Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       У меня практически нет времени обдумать, насколько рискованно было приглашать Ашера на посольский ужин. С самого утра среды, едва я переступил порог ведомства, мне не давали ни минуты покоя. Во вторник вечером, когда я вернулся, Лео дома не было. Я написал ему, спросил, когда он появится. Получил короткое: «В субботу».       Он не мог не понимать, что я узнаю о его увольнении. И именно поэтому уехал из города. В любом случае, до субботы я ничего не мог с этим поделать, так что заставил себя сосредоточиться на делах. Работы навалилось даже больше, чем было до сердечного приступа: с утра — круглый стол по Украине с помощниками конгрессменов, затем ланч с послом Канады, во второй половине дня созвон с МИДом.       Около двух часов я заглядываю в личный телефон и вижу сообщение от Ашера: «Надеюсь, у тебя сегодня не слишком адский день. Береги себя». Я отвечаю, когда удается выкроить секунду между делами, чтобы сходить по малой нужде: «Адский — это мягко сказано. Скучаю по тебе. Паспорт у меня». Он пишет в ответ: «Париж, жди меня» — и потом: «Спасибо еще раз» с голубым сердечком. Я не понял, что означает именно голубое сердечко — и означает ли вообще что-то, — но в ответ отправил красное. Потому что значение красного я знал.       Четверг превращается в бесконечную череду встреч на Капитолийском холме: пошлины, климатическое сотрудничество, гарантии безопасности. Дипломатия в самой изматывающей, безжалостной своей ипостаси. Именно в такие дни я иногда жалею, что ушел из юриспруденции. Хочется чтобы скорее наступили выходные. Словно почувствовав это, почти сразу после того, как я возвращаюсь в резиденцию, звонит Бриджит и снова спрашивает, готов ли я дать ответ. А я не готов. И сам не понимаю почему. Еще три месяца назад я бы не раздумывая ухватился за возможность занять одну из высших государственных должностей. Но возвращение в Лондон означает оставить Ашера здесь, и теперь вместо уверенности я чувствую только тревогу и внутренний разлад.       Позже вечером я звоню матери. Она говорит, что скучает. Говорит, они с отцом расстроены из-за того, что я живу так далеко, а они уже слишком стары для перелетов, и она уже не помнит, когда видела меня в последний раз. Я извиняюсь, искренне чувствуя себя виноватым. Потому что решение вернуться в Лондон, по идее, должно напрашиваться само собой. Оно самое правильное и неэгоистичное. И все же я не могу его принять.       Стою у окна, глядя на подсвеченный купол Капитолия, и размышляю только об одном: почему я вообще рассматриваю возвращение, если оно однозначно повлечет за собой расставание с Ашером? Его жизнь здесь. Его друзья здесь. Даже если отбросить все деликатные обстоятельства, из-за загруженности на работе я просто не смогу уделять ему достаточно времени.       В пятницу я лечу в Нью-Йорк. Мне следовало бы думать о финансовой политике, инвестициях в энергетику, о речах, которые предстоит произнести, но вместо этого я представляю свою жизнь в доме номер одиннадцать — за огромными георгианскими окнами, под бесконечным прицелом чужих взглядов. Никаких тайных поездок к нему. Никакой возможности привести его на Даунинг-стрит. В лучшем случае несколько украденных часов в месяц в каком-нибудь безликом отеле в случайном городе. От этой мысли невыносимо.       