Фантазии.

Утро начиналось не с кофе. Занка лежал на спине и чувствовал, как возбуждение лениво, по-кошачьи потягивается где-то внизу живота. Просто тепло, просто тянущее ощущение, от которого хотелось прикрыть глаза и не думать. Но думать приходилось. Сначала это были просто образы. Размытые, нечёткие, как кадры из сна, который не запоминается, но оставляет после себя липкое послевкусие. Чьи-то пальцы на шее - тёплые, настойчивые, с едва заметным нажимом на пульс. Чужие ладони под одеждой, гладящие грудь, живот, скользящие ниже, к талии, к бедрам. Кто-то пытается раздвинуть ему ноги - настойчиво, но мягко, будто спрашивая разрешения, будто дразня. Лица нет. Только руки. Только прикосновения. Занка сглотнул. Во рту пересохло. Он ещё не открыл глаза - не хотел встречаться с этим днём, с этим миром, где всё сложно и больно. Здесь, в темноте под веками, было проще. Здесь можно было позволить рукам самим, без спроса, повторить то, что показывало воображение. Пальцы коснулись шеи - неуверенно, почти стыдливо. Провели по тому месту, где только что чужие руки сжимались, перекрывая дыхание. Занка выдохнул - выдох получился дрожащим, с едва слышным стоном, который он тут же прикусил. Рука скользнула ниже. По груди, по животу, к талии. Занка повторил каждое движение, которое видел в своих фантазиях, и содрогнулся от того, что делал. Глупо. Как озабоченный подросток, который только начал изучать своё тело. Но тело отзывалось. Каждое прикосновение отдавалось дрожью в мышцах, каждое движение заставляло дыхание сбиваться, учащаться. Кожа горела под собственными пальцами, соски затвердели, натягивая ткань футболки, и когда Занка случайно задел один - через тонкую материю, - по позвоночнику пробежала такая острая волна, что он выгнулся, вжимаясь затылком в подушку. Член наливался тяжестью. Медленно, но неумолимо. Занка чувствовал, как он упирается в ткань белья, как пульсирует в такт сердцу, как с каждым ударом крови становится всё твёрже, всё горячее. Головка тёрлась о живот, оставляя на коже влажный след, и когда член дёрнулся в очередной раз, из маленькой дырочки вытолкнуло новую порцию смазки - тёплой, скользкой, она растеклась по головке, смешалась с потом, заставила Занку закусить губу до боли. Он чувствовал, как внизу живота завязывается тугой узел. Как мышцы таза сами, непроизвольно, начинают двигаться - чуть-чуть, почти незаметно, подаваясь навстречу пустоте. Как яйца подтягиваются, становятся тяжелее, чувствительнее. “Чёрт.” Он прикусил губу сильнее, почти до крови, пытаясь успокоиться. Не помогало. Потому что вместе с возбуждением приходили образы. Теперь уже чёткие. Конкретные. Живые. Джаббер. Занка видел его так ясно, будто тот стоял рядом - эту кривую улыбку, эти безумные глаза, эти руки. В фантазии Джаббер нависал сверху, тяжёлый, горячий. Его пальцы сжимали бёдра Занки, разводили их шире, и Занка чувствовал - кожей, каждой клеткой - как член Джаббера трётся о его промежность, скользит по яйцам, упирается в дырочку, но пока не входит, только дразнит. Член Занки дёрнулся, выбросив новую порцию смазки. Головка стала чувствительной до боли. Сначала Занка позволял. Позволял Джабберу делать с собой всё - трогать, целовать, раздвигать ноги, входить. Он отдавался этим ласкам без стыда, без сопротивления, просто принимал, чувствуя, как по телу разливается жар, как дырочка сжимается и пульсирует в предвкушении, как член подёргивается с каждым толчком воображаемого тела. А потом сам брал контроль. Рука Занки сжалась на горле - в фантазии, конечно, но мышцы напряглись так, будто на самом деле. Он сжимал пальцы, перекрывая Джабберу воздух, и слушал, как тот дышит - со свистом, с хрипами, с этим его дурацким удовольствием, когда