Жги резину, а не сердце.

      Ночь в Сеуле пахнет жжёной резиной, раскалённым асфальтом и чистым, ядовитым адреналином. Воздух тяжёлый, пропитанный выхлопом и электричеством от неоновых вывесок, которые мигают над заброшенной промышленной зоной — импровизированной стартовой прямой уличных гонок.       Юнги опирается бедром о капот своего чёрного матового Nissan GT-R. Машина выглядит как живое существо: низкая, хищная, с широкими арками и тускло поблёскивающими дисками. Он лениво перекатывает между губами незажжённую сигарету — тонкую, ментоловую, — не торопясь прикуривать. Его взгляд — холодное, острое лезвие, которое безошибочно режет толпу и находит того единственного, кто заставляет его мотор реветь громче обычного даже на холостом ходу.       Чимин стоит чуть поодаль, обтянутый в узкую чёрную кожу — брюки сидят как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб бёдер и стройные ноги. На нём короткая куртка с высоким воротником, расстёгнутая ровно настолько, чтобы виднелась тонкая белая майка, прилипшая к телу от вечерней влажности. Он поправляет упавшую на глаза ярко-розовую прядь — краска свежая, ещё не выцвела от солнца и ветра. В этой бетонной свалке скоростей он выглядит слишком мягким, слишком красивым, почти неуместным. Но Юнги знает правду: этот парень чертовски быстр на треке и абсолютно покорен, когда за ними закрываются любые двери.       — Ты снова пришёл проигрывать, коротышка? — голос Юнги низкий, вибрирующий, словно басовая нота двигателя на низких оборотах. Он пробирает Чимина до самых кончиков пальцев, заставляя кожу покрыться мурашками под кожаной одеждой.       Чимин делает шаг навстречу, вызывающе прикусывая нижнюю губу — полную, уже чуть припухшую от нервного покусывания. Его глаза блестят в разноцветном свете неона: фиолетовом, розовом, синем. Он подходит вплотную, почти касаясь грудью груди Юнги, чувствуя жар, исходящий от раскалённого капота и от самого старшего — смесь металла, дыма и мужского тела.       — Пришёл забрать свой приз, хён, — шепчет Чимин, смело кладя ладонь на грудь Юнги, туда, где под тонкой чёрной тканью футболки бешено, почти болезненно стучит сердце. Пальцы Чимина чуть дрожат, но он не убирает руку — наоборот, медленно проводит ею вниз, по рёбрам, обозначая свою территорию в ответ.       Юнги резко перехватывает его за талию обеими руками — хватка сильная, но контролируемая, — и одним рывком притягивает к себе. Чимин выдыхает от неожиданности, коротко, почти всхлипывающе. Старший наклоняется к самому уху, губы едва касаются мочки, горячее дыхание обжигает чувствительную кожу.       — Сегодня ставки выше, — Юнги сжимает пальцы на бедре парня, впиваясь сквозь кожу так, чтобы оставить лёгкие синяки — метки владения. — Проиграешь — и ты весь мой до рассвета. Без условий. Без права на «стоп». Только ты, я и мои правила.       Чимин плавится под этим взглядом — колени слабеют, дыхание сбивается, но он упрямо вскидывает подбородок, не позволяя себе сразу сдаться. Он знает: Юнги не даст пощады ни на асфальте, ни в постели. И именно этого он жаждет больше всего — полной, безоговорочной капитуляции.       — По рукам, — выдыхает Чимин, и в следующую секунду Юнги вталкивает его в салон своей машины, прижимая к пассажирскому сиденью. Дверь хлопает с глухим звуком. В тесном пространстве кабины Юнги нависает над ним, одной рукой фиксируя запястья Чимина над головой, другой — обхватывая затылок. Поцелуй короткий, властный, жёсткий — зубы чуть цепляют нижнюю губу, язык вторгается без разрешения, забирая всё, что хочет. Чимин стонет в его рот, выгибаясь навстречу.       