Стратегия ожидания

Тяжелые дубовые двери глухо отозвались на удар ноги. Утахиме сжала зубы, подавляя желание пнуть их еще раз, уже с применением проклятой энергии. Дверь не поддавалась. Окна — тоже. Они обошли весь первый этаж этого проклятого — в прямом и переносном смысле — старинного поместья, но результат был один: их заперли. Барьер был плотным, вязким и отдавал запахом застоявшейся воды и гнилой древесины. — Утахиме, ты так себе ногу сломаешь. Или историческое наследие испортишь. Якуга не обрадуется, если нам выставят счет за антикварные двери. Голос Сатору, как обычно, звучал до возмутительного расслабленно. Утахиме резко обернулась. Сильнейший маг современности вальяжно раскинулся на пыльном бархатном диване, закинув длинные ноги на резной журнальный столик. Он даже не снял повязку с глаз. — Годжо! — рявкнула она, чувствуя, как привычно начинает дергаться вена на виске. — Мы застряли в зоне действия проклятья особого уровня, которое почему-то играет с нами в прятки. А ты решил отдохнуть?! — Я не отдыхаю, я экономлю ресурсы, — Сатору пожал плечами и потянулся, закинув руки за голову. — Это проклятье — редкостный трус. Оно размазало свою энергию по всем стенам этого дома. Если я сейчас вмажу «Красным» или «Синим», от поместья останется только живописная воронка. Ты же первая начнешь на меня кричать из-за разрушений. — Тогда найди его ядро! У тебя же Шесть Глаз, ради всего святого! — Ищу, — вздохнул он, слегка склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то. — Но оно буквально впиталось в половицы. Оно нас боится, Утахиме. И правильно делает. Утахиме скрестила руки на груди, нервно постукивая пальцем по рукаву своего хакама. Тишина в поместье была давящей, только где-то на втором этаже монотонно капала вода. — И каков твой гениальный план? — с сарказмом спросила она. Сатору широко улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Мой план — подождать. — Подождать? — Утахиме поперхнулась воздухом. — Ты серьезно? Мы просто будем сидеть здесь? — Ага, — кивнул Годжо, похлопав по свободному месту на диване рядом с собой. При этом он поднял облачко вековой пыли. — Поддержание такого барьера жрет кучу проклятой энергии. Рано или поздно оно либо выдохнется, и мы выйдем, либо у него сдадут нервы, оно на нас нападет, и мы его прикончим. Идеальная стратегия! К тому же, у нас наконец-то появилось время поболтать по душам. Садись, в ногах правды нет. Утахиме закрыла глаза, мысленно считая до десяти. Убить Годжо Сатору было невозможно, но именно в такие моменты ей очень хотелось попытаться. — Я лучше постою, — процедила она, вглядываясь в темный коридор. Сатору лишь тихо хмыкнул. Ему явно нравилось ее злить. Часы в холле пробили полночь, и вместе с этим звуком температура в комнате резко упала на несколько градусов. Ожидание началось. Тишина старого дома медленно, но верно начинала сводить Утахиме с ума. Холод от непроницаемого барьера пробирался под одежду, заставляя ее слегка ежиться. Сатору же, казалось, вообще не замечал дискомфорта. Он пересел с дивана на массивный дубовый стол, болтая ногами, как ребенок. — Слушай, Утахиме, — протянул он, нарушая тишину. Голос его звучал на удивление мирно, без привычной издевки. — А ты ведь в свободное время только и делаешь, что пьешь пиво и смотришь бейсбол, да? Утахиме недовольно покосилась на него, но все же ответила. Выбора особо не было, а звук чужого голоса хоть немного отвлекал от жуткой атмосферы поместья. — Я смотрю спорт, потому что это помогает сбросить напряжение. И пиво тоже. В отличие от некоторых, я не заедаю стресс тоннами сахара до диабетической комы. — Эй, мой мозг потребляет много энергии! — картинно возмутился Годжо, приложив руку к груди. — Но серьезно. Пиво, бейсбол, студенты. Твоя жизнь в Киото звучит... ну, немного одиноко. У тебя там хоть кто-то есть, с кем можно сходить в приличное место? — У меня полно коллег и друзей, Сатору, — фыркнула она, потирая замерзшие плечи. Беседа казалась безобидной. Обычный треп от скуки. — Коллеги не в счет. Я имею в виду... романтику. Свидания, прогулки под луной, все эти скучные штуки, которые так любят обычные люди. Какой у тебя вообще типаж? Только не говори, что тебе нравятся такие зануды, как Нанами. — Нанами — уважаемый человек и надежный маг. И это вообще не твое дело, Годжо, — Утахиме тяжело вздохнула, присаживаясь на край кресла неподалеку. Бдительность понемногу притуплялась из-за монотонности ожидания. — Значит, надежные? Понятно. Скукотища, — Сатору наклонился чуть вперед, опираясь руками о колени. Черная повязка скрывала глаза, но Утахиме могла поклясться, что его взгляд сейчас прикован к ней. — Но знаешь, мне всегда было интересно... Ты вечно такая застегнутая на все пуговицы. Строгая одежда, строгие правила. Ты боишься потерять контроль или просто боишься, что кто-то нарушит твое личное пространство? — Я ценю дисциплину, Сатору. Без нее мы ничем не лучше проклятий, с которыми сражаемся. — М-м-м, звучит как заученная фраза из учебника, — мурлыкнул он, понизив голос. Тон стал мягче, почти обволакивающим. — А если честно? Когда в последний раз кто-то касался тебя не в бою? Ты бы позволила кому-то... скажем, мне... подойти по-настоящему близко? Узнать, какая ты, когда не пытаешься казаться железной