боль смешивается с наслаждением. В этой фантазии Занка сидел сверху, двигался медленно, глубоко, чувствуя, как член Джаббера заполняет его целиком, до самого основания. А сам тёрся членом о его бёдра - крепко сжатые, горячие, влажные от пота, - и чувствовал, как близко разрядка. Головка скользила по мышцам живота, оставляя мокрую дорожку, и с каждым движением дырочка сжималась, пульсировала, готовая излиться. А потом картинка менялась. Теперь Джаббер брал верх. Разводил его ноги широко, почти до боли в суставах, устраивался между ними и целовал - везде. Губы - горячие, влажные, с привкусом крови - скользили по внутренней стороне бедра, по паху, по животу. Джаббер оставлял мокрые дорожки, закусывал кожу, всасывал синяки, и Занка чувствовал, как под его ртом всё горит. И везде, везде дразнил. Джаббер обходил член стороной. Только касался бёдер губами, только дышал на головку горячим воздухом, от которого член дёргался, метался, искал прикосновений. Только языком проводил по яйцам - влажно, щекотно, заставляя мышцы таза сокращаться впустую. Дырочка сжималась, раскрывалась, снова сжималась - и всё без толку, пустота, только предвкушение, только мучительное ожидание. Занка выдохнул сквозь зубы - длинно, со стоном. Рука сама потянулась к ноющему члену, пальцы сжались на ткани белья, дёрнули, но… “Нет. Не сейчас.” Он резко сел, заставляя себя остановиться. Голова кружилась, перед глазами всё плыло. Член мокро хлюпнул о живот, оставляя липкий след, и Занка чувствовал, как смазка течёт вниз, к яйцам, как бельё противно липнет к коже. - Твою ж мать, - выдохнул он в пустоту. Голос охрип. Схватил полотенце, смену белья - всё, что нужно для душа. Надо было идти, пока совсем не сорвало крышу. Пока не кончил прямо здесь, в кровати, пачкая простыни. Занка вышел в коридор и сразу наткнулся на Энжина. Тот стоял, прислонившись к стене, затягивался сигаретой, пускал дым в потолок. Кивнул Занке коротко, привычно. - С добрым утром, - хмыкнул он. А у Занка в голове уже всё поплыло. Он представил, как Энжин подходит сзади. Как обнимает - крепко, уверенно, прижимаясь всем телом. Член Энжина - Занка почему-то знал, что он большой, толстый, с набухшей головкой - упирается ему в ягодицы, давит, ищет вход даже через ткань штанов. Ладони Энжина скользят по животу, задирают футболку, сжимают соски - грубо, сильно, заставляя Занку выгибаться назад, вжиматься задом в этот твёрдый член. Одна рука гладит грудь, вторая спускается ниже, к паху, сжимает член через ткань - и член дёргается, отзывается, выталкивает новую порцию смазки, пропитывая штаны. А член Энжина тем временем скользит между ягодиц - не входит, только трётся, только разогревает, дразнит анус, который сжимается впустую, ищет заполнения. Занка споткнулся на ровном месте. Чуть не упал, махнул головой, прогоняя наваждение. Член в штанах дёрнулся, упёрся в ткань, стало почти больно. - Осторожнее, - хмыкнул Энжин, даже не подозревая, о чём Занка только что думал. - Ага, - выдавил Занка и почти побежал дальше. В дверях душевой он столкнулся с Тамзи. Тот выходил как раз - мокрый после душа, длинные волосы рассыпались по плечам, тёмные пряди прилипали к шее, к ключицам. Пахло шампунем, чистотой и чем-то ещё, тёплым, человеческим. Пирсинг в губе блестел, на нижней губе висела капля воды. Занка замер. В голове снова поплыло, на этот раз жарче, ярче. Тамзи на кровати - волосы разбросаны по подушке, мокрые, обрамляют лицо, стекают на плечи. Тамзи закусывает губу, прикусывает пирсинг, пока Занка сидит сверху, на его бёдрах, двигается медленно, глубоко. Член Тамзи внутри - горячий, твёрдый, он заполняет целиком, упирается куда-то глубоко, откуда по телу разбегаются искры. Волосы