вырваться, стать самостоятельным. У нас там был слишком маленький мирок — все друг друга знают. Сначала пожил в Нью-Йорке, у друга, пока не встал на ноги, а потом уже перебрался сюда, в Вашингтон. Очень хотелось быть поближе к центру власти. Я вообще жуткий фанат правительства. Обожаю демократию, конституцию, вот это все. Когда не зависаю в секондах и антикварных лавках, меня можно встретить в коридорах Капитолия — стою и благодарю наших законодателей за охуенное управление страной.       Лицо удается держать от силы секунду, потом я просто ржу, а он смотрит на меня — и вид у него совершенно очарованный.       — Чую, где-то ты приврал, — говорит он, глядя на меня с теплой улыбкой.       — Чуешь? — Я усмехаюсь и отхлебываю остывший уже чай.       — Я людей хорошо читаю.       — Очень полезный навык для шпиона.       — Я не шпион.       — Шпион именно так бы и сказал.       — Да, ты прав.       — Так ты здесь по работе, для удовольствия или, типа, живешь? — спрашиваю я.       Кристиан слегка ерзает на стуле, будто вопрос его смущает. Хотя, может, просто стул неудобный.       — И работаю, и живу. Пока что временно. Это новая должность, неизвестно еще, как все сложится.       — Понял. Не заходит работа или сам город? Или все вместе?       — Город нормальный. Такой же, как большинство других. Я, кстати, год учился в Коннектикуте — в Йеле. До нынешней работы был юристом.       — Смотри-ка, юристом. Говорит и не краснеет. Уголовное право или?..       — Права человека.       Тело отзывается острым спазмом в паху.       — Ну, тогда понятно, почему не краснеешь. Ни стыда, ни совести.       Кристиан улыбается.       — Если честно, мне очень стыдно за работу, которой я занимался последние пять лет.       — Слушай, быть шпионом — не повод стыдиться.       — Ха. Ты не угомонишься, да?       — Неа, пока ты не скажешь, чем занимаешься.       — Ладно, скажу, но тебе не понравится.       Я хлопаю глазами.       — Не понравится? Откуда ты знаешь?       — Говорю же, я хорошо читаю людей. — У него сейчас такое игривое выражение лица. Мне дико нравится, что он наконец расслабился и показывает эту свою сторону. До этого был дерганый, как олень в свете фар.       — Ну давай, удиви меня.       — Я работаю в политике, — говорит Кристиан и делает глоток, внимательно наблюдая за моей реакцией.       Чувствую, что глаза у меня расширяются сами собой, а рот складывается в нечто среднее между надутыми губками и гримасой отвращения.       — Охренеть, вот это удар. Разочарование года. Ладно, признаю, читаешь ты людей отлично.       — Я же говорил.       — Ладно, было приятно пообщаться, увидимся когда увидимся. — Я порываюсь встать, и на его лице на мгновение вспыхивает паника. Это меня мгновенно заводит, и я сажусь обратно. — Шучу. Я верю, что каждый заслуживает шанс на искупление. Тем более, откуда тебе знать, может, я щенков убиваю ради забавы.       — А ты убиваешь?       — Щенков — нет. Котят. Но эти милые беззащитные маленькие уродцы все равно никому не нравятся.       Кристиан снова усмехается и поднимает чашку. Потом, как бы между прочим, говорит:       — А, кстати, я прочитал ту книгу.       — «Парень-шлюха»? Серьезно? И как тебе?       — Довольно… секс-позитивно, хотя некоторые моменты немного напрягали.       — Какие именно?       — Ну, он почти всю книгу рассуждает об ИППП так, будто это знак доблести, и о том, что не надо их бояться, потому что они лечатся.       — Понимаю. Я тоже не со всем согласен — я вообще мало с кем согласен, кроме Гаги — но мне кажется, это впервые, когда кто-то реально встряхнул тему бисексуальности как следует, понимаешь?       Он смотрит на меня так, будто нет, не понимает.       — Ты же би? — спрашиваю я. Он моргает, и глаза у него становятся круглыми, размером с цветастое блюдце под его чашкой. — Ну, ты сидишь здесь со мной — парнем-геем со Среднего Запада — и у тебя была жена, так что это единственный логичный вывод, который я мог сделать.       Он задумывается. Потом смущенно говорит:       — Честно, я сам не знаю, кто я. Смешно в моем возрасте, да?       Я качаю головой.       — Вовсе нет. По-моему, сексуальное пробуждение может случиться когда угодно. Или назови это иначе — в любом возрасте можно открыть в себе что-то новое. Например, в сорок вдруг понимаешь, что любишь оливки, хотя всю жизнь их терпеть не мог. Я утрирую, но суть ты уловил. Иногда какой-то опыт, человек, да хоть книга могут заставить тебя однажды утром осознать о себе то, чего ты раньше не видел. Это нормально. Мы что в тридцать, что в семьдесят не перестаем расти и узнавать себя, узнавать мир.       Он смотрит на меня, приоткрыв рот.       — Ты слишком мудр для своего возраста.       — Да не такой уж я молодой. К тому же чувствую себя так, будто прожил три жизни. Я как древний старик, запертый в теле горячего, чертовски соблазнительного твинка.       Он запрокидывает голову и смеется — в голос, от души. Шея у него бледная, вообще вся кожа светлая, и мне вдруг становится интересно, как бы он выглядел с золотистым загаром. Ему нужен отпуск — куда-нибудь в тепло, с пальмами, бирюзовой водой и белым песком. Блин, мне тоже.       — Что ж, Ашер, было очень приятно. — Он поднимает пустую чашку. — Спасибо.       — За чай? Я его не готовил.       — За чай, которым ты меня угостил, и за компанию. Она мне очень понравилась.       Я киваю и улыбаюсь ему с самым невинным видом, на какой способен.       — Пожалуйста. Так что насчет помощи с антиквариатом? Предложение с минетом все еще актуально.