леди Киото? — Я не железная леди, я просто профессионал, и если бы ты хоть раз попробовал вести себя как... Утахиме осеклась. Слова застряли в горле. Ее мозг, убаюканный монотонным разговором, вдруг прокрутил его последние фразы заново. «Когда в последний раз кто-то касался тебя... позволила бы мне подойти близко...» Она резко вскинула голову. На губах Сатору играла та самая, до зубного скрежета самодовольная и хитрая улыбка кота, который только что загнал мышь в угол. Он откровенно провоцировал ее, залезая под кожу своими бесстыдными вопросами. Кровь мгновенно прилила к щекам — то ли от смущения, то ли от чистой, нефильтрованной ярости. — Годжо... ты... — выдохнула она, чувствуя, как проклятая энергия инстинктивно заискрила на кончиках пальцев. Не задумываясь ни на секунду, Утахиме схватила первое, что попалось под руку — тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на столике рядом с ее креслом, — и с силой, достойной бейсбольного питчера, швырнула его прямо в ухмыляющееся лицо Сильнейшего. Бронза со свистом рассекла воздух. Удар должен был быть сокрушительным. Но в пяти сантиметрах от носа Сатору подсвечник резко остановился. Он не просто упал — он замер в воздухе, словно врезавшись в невидимую, абсолютно непреодолимую стену. Бесконечность. Секунду подсвечник висел в пространстве, а затем с глухим стуком рухнул на пыльный пол, покатившись под стол. Сатору даже не вздрогнул. Он лишь чуть склонил голову набок, а его улыбка стала еще шире. — Какая агрессия, Утахиме, — протянул он с наигранным укором. — А я ведь просто спросил. Значит ли это «нет», или ты предпочитаешь более грубые ухаживания? — Я убью тебя! — прорычала она, вскакивая с кресла, уже высматривая в комнате предметы потяжелее. — Плевать на барьер, я сначала изгоню из этого мира тебя, а потом уже проклятье! Отключи свою Бесконечность и дерись как мужчина, идиот! — Эй-эй, побереги силы! — рассмеялся Годжо, легко соскальзывая со стола и делая шаг назад, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Проклятье, кажется, только что зашевелилось. Твоя жажда убийства его напугала больше, чем моя аура! Утахиме мгновенно замерла. Вся ее ярость улетучилась в долю секунды, уступив место холодным инстинктам опытного мага. Она резко развернулась к темному коридору, откуда тянуло застоявшейся сыростью. Проклятая энергия заструилась вокруг нее плотным кольцом. Годжо лишь пошутил, чтобы сменить тему — ну, или ему действительно на долю секунды показалось, что тени в углу неестественно дрогнули. Но Утахиме навострилась так, словно проклятье уже стояло прямо перед ними и готовилось к атаке. Она всматривалась в темноту, напряженная как струна, готовая в любой момент сорваться с места. Сатору тихо выдохнул. Его шаги по старым деревянным половицам были абсолютно бесшумными. Утахиме даже не шелохнулась, когда высокая фигура оказалась прямо у нее за спиной. Она поняла, что что-то не так, только когда ее зрение внезапно перекрыла абсолютная, непроницаемая тьма. Лицо обдало чужим теплом, а на затылке скользнули длинные пальцы, ловко затягивая узел. Годжо снял свою повязку и надел ее на нее. — Эй! Какого черта ты творишь?! — взвизгнула Утахиме, мгновенно выпадая из боевого транса. Она вслепую взмахнула руками, пытаясь сорвать с лица плотную черную ткань, сохранившую легкий запах дорогого мужского парфюма. Ничего не видя, она дернулась назад, едва не споткнувшись о край ковра, и начала отчаянно брыкаться, целясь локтем в то место, где, по ее расчетам, должны были находиться ребра Сатору. Но локоть предсказуемо встретил лишь упругую пустоту Бесконечности. — Тише, тише, дикая кошка, — бархатистый голос Годжо раздался прямо над ее ухом, отчего по спине невольно пробежали мурашки. Его большие ладони мягко, но непреклонно перехватили ее запястья, останавливая попытки сорвать ткань. — Отпусти! Я ничего не вижу! Если оно нападет... — Если оно нападет, я размажу его по стенке раньше, чем ты успеешь моргнуть, — спокойно и почти ласково ответил Сатору. В его голосе больше не было насмешки, только абсолютная, непоколебимая уверенность. — Твои глаза тебя обманывают, Утахиме. Этот барьер искажает пространство. Чем больше ты напряженно всматриваешься в темноту, ожидая удара, тем гуще становятся его зрительные иллюзии. Я же вижу все насквозь. Оставь это мне. Она замерла, тяжело дыша. Ткань на глазах сильно дезориентировала, но крепкая хватка Годжо на ее запястьях давала странное, иррациональное чувство опоры. Без своей повязки он, должно быть, прямо сейчас смотрел на нее своими невыносимо яркими глазами. От этой мысли щеки снова начали предательски гореть. — А теперь расслабься, — скомандовал он. Прежде чем Утахиме успела возразить, Сатору мягко, но настойчиво потянул ее на себя. Она потеряла равновесие и, издав короткий возмущенный звук, подалась назад. Но вместо жесткого пола она приземлилась на пружины пыльного бархатного дивана. Годжо плавно опустился рядом, увлекая ее за собой и усаживая так близко, что их плечи соприкоснулись. — Вот так, — удовлетворенно хмыкнул он, наконец отпуская ее руки, но не отодвигаясь ни на миллиметр. — Сиди с закрытыми глазами и доверься мне. Можешь пока представить, что мы на свидании в слепом кинотеатре. Утахиме рефлекторно дернулась, снова попытавшись