Тамзи щекочут кожу, когда тот тянется поцеловать - в живот, в грудь, в шею. Влажные пряди оставляют мокрые дорожки, и Занка дрожит, чувствуя каждое прикосновение, каждую прядь. А потом другая картина. Тамзи улыбается - хитро, довольно - и его нити обвивают шею Занки. Тонкие, почти невесомые, но такие прочные. Душат. Слегка, играючи, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы голова начала кружиться, чтобы перед глазами поплыли тёмные пятна. И дрочит. Быстро, жёстко, сжимая головку так, что выжимается смазка, течёт по пальцам. И нитями - они обвивают мошонку, тянут чуть-чуть, дразнят, заставляют член пульсировать сильнее. Занка чувствует, как воздух кончается. Как лёгкие горят. Как член наливается до предела, готовый взорваться. А в последний момент Тамзи убирает руку. Отпускает горло. Воздух врывается в лёгкие - вместе с оргазмом. Занка кончает - от одной только асфиксии, от нехватки воздуха, от того, что кислород возвращается в лёгкие вместе с судорогой внизу живота. Семя выплёскивается толчками, горячее, густое, пачкает живот, грудь, простыни. Член дёргается в такт сердцу. Занка стоял, сжимая полотенце, и смотрел на Тамзи невидящим взглядом. Член в штанах пульсировал, упираясь в ткань так сильно, что, казалось, ещё немного - и порвёт её. - Зан? - Тамзи нахмурился. - Ты как? Занка моргнул. Выдохнул. Почувствовал, как смазка течёт по ноге. - Нормально, - выдавил он. Голос сел в ноль, пришлось откашляться. - Задумался немного. И нырнул в душевую, захлопнув за собой дверь. Вода была горячей. Обжигающей. Она лилась на голову, на плечи, стекала по груди, по животу, и Занка стоял под ней, тяжело дыша, прижавшись лбом к холодному кафелю. Контраст температуры заставил кожу покрыться мурашками, но члену было всё равно - он стоял колом, упираясь в стенку душевой. Руками Занка тёр лицо, пытаясь стереть эти образы, эти фантазии, это всё. Но вода только раззадоривала - горячая, почти кипяток, она заставляла кровь быстрее бежать по венам, заставляла член наливаться ещё сильнее, ещё тяжелее. Занка посмотрел вниз. Член стоял, задравшись к животу. Красная головка блестела от воды, набухшие вены вились по стволу, и маленькая дырочка уретры пульсировала, раскрывалась и сжималась в такт сердцебиению, выталкивая остатки смазки, которые тут же смывала вода. Яйца подтянулись, стали твёрдыми, тяжёлыми, готовыми к разрядке. Никого нет. Можно. Занка выдохнул - и рука сама легла на член. Пальцы сомкнулись на стволе. Занка провёл от основания до головки, сжимая чуть сильнее, и член дёрнулся в ответ. Занка закрыл глаза. Прислонился затылком к кафелю. Занка кончил так, что на секунду показалось - всё, хватит, можно умирать спокойно. Семя выплеснулось на кафельную стенку горячими толчками - раз, другой, третий, - и Занка стоял, тяжело дыша, чувствуя, как мышцы живота сводит сладкой судорогой. Член дёргался в руке, из уретры выдавливались последние капли, смешиваясь с водой, стекающей по ногам. А потом ноги реально подкосились. Он чуть не поскользнулся - пятка поехала по мокрому полу, пришлось вцепиться в поручень, чтобы не рухнуть. Судорога свела икру - резко, больно, заставив зашипеть сквозь зубы. - Твою ж мать, - выдохнул Занка, растирая ногу. Вода всё лилась, смывая следы его слабости со стен и пола. Занка постоял ещё немного, давая телу прийти в себя, потом быстро домылся - на автомате, без мыслей, потому что мысли закончились вместе с оргазмом. Вытерся. Переоделся в чистое. Запустил пальцы в волосы, откидывая их назад, и в этот момент живот скрутило так, что пришлось согнуться пополам. Голод. Самый обычный, человеческий голод, который напоминал, что организм - это не только член и фантазии, но ещё и желудок. Надо поесть. В