Тем же вечером, по дороге из аэропорта, я велю водителю ехать не в резиденцию посла, а к Ашеру. Мы едим тако, сидя на полу рядом с картиной, над которой он работал днем: оранжевые, синие, серебристые мазки напоминают мне тот день, когда мы впервые занимались любовью. Он рассказывает истории о своих друзьях — об Амате, с которой я познакомлюсь на приеме, и о Тео, с которым, по его словам, точно никогда не встречусь. Я смеюсь так, как не смеялся уже много лет. Я был уверен, что больше не способен на это. Долгое время мне казалось, что траур по Стелле окончательно меня уничтожил. А теперь я вижу — нет. Я жив. Живее всех живых. Будто внутри меня снова проросло что-то хрупкое и драгоценное, и именно Ашер бережно ухаживал за этим с момента нашей первой встречи.       В субботу днем я сижу у себя во дворце в кабинете и рассматриваю паспорт Ашера, который забыл отдать ему вчера вечером. Внезапно из коридора доносится шум.       — Лео? Это ты?       Что-то с грохотом валится на пол, затем слышится приглушенное ругательство.       — Да.       — Зайди ко мне, пожалуйста. — Я стараюсь говорить спокойно.       — Пап, я устал, давай потом? Мне надо в душ и…       — Сейчас, Лео.       Раздается глухой удар — будто тело рухнуло замертво — и затем дверь открывается. Мой сын вваливается внутрь.       — Это еще что… — При виде него у меня отвисает челюсть.       — А что? Не нравится? — Он взъерошивает волосы. Ярко-розовые. Кричаще неоново-розовые волосы.       — Да нет, очень даже ничего.       Лео закатывает глаза.       — Это надолго? Мне сесть?       Я указываю на стул напротив стола. Он игнорирует его и идет к кожаному дивану у окна. Плюхается на него с видом обиженного подростка. Под лучами солнца его волосы похожи на сахарную вату. Я окидываю его взглядом: обтягивающая белая футболка, будто укороченная, шорты, черные конверсы, носки натянуты до середины икр. На правом бедре и колене заметно выделяется шрам. Он немного загорел — веснушки рассыпались по лицу и телу, будто он несколько дней провел где-то на солнце. В Южной Каролине сейчас так солнечно?       Лео опирается локтем на подлокотник, подпирает голову ладонью и смотрит на меня. В такие моменты он до боли напоминает мне Стеллу — я часто заставал ее за столом точно в такой же позе. Мне приходится на секунду отвести взгляд.       — Где ты был? В восьмидесятых?       — Во Флориде.       — А, ну теперь понятно.       — Захотелось позагорать. — Он пожимает плечами, будто этим все объясняется.       — Я думал, ты собирался в Южную Каролину?       — Я и поехал в Южную Каролину, — отвечает он раздраженно. — А оттуда во Флориду.       — Ясно. Ну, раз уж я вышел на работу, хотел спросить… ты уже решил, когда вернешься на свою?       Лицо у него остается совершенно непроницаемым.       — Нет. Пока не решил.       Я киваю и жду. После минуты тягостного молчания говорю:       — Может, есть что-то, о чем ты хочешь мне сказать?       — Классная рубашка, — говорит он сухо. — Выглядишь на десять лет моложе.       — Лео, — предупреждаю я.       Он шумно выдыхает.       — Что? Что ты от меня хочешь услышать, блядь?       — Следи за языком.       — Хорошо. — Он демонстративно меняет тон. — Что ты хочешь от меня услышать, пап?       Я делаю глубокий вдох.       — Почему ты не сказал, что ушел из департамента культуры?       — А сам как думаешь?       — Понятия не имею, блядь! — срываюсь я и тут же жалею об этом. — Лео, объясни мне, что происходит.       — Пап, тебе придется уточнить. С чем конкретно? — усмехается он, но в голосе горечь. — Мама умерла, нога покалечена, работы нет, отец чуть не умер — отец, который считает меня пустым местом…       — Что? Нет, я не…       — Наверное, теперь можно добавить в этот список и мои волосы, — перебивает он. — Девушка меня бросила, ты знал? Хотя нет, конечно не знал. Ну так вот, она меня бросила — сказала, что у меня нет «плана на жизнь». И это еще не все, папуль. Так что… у меня сейчас много всего происходит.       