высвободить руки. Темнота чужой повязки давила, лишая привычного контроля над ситуацией, а близость Сатору — слишком ощутимая, пульсирующая теплом — сбивала с мыслей похлеще любой проклятой техники. — Пусти, Сатору. Это уже не смешно, — ее голос слегка дрогнул, выдав волнение, которое она так отчаянно пыталась скрыть за привычным раздражением. Вместо ответа Годжо лишь тихо усмехнулся. Одной большой ладонью он легко, почти играючи, перехватил оба ее тонких запястья, надежно фиксируя их. Хватка была мягкой, без намека на грубость, но абсолютно непреодолимой. Утахиме оказалась в ловушке. — А я и не смеюсь, — его голос зазвучал ниже, теряя привычные дурашливые нотки. В следующую секунду она невольно затаила дыхание. Пальцы его свободной руки — теплые и на удивление осторожные — невесомо коснулись ее лица. Лишенная зрения, Утахиме чувствовала каждое его движение в десятки раз острее. Большой палец Сатору медленно скользнул по ее щеке, едва задевая кожу, затем плавно очертил линию скулы и мягко заправил за ухо выбившуюся прядь волос. Это ласковое, тягучее прикосновение пускало по позвоночнику электрические разряды. — Мы так и не закончили наш разговор, — прошептал он, склонившись так близко, что она почувствовала его дыхание на своей коже. — Ты так искусно ушла от темы, швырнув в меня антиквариат. Но сейчас ты не можешь ни сбежать, ни бросить в меня что-нибудь тяжелое. Утахиме судорожно сглотнула. Сердце колотилось где-то у самого горла. — Сатору... прекрати. Мы на задании, — попыталась воззвать к его совести она, хотя голос предательски сел. — Задание подождет. Проклятье все равно сидит тихо, как мышь, боясь даже пискнуть, — его пальцы продолжили свою неспешную пытку, нежно поглаживая ее подбородок. — Так ответь мне честно. У такой строгой, но потрясающей женщины есть парень? Кто-то провожает тебя до дома после работы в Киото? Или Иори Утахиме... совершенно свободна? Тишина, повисшая в пыльной комнате после его слов, казалась оглушительной. Годжо не торопил ее. Он просто продолжал легко касаться ее лица, откровенно наслаждаясь тем, как густой румянец заливает ее щеки. Он ждал ответа, и его пронзительные Шесть Глаз, которые она сейчас не могла видеть из-за плотной ткани его же повязки, жадно ловили каждую эмоцию, скользящую по ее лицу. — Отпусти меня, Сатору. Сейчас же, — выдохнула Утахиме, пытаясь придать голосу привычную стальную строгость. Но из-за бешено колотящегося сердца фраза прозвучала сбито, лишенная всякой угрозы. Годжо недовольно цокнул языком. Ему явно не понравилась ее попытка уйти от ответа. — Неправильный ответ, Утахиме, — его шепот, низкий и вибрирующий, обжег ее ухо. Он плавно изменил хватку. Одну ее руку он по-прежнему надежно фиксировал, а вторую мягко потянул на себя, высвобождая из захвата, но лишь для того, чтобы перехватить по-своему. Утахиме вздрогнула, когда почувствовала на кончиках своих пальцев чужое горячее дыхание. А затем — мягкое, обжигающее прикосновение его губ. Сатору поцеловал костяшки ее пальцев. Медленно, дразнящее. Затем его губы скользнули по внутренней стороне ладони, задерживаясь там, где линии судьбы пересекались с линией жизни. Утахиме судорожно выдохнула, но он не остановился. Он целовал каждый миллиметр ее кожи, поднимаясь к запястью, прямо туда, где сумасшедшим ритмом бился ее пульс. Вместе с этим Годжо подался вперед, прижимаясь к ней еще ближе. Старые пружины дивана тихо скрипнули. Теперь Утахиме была буквально зажата между спинкой мебели и горячим, сильным телом Сильнейшего мага. Его нога вклинилась между ее коленей, лишая последних путей к отступлению. — Я жду ответа, — пробормотал Сатору прямо в ее кожу, прежде чем оставить очередной влажный, невесомый поцелуй на ее предплечье. — И если ты будешь молчать, я просто продолжу. Посмотрим, на сколько тебя хватит. Утахиме оцепенела. В голове воцарилась звенящая пустота, вытеснившая все мысли о задании, проклятьях и здравом смысле. Она должна была возмутиться. Должна была сконцентрировать проклятую энергию, оттолкнуть его, закричать. Но тело словно налилось свинцом. Лишенная зрения из-за повязки, она тонула в обострившихся ощущениях: терпкий запах его парфюма смешивался с запахом старого дома, жар его тела проникал сквозь ткань хакама, а эти невозможные, сводящие с ума поцелуи продолжали свой путь по ее руке. Она приоткрыла рот, чтобы огрызнуться, но ни одного звука не вырвалось наружу. То ли она окончательно опешила от такой невероятной, обезоруживающей наглости, то ли... какая-то крошечная, предательская часть ее сознания просто не хотела, чтобы он останавливался. Утахиме прикусила нижнюю губу и промолчала, отдаваясь на милость этой темноте и его губам. Сатору довольно хмыкнул, почувствовав ее молчаливую капитуляцию, и его поцелуи стали чуть смелее, поднимаясь выше локтя. Годжо не торопился. Его губы обжигали кожу, медленно и методично поднимаясь всё выше. От сгиба локтя — к плечу, заставляя ткань ее одежды слегка съехать в сторону. Утахиме до боли прикусила внутреннюю сторону щеки. Темнота повязки безжалостно обостряла каждое прикосновение, превращая его в пытку. Она судорожно втягивала воздух носом, стараясь дышать как можно тише, но грудь предательски вздымалась. Каждый раз, когда губы Сатору скользили по чувствительной