Двигатели взрывают тишину. Юнги выжимает сцепление, чувствуя, как многолитровый мотор оживает под капотом, становясь продолжением его воли, его пульса. Он смотрит в сторону — Чимин уже в своей машине, в соседнем ряду, и в его глазах то же предвкушение, та же дрожь. Флаг падает. Сорвавшись с места, Юнги вдавливает педаль газа в пол, оставляя за собой плотное облако тяжёлого, едкого дыма.       Рёв моторов заглушает крики толпы, превращая мир вокруг в размытое пятно неоновых огней и чёрного асфальта. Юнги сливается со своим GT-R в одно целое — дыхание ровное, движения выверены до миллиметра. Рука чётко, почти механически переключает передачи, взгляд прикован к зеркалу заднего вида, где мелькают фары машины Чимина — близко, слишком близко.       Чимин идёт нагло, вплотную, пытаясь зайти во внутренний радиус поворота. Юнги усмехается уголком губ, чувствуя, как внутри закипает азарт — знакомый, пьянящий. Он намеренно оставляет небольшой зазор, дразня, завлекая младшего в ловушку. Как только Чимин решается на манёвр и резко жмёт на газ, Юнги крутит руль — коротко, точно, перекрывая траекторию.       Визг покрышек. Чимину приходится бить по тормозам, чтобы не влететь в бок Nissan. Машина клюёт носом, шины оставляют чёрные полосы на асфальте. Этого мгновения Юнги хватает, чтобы уйти в отрыв — стрелка тахометра взлетает в красную зону, скорость переваливает за двести.       — Ещё немного, малыш, — шепчет Юнги в пустоту салона, и его голос тонет в рокоте двигателя.       Финальный поворот. Юнги пускает машину в идеальный контролируемый занос — задняя ось скользит, передние колёса цепляются за асфальт, высекая яркие снопы искр из-под дисков. Он выравнивает траекторию в последний момент и пересекает финишную черту первым — всего на пару корпусов, но этого достаточно. Машина Чимина замирает рядом через секунду, тяжело дыша перегретым металлом и дымящими тормозами.       Юнги выходит из кабины медленно, небрежно хлопая дверью. Он не торопится. Смакует момент победы. Чимин выбирается следом — щёки горят румянцем, дыхание сбито, пальцы всё ещё мелко дрожат от напряжения и адреналина. Волосы растрепались, розовая прядь прилипла ко лбу.       — Ты подрезал меня, — выдыхает Чимин, пытаясь выглядеть возмущённым, но в его глазах Юнги видит только чёрное, искрящееся обожание и желание.       — Я победил, — отрезает Юнги, сокращая расстояние между ними одним шагом. — А победитель забирает всё.       Он хватает Чимина за затылок, наматывая мягкие, чуть влажные волосы на кулак, и заставляет запрокинуть голову. В этом жесте нет грубости — только абсолютная, спокойная власть. Юнги ведёт носом по его шее, вдыхая смесь дорогого цитрусового парфюма, дорожной пыли и лёгкого пота — запах возбуждения и поражения.       — Твоя машина отправляется в мой гараж, а ты — ко мне в квартиру, — Юнги понижает голос до интимного, бархатного шёпота, от которого у Чимина по спине бегут мурашки. — И там ты будешь слушаться меня так же беспрекословно, как твой мотор слушался педали газа. Ты меня понял?       Чимин сглатывает — кадык дёргается под кожей. Его зрачки расширяются, практически стирая радужку. Он слабо кивает, полностью признавая своё поражение — красивое, желанное, долгожданное.       Юнги толкает его к пассажирскому сиденью GT-R — в этом движении столько собственничества, что у случайных зрителей, всё ещё толпящихся вокруг, перехватывает дыхание. Чимин садится послушно, не сопротивляясь.       — Садись. Ночь только начинается, и я ещё не закончил твою дрессировку.       