Ошеломленный, я какое-то время просто смотрю на него. Как я это упустил? Когда мой веселый, добрый, открытый Лео превратился в этого озлобленного, обиженного молодого человека?       — Лео, я не считаю тебя пустым местом. С чего ты это взял?       Он качает головой и упрямо не смотрит на меня.       — Почему ты уволился? Ты наврал им, что переходишь работать ко мне. Ты понимаешь, как это выглядит?       — Ну конечно, больше всего тебя волнует, как это выглядит.       — Меня сейчас много чего волнует. В первую очередь — ты.       Лео поднимается с дивана.       — Слушай, пап, у меня все хорошо. Я живу на сбережения, с деньгами проблем нет. Можешь за меня не переживать. Мы закончили?       Я качаю головой, с трудом выдавливая слова.       — Нет. Мы только начали. — Чувствую, как закипаю от злости. Что бывало крайней редко, а с Лео — почти никогда. — Что ты делал последние полгода? Работал где-то? Чем вообще занимался?       Он смотрит на меня так, будто размышляет, говорить или нет.       — Ничем, — отвечает наконец.       — Ничем?       — Ага. Вообще ничего не делал.       Я глубоко вдыхаю, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Уже собираюсь заговорить, но тут звонит телефон — на экране высвечивается: «Джасмин Тьюлис». Да, та самая Джасмин Тьюлис, премьер-министр Великобритании.       — Не парься, пап. Я знаю, где выход, — бросает Лео.       — Лео, мы не закончили.       — Конечно, пап. Мы обязательно вернемся к этой теме позже. Запланируй встречу в своем календаре, — отвечает он и захлопывает за собой дверь.       После еще одного долгого, основательного вдоха я отвечаю на звонок:       — Госпожа премьер-министр, рад вас слышать.       — Ой, Крис, ты отвечал мне и похуже, — отзывается Джасмин с ее характерным хрипловатым смехом. — Как ты там, черт тебя побери?       — Терпимо. А ты?       — Ха. Отвратительно. Тот, кто говорит, что эта работа — вершина политической карьеры, пиздит. Это худшая работа на свете, поверь мне.       — Ну, Джас, просто тебе досталось сомнительное наследство. Не вини себя.       — Да знаю я, знаю. И уже поглядываю на дверь, так что сегодня легче, чем вчера.       — Чем я могу помочь? — спрашиваю я, хотя примерно догадываюсь.       — Я знаю, что ты говорил с Бридж. И знаю, что не дал окончательный ответ. Поэтому я решила позвонить и лично повторить предложение. Лайлу стало намного хуже. Завтра выйдет официальное заявление, но, по сути, он уже давно отошел от дел. Кристиан, ты спасешь Англию, если прямо сейчас приедешь на Даунинг-стрит, 11.       — Понятно.       — И еще я хотела первой сообщить хорошие новости. Эдриан вылетел из игры.       — Что?       — Ага. Его выперли из партии. Он всех достал, но главной его ошибкой было усадить меня в это кресло. Плюс назревает какой-то инвестиционный скандал, и он там сильно замешан, поэтому он сам по-тихому свалил, пока его не вышвырнули. Да и хер с ним. Я знаю, что он приложил руку к твоей ссылке. Так что если ты не хотел возвращаться из-за него, то просто знай — его тут уже нет.       Это, конечно, было одной из причин, но далеко не главной. Ашер — вот куда более весомый камень преткновения. И я не уверен, что Джасмин Тьюлис в состоянии его «сдвинуть». Ни в моей голове, ни в сердце, ни в душе.       — Ты начала с того, что это худшая работа на свете. Так себе реклама, знаешь ли.       Она смеется.       — Кристиан, ты и сам прекрасно знаешь, насколько это хреновая работа. Я не собираюсь тебе врать. Ты всегда это знал — и тебе было плевать, потому что ты всем сердцем отдавался своей работе.       — По-моему, никого не волновало мое сердце, когда табличку с моей фамилией сняли с двери кабинета министра иностранных дел, а меня отправили бизнес-классом в Вашингтон.       — Кстати, как твое сердце? — спрашивает она без обиняков.       Перед глазами встает образ Ашера в постели — взлохмаченные волосы, сонная улыбка.       — Уже намного лучше.       — Я рада. Слушай, что бы там ни говорили, я все-таки чувствую некоторую ответственность перед страной и, как ни странно, считаю, что Бриджит права: ты подходишь на эту должность как никто другой. Ты должен был занять ее сразу после Ниша — все здесь это понимают. — И, конечно, она не может удержаться, добавив нарочито пафосно: — «Сэр, вы нужны своей стране!»*       Возможно, стране и нужен. Но нужна ли она мне?       Я обещаю Джасмин, что дам ответ Бриджит после посольского приема, и иду искать Лео. Он вырубился у себя на кровати, прямо в одежде, раскинувшись звездой. Розовые волосы торчат во все стороны, как у тролля. Спускаюсь на кухню и застаю миссис Кеннеди за очень детальным инструктажем для какой-то женщины. Новая сотрудница замечает меня первой, поворачивается и приседает в реверансе. С трудом сдерживая смех, я киваю ей с дружелюбной улыбкой.       — Здравствуйте. Вы, должно быть, Марианна.       И Гаэль, и миссис Кеннеди предупреждали, что на этой неделе к домашнему персоналу присоединится еще один человек. Я честно старался запомнить их имена, хотя почти никого из них и не видел, разве что, когда они заходили прибраться в кабинете, пока я работал. Иногда мне казалось, что основная часть работы по дому делается глубокой ночью — настолько редко обслуга попадалась мне на глаза. Но картины и статуэтки сверкали, простыни всегда были идеально выглажены, а газоны гладко подстрижены.       — Да, сэр. Приятно познакомиться, сэр, — нервно улыбается Марианна.       — Господин посол, — тут же поправляет миссис Кеннеди с легким раздражением в голосе. Представляю, каково работать под ее началом.       — Надеюсь, Грейс уже успела предупредить вас, какой я кошмарный работодатель?       Грейс по-девичьи хихикает.       — Не слушай его. Он лучший из всех, кто тут был.       — Мне бы чаю, если вас не затруднит.       Обе сразу кивают.       — Конечно, сэр, — быстро отвечает Марианна.       — Я буду в кабинете, принесите туда. И скажите, мистер Касалья дома?       — Да, господин посол. Кажется, он собирался поплавать.       — Отлично. Тогда я сначала загляну к нему. Спасибо.       Бассейн находится на нижнем цокольном этаже, под спортзалом. Я ни разу им не воспользовался с тех пор, как переехал сюда. Главным образом потому, что… я не умею плавать. Неловко в этом признаваться. У мамы в детстве утонул двоюродный брат, и она всю мою жизнь боялась, что со мной случится то же самое, поэтому не позволяла мне учиться плавать и вообще не подпускала к воде. К слову, сейчас она живет в доме у моря.       Гаэль мощными размашистыми гребками пересекает ярко-голубую гладь, двигаясь в мою сторону. Он почти не поднимает голову над поверхностью, поэтому замечает меня, только когда останавливается у бортика прямо возле моих ног и, сняв зеркальные очки, поднимает взгляд.       — Господин посол, — говорит он, тяжело дыша.       — Гаэль, извини, что отвлекаю. У тебя найдется десять минут?       Легкое беспокойство пробегает по его лицу и тут же исчезает.       — Конечно, сэр. Только выйду и переоденусь.       — Не торопись, заканчивай спокойно и потом зайди ко мне.       Он кивает.       — Хорошо, сэр.       Вернувшись в кабинет, я обнаруживаю на столе чайник горячего чая, а в телефоне — сообщение от Ашера. На фото он в чем-то блестящем — судя по всему, латексном — и весьма откровенном: вырезы на плечах, животе и бедрах открывают полосы гладкой кожи. Z: Нашел вариант для твоей вечеринки. Как тебе?

Я: По-моему, слишком скромно.