коже у основания шеи, из её горла рвался тихий, судорожный выдох, грозящий превратиться в стон. Она отчаянно подавляла эти звуки, сжимая руку в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь. Но Сатору всё слышал. И чувствовал, как дрожит её тело под его руками. Это лишь раззадоривало его. Его губы проложили обжигающую дорожку по линии челюсти. Дыхание опалило её щеку, смешиваясь с её собственным, сбитым и тяжелым. А затем он замер буквально в миллиметре от её лица. Утахиме почувствовала, как его губы мягко, невыносимо прижались к самому уголку её рта. Разум окончательно сдался под напором ощущений. Забыв о гордости, о старом поместье и о том, кто именно сидит перед ней, Утахиме инстинктивно подалась навстречу. Она чуть повернула голову, приоткрыв губы, жаждая настоящего поцелуя, вслепую ища его рот. Но вместо желанного тепла она встретила лишь прохладный воздух. Годжо плавно, но неумолимо отпрянул назад на пару спасительных сантиметров, оставляя её тянуться в пустоту. — Ну уж нет, — его тихий, хрипловатый смех эхом отдался в тишине комнаты, пока его большой палец мягко очертил нижнюю губу Утахиме, которую она только что прикусывала. — Настоящий поцелуй нужно заслужить. Он снова склонился к её уху, говоря так тихо, что звук вибрировал прямо у неё под кожей. — Ты всё ещё не ответила на мой вопрос, Утахиме. Я жду. Кто-то ждет тебя в Киото? Она сидела тяжело дыша, с пылающими щеками, лишенная зрения и полностью дезориентированная, всё ещё чувствуя фантомное касание его губ в уголке своего рта. Сатору смотрел на неё сверху вниз, наслаждаясь своей маленькой победой, но его собственные глаза сейчас горели далеко не шуточным интересом. Острое чувство нелепости окатило Утахиме с ног до головы. Она только что сама потянулась к нему, поддавшись на провокацию, словно наивная школьница, а этот невыносимый мерзавец просто отстранился! Обида, уязвленная гордость и жгучее смущение смешались в гремучую смесь. — Никого у меня нет! — зло и сдавленно выплюнула она, отворачивая голову в сторону, насколько это было возможно. — Доволен, придурок? Я живу на работе, и мне совершенно не до твоих дурацких романтических... Договорить она не смогла. Тихий, низкий смешок Сатору стал ей ответом. В нем больше не было привычной дурашливости — только глубокое, почти хищное удовлетворение. — Очень доволен, — мурлыкнул он. — Значит, мне не придется ни с кем делиться. Игры закончились. Годжо перешел в настоящее наступление. Ловким движением он снова перехватил оба ее тонких запястья одной своей большой ладонью, надежно прижимая их к спинке дивана. Утахиме коротко ахнула от неожиданной смены положения, но Сатору не дал ей времени на возмущения. Его губы покинули ее лицо и скользнули ниже. Горячее дыхание прожгло плотную ткань ее косодэ. Он начал целовать ее ключицы и грудь прямо сквозь одежду, и каждый его поцелуй был требовательнее и жарче предыдущего. Влажный жар его губ контрастировал с холодным воздухом комнаты, сводя с ума. Когда его зубы слегка прикусили ткань там, где кожа была наиболее чувствительной, Утахиме судорожно выгнулась навстречу. Сдавленный, хриплый стон всё-таки сорвался с её губ — контролировать себя в абсолютной темноте под его натиском было просто невозможно. Сатору довольно выдохнул ей в ключицу. Тем временем его вторая, свободная рука уже уверенно хозяйничала на ее груди. Длинные пальцы, привыкшие складывать сложнейшие печати, сейчас с пугающей легкостью и скоростью распускали завязки ее традиционной одежды. Шелк зашуршал. Годжо раздвинул слои ткани, обнажая горячую, покрытую мурашками кожу навстречу прохладному воздуху старого поместья. Его пальцы скользнули по обнаженному плечу, спускаясь ниже, к линии декольте, пока губы продолжали свою невыносимо сладкую пытку, оставляя влажные следы уже на открытой коже. Лишенная зрения, со скованными руками и пылающим телом, Утахиме оказалась полностью в его власти, растворяясь в каждом его прикосновении. Ткань окончательно поддалась, с тихим шелестом оседая на талии Утахиме. Прохладный, застоявшийся воздух старого особняка мгновенно обжег обнаженную кожу, но этот холод длился лишь долю секунды. Сатору замер. Вся его напускная небрежность, казалось, испарилась, уступив место предельной, почти хищной концентрации. Он склонился ниже, и Утахиме почувствовала, как его горячее дыхание опалило ее грудь. Сначала он коснулся её лишь краешком губ — почти невесомо, едва ощутимо. Это мазнувшее движение было дразнящим, предельно осторожным. Немой вопрос, повисший в густой тишине комнаты. Сатору давал ей шанс. Шанс вырваться, крикнуть, возмутиться, приказать ему остановиться и вернуть всё на круги своя, списав произошедшее на очередную дурацкую выходку Сильнейшего. Он застыл на долю секунды, вслушиваясь в её сбитое дыхание, честно готовый отстраниться, если она скажет хоть слово. Но слова не последовало. Вместо возмущения Утахиме лишь судорожно выдохнула. Темнота повязки лишила её возможности опираться на зрение, и всё её существо сосредоточилось на этом единственном источнике тепла. Предательская дрожь пробежала по её телу, и она инстинктивно, едва заметно подалась навстречу его губам, словно замерзающий человек, отчаянно тянущийся к огню. Разум и профессиональная гордость окончательно сдались