Дорога к многоэтажке, где живёт Юнги, занимает всего десять минут, но для Чимина они тянутся как вечность. В салоне GT-R пахнет дорогой кожей, лёгким дымом от сигарет Юнги и его парфюмом — древесно-амбровым, тяжёлым. Тишину нарушает только низкий рокот выхлопной системы и приглушённый бит из динамиков — что-то тёмное, басовитое, идеально подходящее настроению.       Юнги ведёт машину одной рукой — уверенно, расслабленно, словно это обычная вечерняя поездка. Вторая рука покоится на бедре Чимина, пальцы чуть сжимаются при каждом переключении скорости, напоминая: ты мой.       Когда за ними закрывается тяжёлая металлическая дверь квартиры, Чимин не успевает даже нашарить выключатель. Юнги вжимает его спиной в прохладную поверхность двери, блокируя все пути к отступлению коленом между ног и руками по обе стороны от головы.       — Ну что, мой маленький гонщик, — Юнги обхватывает его лицо ладонью, большой палец ложится на подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — На треке ты был смелым. Посмотрим, насколько тебя хватит здесь.       Он медленно расстёгивает молнию на кожаной куртке Чимина — звук в абсолютной тишине прихожей кажется оглушительным, неприлично интимным. Стягивает куртку с плеч, позволяя ей бесформенной кучей упасть на пол. Чимин прерывисто вздыхает, когда холодный воздух квартиры касается разгорячённой кожи сквозь тонкую белую майку, уже слегка влажную от пота.       — Хён, я… — начинает было Чимин, но Юнги прижимает большой палец к его губам, обрывая на полуслове.       — Тише. Ты проиграл, помнишь? Теперь говорят не губы, а твоё тело.       Юнги подхватывает его под бёдра, сильными руками поднимая без видимых усилий. Чимин вскрикивает от неожиданности, инстинктивно обхватывая талию Юнги ногами, крепко вцепляясь пальцами в плечи старшего. Тот несёт его в спальню — уверенно, не спотыкаясь в темноте, — где только бледный лунный свет из панорамного окна освещает разобранную постель с белыми простынями.       Юнги опускает Чимина на матрас, но не спешит раздеваться сам. Он нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от головы младшего, создавая живую клетку, из которой не хочется — и невозможно — сбегать. Его взгляд медленно, жадно скользит по телу Чимина: по вздымающейся груди, по зацелованной ветром и потом шее, по пальцам, которые судорожно сжимают простыню.       — Знаешь, что самое приятное в победе? — Юнги наклоняется и едва ощутимо касается губами мочки уха Чимина, выдыхая слова прямо в кожу. — То, что я могу делать с тобой всё, что захочу. И ты сам этого просил.       Он спускается ниже, оставляя влажный, горячий след языком по шее. Чимин выгибается навстречу, не в силах сдерживать тихий, надломленный стон. Юнги кусает его в том месте, где бьётся пульс — сильно, но не до крови, оставляя яркий багровый след, помечая, заставляя ещё сильнее чувствовать свою принадлежность.       — Пожалуйста, Юнги… — выдыхает Чимин, голос дрожит от переполняющих чувств — желания, стыда, нетерпения.       — Что «пожалуйста»? — Юнги приподнимается, глядя на него сверху вниз с хищной, но уже почти ласковой усмешкой. — Хочешь, чтобы я перестал? Или чтобы наконец взял то, что по праву принадлежит мне?       Юнги отстраняется всего на пару сантиметров, внимательно вглядываясь в затуманенные, почти чёрные от расширенных зрачков глаза Чимина. В этой тишине слышно только их неровное дыхание и тиканье дорогих часов на запястье старшего — ровное, как метроном.       — Хочу, чтобы ты не тянул, — на одном выдохе отвечает Чимин, и его голос звучит на удивление твёрдо, несмотря на дрожь во всём теле. — Хватит этих игр в кошки-мышки. Ты выиграл заезд, Юнги. Я здесь. Бери.       