столовой было шумно - обычное утро. Занка взял поднос, навалил всего подряд и сел за свободный стол у окна. Кофе дымился, пах горечью и чем-то уютным. Занка пил его маленькими глотками и смотрел по сторонам. Взгляд гулял сам по себе, не цепляясь, скользя по лицам, по фигурам, по движениям. Просто наблюдение. Просто способ не думать о том, что было утром. Грисс. Занка замер взглядом на нём, даже не сразу поняв, почему. Помощник уборщиков сидел за столом с другими, что-то рассказывал, жестикулировал, улыбался. Рукастый мужик - это про него. Грисс мог голыми руками смять броню мусорной твари, если надо было. Занка вспомнил, как видел это однажды. Грисс просто подошёл, взял тварь за шкирку - и сжал. Пальцы продавили хитин, хрустнуло, брызнуло. А Грисс даже не напрягся. По позвоночнику пробежали мурашки. Занка смотрел на эти руки - большие, мозолистые, с выступающими венами, с широкими ладонями, - и думал. Какими они могут быть в постели? Наверное, безумно нежными. Картинка пришла сама, тёплая, почти осязаемая. Грисс не торопится. Он вообще не из тех, кто спешит. Он садится на край кровати и смотрит долго, изучающе, без той животной похоти, которая бывает у других. Просто смотрит, будто Занка - самая важная вещь в этой комнате. Потом трогает. Ладонь ложится на щеку - мозолистая, шершавая, но такая тёплая, что хочется прижаться, потереться, зажмуриться. Грисс гладит большим пальцем скулу, проводит по губам, чуть надавливая, заставляя приоткрыться. Целует тоже медленно. Без спешки. Губы мягкие, тёплые, пахнут кофе и ещё чем-то родным. Язык скользит осторожно, будто спрашивая разрешения, и Занка разрешает. Раскрывается навстречу, позволяя углубить поцелуй, позволяя этим рукам - таким сильным, таким опасным - касаться себя везде. Грисс раздевает его медленно. Тянет время. Касается каждого сантиметра кожи, будто запоминая, будто пробуя на вкус. Пальцы скользят по ключицам, по груди, по соскам - чуть задерживаются, сжимают, заставляя выгибаться. По животу - вниз, к паху, но не касаясь самого главного, только гладя бёдра, внутреннюю сторону, заставляя член наливаться и пульсировать впустую. - Не торопись, - шепчет Грисс куда-то в шею, и голос вибрирует, передаётся телу. - Всё успеем. И когда Занка уже на грани, когда дышит рвано и сжимает простыни, Грисс наконец накрывает его собой. Тяжело, надёжно, закрывая от всего мира. Входит медленно - так медленно, что хочется закричать, толкнуться навстречу, но Грисс держит, не даёт, проталкивается глубже миллиметр за миллиметром, пока не заполняет целиком. И тогда начинает двигаться. Плавно, глубоко, попадая в такт дыханию. Смотрит в глаза, не отрываясь, и улыбается чуть-чуть, уголками губ, когда Занка стонет - тихо, сдавленно, закусывая губу. Оргазм накатывает медленно, как волна. Не взрывается, а разливается по телу теплом, заставляя выгибаться, дрожать, сжиматься вокруг члена, который всё ещё внутри, всё ещё двигается, ловя последние спазмы. А после Грисс не уходит. Остаётся рядом, прижимает к себе, гладит по спине, по затылку, целует в макушку. - Хорошо, - шепчет. - Ты молодец. Занка моргнул. Картинка растаяла, оставив после себя только тепло где-то в груди и лёгкое сожаление, что это была просто фантазия. Он отхлебнул кофе - уже остыл, - и перевёл взгляд дальше. Рудо. Небожитель сидел в углу. Месть двигала этим пацаном - Занка знал это, чувствовал, видел в каждом его движении. Рудо был симпотным по каким то меркам, но… Занка замер, пытаясь понять, есть ли в нём хоть что-то, что привлекает. Ничего. Пусто. Он чуть скривился, будто пробуя представить Рудо в постели, и мозг выдал только белую стену. Ни образов, ни касаний, ни фантазий. Просто пацан. Просто ребёнок, который