под натиском обостренных чувств. Это едва уловимое, крошечное движение стало для Сатору абсолютным разрешением. Тихий, довольный рык — низкий, вибрирующий глубоко в груди — сорвался с его губ, и всякая осторожность была немедленно отброшена за ненадобностью. Поцелуи обрушились на нее с новой, обезоруживающей силой. Теперь он ласкал её совершенно развязно, без малейшей тени стеснения. Влажный, обжигающий жар его губ и языка сменялся легкими, сводящими с ума укусами. Он выцеловывал открывшуюся ему кожу с жадностью человека, который слишком долго ждал этого момента. Утахиме больше не могла сдерживаться. Тихие, беспомощные стоны, которые она так отчаянно пыталась задушить в горле, теперь бесконтрольно срывались с её губ. Её запястья, всё ещё намертво зажатые в одной его руке, судорожно дернулись — уже не в попытке вырваться, а от невыносимого, сладкого напряжения, прошивающего тело насквозь электрическими разрядами. Тем временем вторая, свободная рука Годжо не останавливалась ни на секунду. Длинные, ловкие пальцы бесцеремонно стягивали остатки её традиционного наряда, раздвигая слои плотного косодэ и тонкого дзюбана. Он оглаживал её талию, скользил по обнаженным плечам, грубовато сминая непослушную ткань и отбрасывая её в сторону, чтобы ничто больше не мешало. Контраст между холодным воздухом проклятого дома, жесткой хваткой его пальцев на её запястьях и невыносимым жаром его губ создавал атмосферу тотального, дурманящего безумия. Мир вокруг сузился до размеров пыльного бархатного дивана. Проклятие, плотный барьер, миссия в Киото — всё это растворилось в абсолютной темноте её слепоты и в каждом откровенном касании Годжо Сатору. Воздух в комнате казался настолько густым и раскаленным, что, казалось, его можно было резать ножом. Остатки холодного рассудка Утахиме окончательно сгорели в этом пламени, когда губы Сатору перешли от осторожных, дразнящих касаний к откровенно собственническим ласкам. Годжо больше не сдерживался. Жар его губ и влажное, сводящее с ума скольжение языка обжигали её чувствительную кожу. Он ласкал её грудь с жадностью и абсолютной уверенностью победителя, покусывая и бесстыдно втягивая податливую плоть. От каждого такого влажного, тягучего движения по телу Утахиме пробегали сотни электрических разрядов. Темнота его повязки, всё ещё плотно закрывающей её глаза, обостряла ощущения до предела — лишенная зрения, она превратилась в один сплошной, пульсирующий оголенный нерв. Её запястья всё ещё были надежно скованы его крупной ладонью, прижатые к спинке пыльного бархатного дивана. Она больше не пыталась вырваться. Вместо этого её пальцы судорожно сжимались в воздухе в такт его движениям, а из приоткрытых губ срывались уже не тихие выдохи, а громкие, прерывистые стоны, которые эхом отражались от стен старого поместья. Но если губы Сатору лишали её дыхания, то его свободная рука окончательно сводила с ума. Покончив со слоями шелка и хлопка, эта рука уверенно скользнула по её обнаженному животу вниз. Длинные, сильные пальцы — те самые, что с легкостью разрывали проклятия на части — сейчас касались её кожи с пугающей, дурманящей нежностью. Его горячая ладонь легла на внутреннюю сторону её бедра. Утахиме инстинктивно вздрогнула и судорожно выдохнула, когда его пальцы начали медленно, почти лениво поглаживать чувствительную кожу. Он не спешил. Каждое поглаживание было выверенным, медленным и обжигающим. Сатору поднимался всё выше, его движения становились всё более смелыми. Он дразнил её, намеренно, словно бы случайно, задевая самый край её белья, проходясь подушечками пальцев пугающе и сладостно близко к её самому сокровенному, влажному центру. Он подбирался к самому краю, заставляя её бедра непроизвольно раздвигаться шире навстречу этому горячему давлению, а затем — жестоко отступал на пару сантиметров вниз по бедру, чтобы через секунду повторить эту изощренную пытку. — Сатору... — хрипло, умоляюще выдохнула Утахиме, не узнавая собственный голос. Она выгнулась дугой, подаваясь навстречу его руке, безмолвно прося прекратить эту дразнящую игру и дать ей то, чего её тело сейчас желало больше всего на свете. Годжо оторвался от её груди, тяжело и рвано выдохнув. Он прижался лбом к её ключице, наслаждаясь её полной, безоговорочной капитуляцией. Его пальцы на её бедре остановились в миллиметре от заветной цели, заставляя Утахиме замереть в мучительном предвкушении. — Ты такая красивая, когда перестаешь притворяться, что ненавидишь меня, — прошептал он низким, вибрирующим голосом, обжигая дыханием её влажную кожу, в то время как его пальцы медленно скользнули под край ткани, накрывая её средоточие жара. Дыхание Утахиме сорвалось, когда длинные пальцы Сатору уверенно преодолели последнюю преграду из тонкой ткани. Жар его руки ощущался почти невыносимо ярко на фоне прохладного воздуха старого поместья. Сначала его прикосновения были обманчиво нежными — легкими, дразнящими, заставляющими её бедра непроизвольно подрагивать в ожидании большего. Но Годжо великолепно читал её тело, и с каждой секундой темп неумолимо нарастал, лишая Утахиме последних крупиц самоконтроля. Темнота чужой повязки на глазах превращала каждое его движение во вспышку сверхновой. Утахиме до побеления костяшек сжала свои кулаки и судорожно выгнулась