Юнги усмехается — но на этот раз в его улыбке меньше самодовольства и больше тяжёлого, искреннего желания. Он медленно садится на пятки, стягивает через голову свою чёрную футболку одним движением и отбрасывает её в темноту комнаты.       — Не терпится? — Юнги перехватывает ладони Чимина и заводит их ему за голову, фиксируя одной сильной рукой на запястьях. — Скорость на трассе приучила тебя к быстрым результатам, малыш. Но здесь я устанавливаю лимиты. И темп.       — Ты всегда их устанавливаешь, — Чимин подаётся вперёд, насколько позволяют связанные захватом руки, сокращая расстояние между их лицами. — Так чего ты ждёшь? Хочешь услышать, как я буду умолять?       — Я хочу, чтобы ты прочувствовал каждое моё движение, — Юнги свободной рукой медленно проводит по линии живота Чимина, от солнечного сплетения вниз, заставляя того мелко, неконтролируемо вздрогнуть. Кожа покрывается мурашками, мышцы напрягаются под пальцами. — Ты весь вечер дразнил меня на виду у всех. Думал, я не замечу, как ты специально подставлял хвост своей машины под мой бампер? Как специально прижимался ближе на каждом повороте?       Чимин отводит взгляд, и на его щеках проступает едва заметный румянец — видимый даже в полумраке, освещённом только луной.       — Это была гонка, — тихо бормочет он, но в голосе нет убеждённости.       — Это был флирт на скорости сто шестьдесят километров в час, — поправляет Юнги. Он наклоняется ниже, прижимаясь своим лбом к лбу Чимина — близко, интимно, почти нежно. — И сейчас ты ответишь за каждый свой занос. За каждый взгляд. За каждый раз, когда ты специально задерживал дыхание, когда я проходил тебя впритирку.       Юнги отпускает его руки, но только для того, чтобы уверенно, без спешки расстегнуть ремень на узких брюках Чимина. Младший инстинктивно приподнимает бёдра, помогая, облегчая — и этот маленький жест полной покорности заставляет Юнги шумно, тяжело выдохнуть сквозь зубы.       — Расслабься, — шепчет он, переходя на более мягкий, но всё ещё властный тон. — Ты же знаешь: я не причиню тебе боли, если ты сам этого не попросишь. Но слушаться ты будешь беспрекословно. Понял меня?       — Да, — выдыхает Чимин, закрывая глаза и полностью отдаваясь во власть этих рук, этого голоса, этого запаха. — Да, хён.       Юнги наконец избавляет его от остатков одежды — медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Вид обнажённого, податливого, дрожащего от предвкушения тела Чимина на белых простынях заставляет его собственное дыхание сбиться. Он прижимается к нему всем телом — горячая кожа к горячей коже, грудь к груди, чувствуя, как бьётся сердце Чимина под его ладонью — быстро, отчаянно, в унисон с его собственным.       И в этот момент ночь в Сеуле окончательно перестаёт существовать за пределами этой комнаты.       Юнги движется с уверенной грацией, без единого лишнего жеста, словно он за рулём своего тюнингованного Nissan Skyline на ночных улицах Сеула — знает каждый поворот, каждую выбоину. Топография тела Чимина для него как карта тех самых дорог: изгибы бёдер, впадины ключиц, рельеф мышц на животе, которые он изучает пальцами с той же точностью, с какой проверяет тормоза перед заездом. Его ладони, огрубевшие от хватки руля и работы с инструментами в гараже — мозолистые, с въевшимся запахом бензина и металла, — скользят по нежной, бархатистой коже Чимина, создавая искры электрического разряда при каждом касании. Кожа младшего тёплая, слегка влажная от пота, и контраст текстур усиливает ощущения: грубость против гладкости, сила против уязвимости.       — Ты слишком напряжён, — негромко замечает Юнги, его голос низкий, с хрипотцой, как урчание мотора на холостом ходу. Он чувствует, как мышцы Чимина под его пальцами каменеют, словно стальные тросы, готовые лопнуть от перегрузки. — Мы же не на стартовой прямой. Сбрось передачу, расслабься.       — Я стараюсь... просто ты так смотришь, — Чимин судорожно вдыхает, его грудь вздымается рвано, когда Юнги наклоняется ближе и прикусывает кожу на его плече. Зубы впиваются мягко, но достаточно сильно, чтобы оставить багровый след — овальный отпечаток, который завтра превратится в синяк, напоминание о владении. Боль смешивается с удовольствием, посылая волну мурашек по спине Чимина, и он невольно выгибается, прижимаясь ближе.       Юнги не отвечает словами — его действия говорят сами за себя. Он тянется к прикроватной тумбе, где в беспорядке лежат ключи от машины, пачка сигарет и тюбик со смазкой. Достаёт его, сжимает в ладонях на несколько мгновений, согревая прохладный гель теплом своего тела. Это мелкая, но значимая забота: Юнги всегда думает о комфорте, даже в моменты доминирования. Несмотря на образ жёсткого лидера уличных гонок — с татуировками на предплечьях, шрамами от аварий и взглядом, который может заморозить соперника, — в спальне он раскрывается иначе. Здесь его забота граничит с нежностью, делая его контроль абсолютным, неотразимым. Чимин ценит это больше всего: в мире скорости и риска Юнги становится якорем, который держит его на плаву.       Когда Юнги начинает подготавливать его, нанося гель на пальцы — густой, скользкий, с лёгким ароматом мяты, — Чимин закусывает нижнюю губу, чувствуя, как она набухает под зубами. Он прячет лицо в изгибе локтя, пряча румянец стыда и возбуждения, но Юнги не позволяет.       — Не закрывайся от меня, — властно командует он, его голос твёрдый, как команда на старте гонки, но с ноткой мягкости. Юнги мягко, но настойчиво убирает руку Чимина, обнажая его лицо — раскрасневшиеся щёки, приоткрытый рот, глаза, затуманенные желанием. — Смотри, что я с тобой делаю. Хочу видеть каждую твою реакцию.       Чимин подчиняется, опуская взгляд вниз. Он смотрит на то, как длинные, бледные пальцы Юнги — с коротко острижёнными ногтями и венами, проступающими под кожей, — медленно и тягуче входят в него. Движение неспешное, круговое: сначала один палец, растягивающий тесные мышцы, приучающий к вторжению, затем второй, добавляющий полноты. Гель облегчает скольжение, но ощущение всё равно интенсивное — не боль, а давление, смешанное с жаром, который разливается по венам. Чимин всхлипывает, его дыхание сбивается, пальцы впиваются в простыни, комкая белую хлопковую ткань, пропитанную их потом. Мышцы живота напрягаются, бёдра слегка дрожат, а внизу живота нарастает сладкая тяжесть.       — Вот так, хорошо, — шепчет Юнги, его глаза темнеют от желания, пока он наблюдает за реакцией Чимина: за приоткрытыми губами, за тем, как зрачки расширяются, поглощая радужку. — Ты идеально мне подходишь. Всегда подходил, с первого взгляда, с первой гонки.       Подготовка закончена, и Юнги нависает сверху, его тело — мускулистое, покрытое тонким слоем пота, с ароматом дыма и кожи — полностью накрывает Чимина. Он разводит колени младшего ещё шире, пальцами впиваясь в бёдра, оставляя красные следы, и медлит секунду, давая обоим осознать момент: тишину комнаты, прерываемую только их дыханием, мерцание уличных фонарей за окном, биение сердец в унисон. Затем одним плавным, тяжёлым толчком он входит до самого основания. Чимин вскрикивает, запрокидывая голову на подушку, его шея выгибается дугой, а голос срывается на хриплый стон — смесь шока и экстаза, эхом отдающаяся в стенах.       — Хён... боже, Юнги... — Чимин цепляется ногами за его бёдра, мышцы ног напрягаются, стараясь стать ещё ближе, буквально врасти в него, слиться в одно целое. Его ногти царапают спину Юнги, оставляя красные полосы, а тело инстинктивно подаётся навстречу.       — Я здесь, малыш. Я тебя держу, не бойся, — Юнги начинает двигаться: сначала медленно, пробуя почву, чувствуя, как Чимин обхватывает его плотно, идеально. Толчки неглубокие, но точные, как переключение передач — от первой к второй, наращивая скорость. Затем ритм ускоряется: глубже, ритмичнее, каждый толчок посылает волны удовольствия по их телам.       С каждым движением кровать бьётся о стену в такт их сбивчивому дыханию — глухие удары, смешанные со скрипом пружин и влажными звуками тел. Комната наполняется жаром, воздух тяжёлый, пропитанный мускусом и потом, словно в гараже после долгой езды. Юнги не отрывает взгляда от лица Чимина, ловя каждую гримасу удовольствия: сморщенный лоб, прикушенную губу, закатившиеся зрачки под полуприкрытыми веками. Для него это высшая точка триумфа — видеть, как этот дерзкий гонщик, полный адреналина и вызова на трассе, плавится под ним, превращаясь в чистую, оголённую эмоцию, без масок и защит.       — Ты мой? — Юнги делает резкий толчок, выбивая из Чимина громкий вскрик, который эхом разносится по комнате. Его руки сжимают запястья Чимина, прижимая их к матрасу, усиливая ощущение подчинения.       — Твой... — Чимин задыхается, его голос дрожит от подступающей разрядки, тело извивается в агонии удовольствия. — Весь твой, хён. Всегда был, всегда буду.       Юнги ускоряется, его движения становятся яростными, неконтролируемыми, доводя их обоих до предела. В комнате становится невыносимо жарко, воздух кажется густым, как моторное масло, липким и тяжёлым. Пот стекает по спине Юнги, капли падают на грудь Чимина, смешиваясь с его собственным. Когда кульминация накрывает их — волной, как финишный спурт в гонке, — Юнги крепко прижимает Чимина к себе, заглушая его стоны глубоким поцелуем: губы в губы, языки сплетаются в хаотичном танце. Они вместе срываются в эту бездну, где нет ни скорости, ни правил дорожного движения, ни соперников — только они двое, слитые в экстазе, в тишине послештормовой. Тела дрожат в конвульсиях, дыхание выравнивается медленно, и Юнги остаётся внутри, не разрывая связь, пока мир вокруг не вернётся в фокус.       Юнги не спешит выходить. Он остаётся внутри, глубоко, чувствуя, как тело Чимина всё ещё подрагивает вокруг него мелкими, сладкими спазмами послевкусия. Их дыхание постепенно выравнивается — сначала рваное, тяжёлое, потом всё более глубокое, синхронное. Пот стекает по вискам Юнги, капля падает на ключицу Чимина и медленно скатывается вниз, оставляя влажный след на горячей коже.       Чимин лежит под ним, полностью расслабленный, словно все кости из него вынули. Глаза полуприкрыты, ресницы слиплись от влаги — то ли пот, то ли слёзы удовольствия. Губы припухшие, красные от поцелуев и собственных укусов. Он тихо, почти неслышно выдыхает:       — Хён… я… — голос срывается, слишком хриплый, чтобы закончить фразу.       Юнги наклоняется ниже, касается губами его виска, там, где бьётся пульс — быстро, но уже не так панически.       — Тише, — шепчет он, проводя ладонью по мокрым от пота волосам Чимина, убирая влажные пряди со лба. — Всё хорошо. Ты был идеален.       