Z: Ты прав. Буду дальше искать.       Улыбаясь, я наливаю себе чай и просматриваю завтрашнее расписание. Опять все под завязку. Понимаю, что после моего отсутствия нужно многое наверстать и вернуться к прежнему ритму, но это уже начинает выматывать. А если я соглашусь на предложение Бриджит, станет еще труднее. Но и задачи будут важнее. И моя роль тоже. Этого я и хотел. Разве нет?       Стук в дверь вырывает меня из мыслей.       — Войдите.       Гаэль входит с прямой осанкой, высоко поднятой головой и таким решительным выражением на лице, будто собирается просить руки моей дочери. Садится напротив, расправляет плечи, смотрит на меня. Мы начинаем говорить одновременно.       — Сэр, я хотел…       — Я хотел…       — Простите, сэр, — Гаэль на секунду опускает взгляд. Видно, что злится на себя.       — Все в порядке. Продолжай.       — После вас, сэр.       — Хорошо. Я хотел спросить о Лео. Я знаю, вы в последнее время много общались.       — Он… мы… я рад, что мы познакомились, — говорит Гаэль и тут же сжимает губы.       — Тогда, может, ты знаешь… У него все… в порядке?       — В каком смысле? — спрашивает Гаэль недоуменно.       — Ты видел его волосы?       В этот момент невозмутимость Гаэля дает трещину. Он улыбается, в уголках глаз появляются морщинки.       — Да, сэр. Видел.       — Я не знаю, стоит ли мне беспокоиться. Обычно подростки бунтуют лет в шестнадцать, но не в двадцать четыре. Хотя в шестнадцать Лео был занят реабилитацией.       — Реабилитацией?       — Да. Он тебе не рассказывал про аварию?       — Нет.       Это неудивительно. Лео никогда о ней не говорит. Со мной, по крайне мере. Да и со Стеллой он отказывался обсуждать те события. Некоторое время он ходил к психотерапевту, но она сказала, что прогресса почти нет: он и ей не открывался. Я не хочу предавать его доверие, поэтому ограничиваюсь кратким, размытым объяснением.       — Он попал в серьезную аварию, когда ему было шестнадцать. Двое его друзей погибли.       А еще оборвалась его спортивная карьера. Кэл тогда отделался легче всех. Иногда мне кажется, что Кэл — единственный, кто по-настоящему понимал моего сына. Кэл, который сейчас живет мечтой Лео — играет в профессиональный теннис.       — Боже… — шепчет Гаэль, и его глаза становятся очень печальными.       — Да. В ту ночь мы со Стеллой постарели лет на десять. После аварии он замкнулся в себе. Потом умерла Стелла, а его лучший друг уехал учиться сюда, в Штаты.       У меня сердце болит, когда я думаю о том, насколько одиноким он, наверное, себя чувствовал. Я работал круглыми сутками, а он пытался доучиться в университете, в который никогда не собирался поступать, потому что с детства грезил теннисом.       — В общем… — я возвращаюсь к сути, — мне приятно видеть, что вы подружились. С тобой он хоть немного ожил.       Гаэль напряженно кивает, не поднимая глаз. Руки сцеплены на коленях.       — Я ни в коем случае не прошу тебя выдавать что-то сокровенное, чем он, может быть делился, — продолжаю я. — Просто хочу понять: есть ли что-то, о чем мне стоит знать? Что-то тревожное?       — Тревожное? — повторяет он.       — Ну, помимо волос. Мне он ничего не рассказывает. Я знаю, что он ушел с работы несколько месяцев назад, но узнал не от него. И, насколько мне известно, новой у него нет. Я понятия не имею, чем он занимался все это время.       — Ну… — Гаэль чешет затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Я не думал, что это секрет… И, честно говоря, не знал, что вы не в курсе, сэр.       — Не в курсе чего?       — Чем он сейчас занимается.       — Так он работает? — я хмурюсь. Почему он мне не сказал? Чем, черт возьми, он занимался, что не захотел мне рассказывать? — Что он делает?       Гаэль смотрит мне прямо в глаза, почти виновато:       — Он снимается в кино, сэр. ________________ Прим. переводчика. «Your country needs you!» (Твоя страна нуждается в тебе!) — это знаменитый британский агитационный плакат 1914 года. Был создан в начале Первой мировой войны по заказу британского военного министра, лорда Горация Герберта Китченера. С плаката на зрителя сурово смотрел сам лорд Китченер и указывал на него пальцем, а лаконичная надпись призывала граждан добровольно вступать в армию. Это один из первых случаев в истории рекламы, когда персонаж на плакате «смотрел» прямо на прохожего и указывал на него, создавая ощущение личного обращения.