навстречу этому обжигающему напору. Когда его пальцы уверенно и глубоко скользнули внутрь, вырывая из её груди сладкий, протяжный стон, Сатору чуть замедлился, тяжело дыша прямо ей в ключицу. — Скажи мне, Утахиме, — его голос, хриплый, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти, прозвучал у самого её уха. — Ты ведь не девственница, да? Вопрос был задан так прямолинейно и бесстыдно, что сквозь туман абсолютного удовольствия её разум на секунду просто запнулся. Воздуха катастрофически не хватало. Задыхаясь от нахлынувших горячих волн и близости его сильного тела, она потеряла всякую способность фильтровать мысли. Расплавленный жаром мозг выдал правду раньше, чем гордость или стеснение успели вмешаться. — Н-нет... — сдавленно выдохнула она, откидывая голову на спинку дивана и закусывая губу. — Нет... Вместо какой-либо паузы или удивления над её ухом раздался тихий, бархатный смешок. Сатору был более чем удовлетворен. То, как расслабились его плечи, выдавало его с головой. Для Сильнейшего мага, привыкшего постоянно контролировать свою разрушительную силу, этот ответ означал лишь одно — абсолютную свободу действий. — Отлично, — прошептал он, и в его тоне проскользнули откровенно хищные, темные нотки, от которых по спине Утахиме побежали мурашки. — Значит, мне совершенно не обязательно сдерживаться. И он тут же доказал свои слова на деле, резко и властно меняя ритм. Его движения стали глубже, быстрее и требовательнее, заставляя Утахиме вскрикнуть и окончательно забыть и о затаившемся проклятье, и о том, в каком именно доме они оказались заперты. Темп, заданный Сатору, был безжалостным и сводящим с ума. Его пальцы двигались с пугающей, выверенной точностью, раз за разом задевая ту самую точку, от которой тело Утахиме прошибало дрожью. Она выгибалась дугой, едва ли не подпрыгивая на месте, сдавленно всхлипывая и отчаянно извиваясь в его захвате. Но удерживать оба её запястья одной рукой, одновременно доводя её до исступления другой, было откровенно неудобно. Поза сковывала их обоих. Годжо тяжело выдохнул, на мгновение замедлив этот сумасшедший ритм, отчего Утахиме издала тихий, почти жалобный звук протеста. — Если я отпущу твои руки, — его голос прозвучал хрипло, прямо у её пылающего уха, обжигая горячим дыханием, — ты же не будешь мне мешать? Вопрос был почти риторическим. Какое там «мешать»? Вся её былая враждебность давно расплавилась в этом невыносимом жаре. Лишенная зрения из-за его повязки и полностью подчиненная нахлынувшим чувствам, Утахиме отчаянно мотнула головой, задыхаясь от нехватки воздуха. Сатору тихо усмехнулся, уловив этот жест, и наконец разжал свои пальцы, освобождая её запястья. Свобода ударила в голову так же сильно, как и его возобновившиеся, ещё более глубокие и требовательные ласки. Ей отчаянно не хватало возможности хоть за что-то зацепиться в этой кромешной, пульсирующей темноте, сбросить накопившееся напряжение. Не раздумывая ни секунды, Утахиме подалась навстречу. Её освобожденные руки метнулись к нему, обхватывая сильные плечи. Тонкие пальцы жадно смяли ткань его одежды, а затем скользнули под неё, впиваясь короткими ногтями прямо в его горячую, напряженную спину. Она царапала его, оставляя на коже горящие следы, судорожно цепляясь за него, как за единственный якорь в этом бушующем шторме ощущений. Каждое её резкое движение, каждая царапина на его спине стали для Годжо лучшим ответом. Он лишь глухо, довольно зарычал, воспринимая эту сладкую боль как абсолютный призыв к действию. Его темп стал еще более жестким и неистовым, окончательно стирая для Утахиме все границы реальности и подталкивая её к самому краю. Утахиме разочарованно и почти жалобно всхлипнула, когда спасительное, сводящее с ума давление его пальцев внезапно исчезло. Изнывающее тело напряглось, требуя продолжения, но вместо этого сквозь свое сбивчивое дыхание она услышала новый звук — резкий металлический лязг пряжки ремня и торопливый шорох расстегиваемой молнии. Годжо не стал тратить время на то, чтобы раздеваться полностью. Приспустив брюки вместе с бельем ровно настолько, чтобы освободить себя, он вновь навис над ней, раздвигая ее ноги еще шире. Жар его напряженного тела ощущался теперь совершенно иначе — пугающе близко, доминантно и абсолютно недвусмысленно. Утахиме судорожно сглотнула. Слепая темнота повязки обостряла каждое чувство, и когда он пристроился у самого ее влажного, горячего центра, она инстинктивно подалась бедрами вверх. Она ожидала немедленного вторжения, отчаянно желая, чтобы он наконец заполнил ту звенящую пустоту, которую сам же и создал. Но Сатору не был бы собой, если бы не решил превратить этот момент в изощренную, сладкую пытку. Вместо того чтобы войти, он лишь медленно, дразняще скользнул по ней. Годжо провел своей твердой, горячей плотью по самой чувствительной точке, высекая из Утахиме пронзительный, сорванный стон. Она до побеления костяшек впилась ногтями в его спину, но он лишь низко, довольно рассмеялся прямо ей в ключицу. Он продолжал эту жестокую игру: методично терся о нее, заставляя задыхаться от предвкушения, иногда позволяя себе соскользнуть чуть ниже, дразняще проникая внутрь на какую-то долю сантиметра, даря короткую иллюзию близости... только для того, чтобы в следующее