Он медленно выходит, стараясь сделать это максимально аккуратно. Чимин тихо всхлипывает от внезапной пустоты, инстинктивно сжимает бёдра, пытаясь удержать ощущение полноты. Юнги успокаивающе гладит его по внутренней стороне бедра, оставляя там лёгкие, успокаивающие круги большим пальцем.       — Не напрягайся, малыш. Дыши.       Юнги отстраняется ровно настолько, чтобы встать с кровати. Пол холодит босые ступни. Он идёт в ванную — уверенно, без суеты, как всегда. Включает тёплую воду, смачивает мягкое полотенце, отжимает лишнее. Возвращается с ним и бутылкой воды из холодильника, которую заранее поставил туда ещё вечером.       Садится на край матраса. Чимин смотрит на него снизу вверх — взгляд мутный, благодарный, чуть потерянный. Юнги аккуратно проводит тёплым полотенцем по его животу, собирая пот и следы их близости. Движения медленные, почти ритуальные. Потом ниже — между ног, очень осторожно, без давления. Чимин вздрагивает, но не от боли, а от чрезмерной чувствительности.       — Больно? — спрашивает Юнги тихо, не отрывая взгляда.       — Нет… просто… слишком… — Чимин не может подобрать слово, только слабо улыбается уголком губ.       Юнги кивает, понимая без слов. Заканчивает уход, бросает полотенце в сторону. Затем открывает бутылку воды, подносит к губам Чимина.       — Пей. Маленькими глотками.       Чимин послушно делает несколько глотков, потом откидывается обратно на подушку. Юнги убирает бутылку на тумбу, ложится рядом — не сверху, а сбоку, притягивая Чимина к себе. Младший сразу сворачивается калачиком, прижимаясь лицом к груди Юнги, слушая ровный стук сердца.       Юнги обнимает его одной рукой за плечи, другой гладит спину — длинными, успокаивающими движениями от лопаток до копчика и обратно. Пальцы иногда задевают свежие следы от ногтей Чимина на собственной спине — лёгкое жжение, приятное напоминание.       — Ты всегда так… заботишься после, — бормочет Чимин в кожу его груди. Голос сонный, довольный. — А на трассе — зверь.       Юнги тихо хмыкает — почти смех, но сдержанный.       — На трассе мне нужно побеждать. Здесь… — он целует макушку Чимина, вдыхая запах его волос — шампунь с лёгким ароматом кокоса и что-то неуловимо родное, — здесь я просто хочу, чтобы тебе было хорошо.       Чимин молчит несколько секунд, потом поднимает голову, ищет взгляд Юнги в полумраке комнаты.       — Я люблю тебя, хён.       Слова простые, без украшений. Но в них вся правда, которую Чимин обычно прячет за дерзкими улыбками и вызывающими взглядами на старте.       Юнги смотрит на него долго, не мигая. Потом наклоняется и целует — медленно, глубоко, но уже без голода. Это поцелуй, в котором нет требования подчинения. Только признание.       — И я тебя, — отвечает он наконец, почти шёпотом, прямо в губы. — Всегда.       Чимин улыбается — мягко, устало, счастливо — и закрывает глаза, укладывая голову обратно на грудь Юнги. Тот натягивает на них лёгкое одеяло, хотя в комнате всё ещё жарко. Просто чтобы Чимин чувствовал себя укрытым, защищённым.       Они лежат так долго. Дыхание выравнивается окончательно. За окном Сеул продолжает жить своей ночной жизнью — далёкие гудки, шорох шин по мокрому асфальту после дождя, приглушённая музыка из чьей-то машины. Но здесь, в этой комнате, время останавливается.       Юнги не спит сразу. Он ждёт, пока дыхание Чимина не станет совсем ровным, глубоким — признаком настоящего, спокойного сна. Только тогда позволяет себе закрыть глаза.       И впервые за долгое время засыпает без мыслей о следующей гонке.       Просто с тёплым телом в объятиях и ощущением, что всё на своих местах.