слишком рано повзрослел, но всё равно остался ребёнком. Занка закатил глаза сам себе и вернулся к кофе. - Ну и стрём, - сказал он себе под нос. В столовую зашли Тамзи и Делмон. Тамзи Занка уже видел сегодня - хватило. Он скользнул по нему взглядом и сразу перешёл на Делмона. И замер. Делмон был огромным. Это слово, наверное, даже не передавало масштаба. Занка точно не знал, но готов был поставить на что угодно, что рост этого мужика зашкаливает за два метра. Плечи - шире дверного проёма. Руки - такие, что любой мусорный мешок в них выглядел бы игрушечным. Занка представил, как эти руки сжимают кого-то. Как эти ладони - каждая размером с его голову - ложатся на тело. Как эти пальцы - толстые, сильные - смыкаются на шее. По позвоночнику пробежал холодок. Неприятный. А что там, внизу? Занка невольно скривился, даже не додумав мысль. Просто представил на секунду - и тут же отшатнулся. Нет. Не надо. Спасибо. Делмон был… слишком. В нём не было той теплоты, что у Грисса, не было той игривости, что у Тамзи. Только мощь. Только сила, которой можно раздавить, даже не заметив. Занка поёжился и уткнулся в чашку, делая вид, что очень занят своим остывшим кофе. Занка доел, допил остывший кофе, который уже откровенно горчил, и поплёлся обратно в комнату. Впереди был целый день. Целый день попыток не думать о том, о чём думать не стоило. На докладе Энжина он стоял в углу, сжимал посох и заставлял себя слушать про маршруты, про цели, про опасности. Мысли лезли - чёртовыми тараканами, шустрыми, липкими, - и Занка давил их одну за другой, пока голова не начинала гудеть. На задании было легче. Там надо было не думать - там надо было не помереть. Движения, удары, адреналин - это выжигало всё лишнее, оставляя только инстинкты. Занка даже вздохнул с облегчением, когда в очередной раз увернулся от чьих-то когтей, когда в очередной раз всадил посох в чью-то тушу. Кровь. Крики. Боль. Это было просто. Это было понятно. А вечером - вечером наступило облегчение. Занка зашёл в комнату, закрыл дверь и просто рухнул на кровать. Даже не раздеваясь, даже не снимая обуви. Просто упал лицом в подушку, прижимая к себе посох, как единственную константу в этом безумном мире. Древко было тёплым от его рук, гладким на ощупь, привычным. Занка лежал, смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на посох. И тяжело вздохнул. Потому что вспомнил. Был день - или ночь, уже неважно, - когда ему было настолько хреново, настолько одиноко, что единственным тёплым, живым, родным предметом оказался этот посох. Занка помнил, как лежал тогда, как руки сами потянулись к древку, как он прижимал его к себе, тёрся, закусывал губу, чтобы не застонать слишком громко. Как довёл себя до оргазма - жалкого, стыдного, но такого нужного. Перед вещью было стыдно. По-дурацки, но стыдно. - Извини, - буркнул Занка посоху. Посох молчал. У него не было ответов. Занка полежал ещё немного, потом всё-таки нашёл в себе силы встать. Переоделся в домашнее, убрал посох на место - в угол, прислонив к стене, - и рухнул обратно на кровать, уже по-человечески, под одеяло. Мысли лезли. Они лезли из всех щелей, из тёмных углов комнаты, из-под подушки, из собственной головы, которая никак не хотела выключаться. Занка лежал на спине, смотрел в потолок и перебирал. С кем бы он мог…втроём? Вариантов было много, но мозг сам, без спроса, остановился на двух. Грисс и Энжин. Занка перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, потом чуть приподнял бёдра, подкладывая её под себя поудобнее. Ткань приятно холодила живот, давила на пах, и Занка закрыл глаза, позволяя картинке разворачиваться. Грисс сзади. Занка чувствовал его - большого, тяжёлого, надёжного. Грисс держал его за