мгновение безжалостно отстраниться и снова провести по клитору. Ожидание превращалось в чистую агонию. — Сатору... — простонала Утахиме, отчаянно извиваясь под ним на скрипящем диване. Она попыталась приподнять бедра, чтобы поймать его, насадиться на него самой, но тяжелые ладони Годжо мгновенно легли на ее талию, жестко и непреклонно фиксируя ее на месте. — Куда торопишься? — его горячее дыхание опалило ее щеку, а голос прозвучал так хрипло, что завибрировал где-то у нее под кожей. Он снова обжигающе мазнул по ее изнывающей плоти, заставляя Утахиме выгнуться дугой, а затем замер у самого входа — пульсирующий, невыносимо горячий, готовый в любой момент сорваться с цепи, но упрямо сдерживающий себя. — Разве тебя не учили, Утахиме, что нужно вежливо просить о том, чего ты так сильно хочешь? — прошептал он требовательно, обхватывая губами мочку ее уха. — Скажи это. Попроси меня войти. Я хочу услышать, как сильно ты этого хочешь. Гордость Иори Утахиме билась в предсмертных конвульсиях, но ее тело уже давно капитулировало, полностью отдавшись во власть Сильнейшего. Каждая секунда этой изощренной пытки давалась Сатору ничуть не легче, чем ей. Его собственное дыхание давно перестало быть ровным, а сердце колотилось о ребра с такой силой, словно он находился в эпицентре жестокого боя, а не в заброшенной гостиной старого поместья. Он чувствовал, как пульсирует и наливается свинцовой тяжестью его собственная плоть от каждого мимолетного, скользящего соприкосновения с её влажным теплом. Бесконечность, которую он привык держать между собой и всем миром, сейчас казалась нелепой шуткой — ему физически, до одури хотелось стереть любые преграды между ними, вдавиться в неё, заполнить её целиком. Но его извращенное чувство контроля и маниакальное желание услышать её мольбу заставляли его стискивать челюсти и продолжать эту безжалостную игру на грани. Утахиме больше не могла бороться. Темнота повязки лишала её возможности зацепиться за реальность, оставляя лишь этот невыносимый, сводящий с ума жар внизу живота и тяжесть нависшего над ней мужского тела. Её тонкие пальцы до побеления костяшек впились в его плечи, ногти царапали горячую кожу спины, отчаянно пытаясь притянуть его ближе, заставить прекратить эти мучения. Но Годжо был непреклонен, словно гранитная скала. Остатки железной гордости Иори Утахиме окончательно рассыпались в прах под аккомпанемент её собственного судорожного, рваного дыхания. — Пожалуйста... — этот звук сорвался с её приоткрытых, зацелованных губ тихим, почти жалким шепотом. Он был едва различим в тишине проклятого дома, но для Сатору прозвучал громче любого взрыва. — Сатору... войди уже... пожалуйста. Годжо замер. Плутоватая, торжествующая ухмылка тронула его губы, хотя глаза под опущенными белесыми ресницами потемнели от дикой, едва сдерживаемой похоти. Ему было мало. Эго Сильнейшего требовало испить этот момент полного подчинения до самого дна. — М-м? Что ты сказала? — мурлыкнул он хрипло, нарочно с нажимом мазнув головкой по её влажному, пульсирующему клитору, высекая из неё очередной сдавленный всхлип. — Я не расслышал, Утахиме. Повтори громче. Но даже сейчас, балансируя на самом краю пропасти чистого безумия, Утахиме оставалась собой. Сквозь затуманенное страстью сознание упрямо пробилась искра её фирменного, колючего характера. Она до боли прикусила нижнюю губу, тяжело сглатывая тягучую слюну, и резко мотнула головой, отчего темные пряди волос разметались по пыльной бархатной обивке дивана. — Ты прекрасно всё слышал, придурок, — сдавленно, задыхаясь от нехватки кислорода, но до упрямого твердо отчеканила она, инстинктивно дернув бедрами ему навстречу. — Я не буду... повторять... И эта крошечная, дерзкая искра неповиновения стала последней каплей, переполнившей чашу терпения мага. Вся его напускная выдержка, всё его желание играть, дразнить и растягивать удовольствие рухнули в одно мгновение. Больше не было никаких медленных скольжений и мучительного ожидания. Сатору глухо, хищно зарычал, перехватывая её талию широкими ладонями, жестко фиксируя её под собой, и одним резким, бескомпромиссным движением подался вперед. Он вошел в неё наполовину, одним толчком разрывая ту звенящую пустоту, что сводила их обоих с ума. Утахиме пронзительно вскрикнула, широко распахнув скрытые повязкой глаза. Ощущение его крупной, раскаленной плоти, грубо и уверенно раздвигающей её нежные ткани, оказалось настолько ошеломляющим, что на секунду у неё потемнело в глазах даже сквозь абсолютную темноту плотной ткани. Её тело, измученное долгими ласками и дразнящим ожиданием, отреагировало мгновенно — тугие, раскаленные стенки её лона судорожно сжались вокруг него, захватывая в сладкий, пульсирующий капкан, принимая его толчок с обжигающей жадностью. И этот влажный капкан оказался абсолютно фатальным для хваленого самоконтроля Годжо. Едва почувствовав, как невыносимо тесно, горячо и плотно она его обхватила, как её внутренние мышцы дрожат и спазмируются вокруг его члена, словно пытаясь втянуть его ещё глубже, Сатору полностью потерял способность связно мыслить. Громкий, низкий и абсолютно неконтролируемый стон сорвался с его губ, эхом отразившись от высоких сводчатых потолков старого особняка. Он тяжело рухнул на неё, утыкаясь лбом в изгиб