поясницу - широкими ладонями, мозолистыми пальцами, - и прижимал к себе, заставляя прогнуться сильнее. Его член - толстый, горячий - скользил между ягодиц, раздвигал, дразнил, но пока не входил, только тёрся, только разогревал. Занка двинул бёдрами о подушку - медленно, почти бессознательно, имитируя движение навстречу. А спереди был Энжин. Он сидел на кровати, раздвинув ноги, и смотрел на Занку сверху вниз с этой своей вечной полуулыбкой, с дымящейся сигаретой в пальцах. Вкус его Занка представлял отчётливо - табак, кофе и что-то ещё... Занка потянулся к нему в фантазии - ртом. Он наклонялся, обхватывал губами головку, чувствуя, как член Энжина дёргается на языке, как солоноватая смазка растекается по нёбу. Энжин запускал пальцы ему в волосы - не сильно, почти ласково, - и направлял, задавал ритм. А сзади Грисс входил. Медленно, плавно, растягивая до предела. Член скользил внутрь, заполняя целиком, и Занка мычал на члене Энжина, чувствуя, как вибрация передаётся тому, как Энжин выдыхает с хрипотцой: - Хорошо… Движения сзади становились ритмичнее, глубже. Грисс держал его за поясницу, не давая упасть, и толкался - сильно, размеренно, попадая куда-то глубоко, откуда по телу разбегались искры. Занка двигался в такт - бёдрами назад, навстречу Гриссу, и ртом вперёд, заглатывая член Энжина почти до основания. Слюна текла по подбородку, смешивалась с потом, капала на простыни. Мысли цеплялись только за два тела, сжимающих его с двух сторон. Энжин кончил первым. Семя брызнуло горячо, густо, залило нёбо, язык, горло. Занка глотал, давясь, чувствуя, как член пульсирует на языке, как последние капли стекают в горло. А Грисс сзади только ускорился, зарываясь глубже, почти выбивая дыхание. Занка кончил сам, даже не касаясь себя. От того, как Грисс вбивался в него, от вкуса Энжина во рту, от того, что был зажат между ними, - оргазм накрыл внезапно, горячей волной, заставив выгнуться, замереть, сжать всё вокруг себя. Семя залило подушку, живот, бельё, Занка не открывал глаза. Ещё немного, ещё чуть-чуть побыть там, между ними. В темноте под веками Грисс выходил из него, ложился рядом, притягивал к себе. Энжин затягивался сигаретой и улыбался, глядя на них обоих. Занка выдохнул. В комнате было тихо. Только сердце колотилось где-то в ушах. Подушка под ним была мокрой - от слюны, от пота, от того, что успело вытечь, пока он лежал в этой позе. Занка перевернулся на спину, глядя в потолок. - Охренеть, - сказал он тихо сам себе. Снов не было. Наверное, вся фантазия, весь жар, всё, что он накопил за день, просто не оставило сил даже на сновидения. Занка провалился в темноту - глубокую, пустую, без образов, без ничего, - и вынырнул из неё только утром, когда свет уже лез в глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он полежал немного, глядя в потолок. Тело ныло после вчерашнего - приятно, по-спортивному. Никакого утреннего возбуждения, только лёгкая лень и желание ещё поваляться. Но надо было вставать. Занка умылся, позавтракал - быстро запихивая в себя еду без всякого аппетита, - и пошёл к Семиу. Обычные дела, обычные разговоры, обычное утро. А потом он увидел Арху. Арха Корвус стоял у выхода из штаба, разговаривал с кем-то из своих, но, заметив Занку, улыбнулся - коротко, но тепло. Кивнул. - Доброе утро, Занка. Хорошего дня. И ушёл. Просто ушёл по своим делам. Занка кивнул в ответ, что-то пробормотал про «взаимно» и остался стоять, глядя ему вслед. “Блядь.” В голове уже начали вырисовываться картины. Такие, от которых самому становилось стыдно, горячо и тесно в штанах одновременно. Занка дослушал Семиу - вполуха, кивая в нужных местах, делая вид, что ему интересно, - и пошёл к себе. Старался идти обычным шагом, не привлекать внимания, не бежать, хотя каждая клетка тела орала: “быстрее, быстрее, пока не передумал, пока не упустил этот образ”. За углом он сорвался. Почти бегом, сжимая посох так, что пальцы занемели. Влетел в комнату, захлопнул дверь и рухнул на кровать лицом в подушку. И думал. Он думал об Архе. Почему-то именно о нём. О боссе, о котором никто ничего не знал. Который улыбался тепло, но глаза оставались холодными. Который вёл их за собой просто потому, что умел брать ответственность. Который был рядом, но всегда на расстоянии. Занка думал о том, как это будет. Странно. Не как с другими. Не как с Джаббером - дико и на грани. Не как с Гриссом - нежно и медленно. Не как с Энжином - с привкусом табака и ленивой улыбкой. С Архой, почему-то, Занка думал, что тот будет просто смотреть. Картинка разворачивалась перед глазами ярко, до мельчайших деталей. Кабинет Архи. Тот самый, куда никто не заходит без приглашения. Тяжёлые шторы, приглушённый свет, запах старой бумаги и дорогого кофе. Занка сидит на диване. Совершенно голый. Кожа покрывается мурашками от прохладного воздуха, соски твердеют, член уже наливается, хотя никто к нему не прикасался. Арха напротив. В кресле. Одет с иголочки, как всегда. В руках - любимая чашка с кофе. Он делает маленький глоток, смотрит на Занку поверх ободка, и чуть улыбается. Той самой улыбкой - тёплой, но отстранённой. - Начинай, - говорит он тихо. И Занка начинает. Он не знает, что именно делать, но руки сами тянутся к телу. Пальцы гладят грудь, сжимают соски, заставляя выдыхать со стоном. Скользят по животу, ниже, к паху, но Арха качает головой: - Не торопись. Покажи мне всё. Занка стонет - вслух, в подушку, - и переворачивается на спину, задирая ноги, сгибая в коленях. Пальцы тянутся к яичкам, гладят их, сжимают, заставляя член дёргаться, из уретры выступает капля смазки. Арха делает ещё глоток кофе. - Подними ногу выше. Да, так. Чтобы я видел. Занка подчиняется. Нога задирается почти к плечу, открывая анус - сжатый, пульсирующий в предвкушении. Пальцы сами находят его, гладят по краям, давят, заставляя расслабляться. - Хорошо, - голос Архи ровный, спокойный. - А теперь войди в себя. Занка мычит, закусывая губу, и первый палец скользит внутрь. Горячо, тесно, хорошо. Он двигает им медленно, привыкая, расширяя, пока Арха смотрит - просто смотрит, не двигаясь с места. - Ещё, - говорит Арха. - Я хочу видеть, как ты растягиваешь себя. Второй палец входит легче. Занка стонет громче, двигает бёдрами навстречу своей руке, представляя, что это пальцы Архи, что это он там, внутри, что это он заставляет Занку выгибаться и дрожать. Но Арха не прикасается. Только говорит иногда: - Сильнее. Глубже. Не останавливайся. Занка вводит третий палец, чувствуя, как растягивается, как мышцы пульсируют вокруг собственных пальцев, как член упирается в живот, мокрый от смазки, готовый взорваться в любую секунду. - Какой ты красивый, - говорит Арха, и в голосе впервые появляется что-то тёплое. - Продолжай. Занка кончает от этих слов. Просто от того, что Арха смотрит, просто от того, что говорит, просто от того, что он здесь, рядом, но так далеко. Семя выплёскивается на живот горячими толчками, пачкает грудь, простыни, пальцы, которые всё ещё внутри. Анус сжимается в ритме оргазма, пульсирует, и Занка стонет - громко, не сдерживаясь, - пока последние капли не вытекают из уретры. Арха допивает кофе. Ставит чашку на стол. - Хорошо, - говорит он. - Можешь идти. Занка открыл глаза. Лежал на кровати, в своей комнате, один. Подушка была мокрой - от слюны, от пота, от всего сразу. Член стоял колом, упираясь в живот, пропитывая бельё. - Боже, - выдохнул Занка в потолок. - Пожалуйста, пусть он не умеет читать мысли…