её влажной шеи, рвано заглатывая воздух. Он не мог сдвинуться ни на миллиметр дальше, буквально парализованный накатившей волной первобытного, ослепляющего удовольствия. Сильнейший маг современности, человек, до которого невозможно было даже дотронуться без его на то позволения, сейчас был полностью поглощен, сломлен и обезоружен тем, как невероятно сладко и туго она его сжимала. Этот момент интимной, абсолютной капитуляции длился лишь мгновение, но для них обоих время словно остановилось. Сатору, чье лицо было зарыто в изгибе ее шеи, чувствовал, как бешеный пульс Утахиме бьется в унисон с его собственным. Ее внутренние мышцы продолжали ритмично сжиматься вокруг него, и это сводило с ума, вышибая из головы остатки мыслей. Он медленно, с хриплым выдохом, приподнялся на локтях, чтобы видеть ее. Даже сквозь плотную ткань своей повязки, которая сейчас скрывала глаза Утахиме, он мог разглядеть каждую эмоцию на ее лице. Раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы, лихорадочная дрожь ресниц. Она была прекрасна в своей уязвимости, в этой полной, безоговорочной сдаче, которую она так отчаянно скрывала за маской строгости и раздражения. — Утахиме... — прошептал он, и в его голосе не было ни капли привычной насмешки, только хриплая, обжигающая нежность. — Какая же ты... Он начал двигаться. Медленно, плавно, практически выходя из нее, чтобы тут же вновь погрузиться в это влажное, обволакивающее тепло. Каждое его движение было выверенным, глубоким, дразнящим. Он не спешил, словно хотел растянуть этот миг абсолютной близости до бесконечности. Утахиме, лишенная зрения, теперь жила только в ритме его толчков. Каждое его движение отдавалось в ней вспышкой удовольствия, растекающегося от низа живота по всему телу горячей, тяжелой волной. Она судорожно цеплялась за его плечи, комкая в пальцах ткань его одежды, срываясь на тихие, прерывистые стоны, которые она даже не пыталась больше сдерживать. — Сатору... — выдохнула она, запрокидывая голову. Ее голос был полон той самой отчаянной мольбы, которую он так жаждал услышать. — Не останавливайся... Он лишь низко, довольно рыкнул в ответ, ускоряя темп. С каждым толчком диван жалобно поскрипывал, нарушая тишину проклятого особняка. Мир для них сузился до размеров этого пыльного бархатного дивана, до касания губ и кожи, до влажного жара сплетенных тел. Сатору чувствовал, как напряжение внутри него нарастает с каждым ее стоном, с каждым судорожным движением ее бедер навстречу. Он хотел, чтобы она кончила первой. Хотел почувствовать, как ее тело содрогнется в его руках, признавая его полную власть над собой в эту минуту. Он наклонился и припал губами к ее шее, одновременно усиливая ритм толчков, доводя их до исступления. Одна его рука скользнула вниз, туда, где их тела соединялись, и большой палец нашел ее пульсирующий центр. Этого оказалось достаточно. Утахиме выгнулась дугой, срываясь на протяжный, полный экстаза крик. Ее тело сотрясла мощная судорога, и она кончила, сжимаясь вокруг него с такой силой, что Сатору, глухо зарычав, последовал за ней. Он вбился в нее до упора, изливаясь глубоко внутри, чувствуя, как ее внутренние мышцы пульсируют в такт его собственным спазмам. Некоторое время они лежали неподвижно, тяжело дыша, опустошенные и счастливые. Тишина, повисшая в комнате, больше не казалась давящей. Она была наполнена покоем и теплом их тел. Первым пришел в себя Сатору. Он осторожно, чтобы не причинить боль, вышел из нее и бессильно рухнул рядом, прижимая Утахиме к себе. Его рука легла на ее талию, притягивая ближе. Он поцеловал ее в висок, все еще влажный от пота. — Я же говорил, — прошептал он хрипло, — лучшая стратегия — просто подождать. Утахиме не нашла в себе сил даже для того, чтобы огрызнуться. Она лишь устало хмыкнула, утыкаясь носом ему в плечо. Чужая повязка на глазах намокла от слез, которые она даже не заметила. — Придурок... — выдохнула она беззлобно. Они лежали так, убаюканные тишиной и собственным дыханием, пока реальность не напомнила о себе самым банальным образом. Где-то на втором этаже особняка раздался отчетливый скрип половиц, а затем — звук, похожий на тяжелый, влажный вздох. Барьер, все это время давивший на них своей вязкой тяжестью, внезапно дрогнул и пошел рябью, словно вода в пруду, в который бросили камень. Сатору мгновенно напрягся, его тело из расслабленного превратилось в сжатую пружину. Он приподнялся на локте, и Утахиме физически ощутила, как изменилась атмосфера вокруг. Проклятая энергия Сильнейшего вспыхнула с новой силой, готовая в любой момент обрушиться на угрозу. — Кажется, наше представление закончилось, — его голос вновь обрел привычные, чуть насмешливые нотки, но в них звенел металл. — Проклятье решило, что с него хватит любовных драм. Видимо, мы его смутили. Утахиме, мгновенно стряхнув с себя послеоргазменную негу, села на диване. Она нащупала рукой его повязку и резким движением стащила ее с себя, возвращая зрение. Первое, что она увидела, была его широкая, хищная улыбка и яркие, светящиеся в полумраке глаза, которые смотрели на нее с нескрываемым удовлетворением и азартом. — Штаны натяни, — коротко бросила она, сама лихорадочно запахивая косодэ и затягивая развязанные им пояса. Щеки ее горели огнем, но руки действовали быстро и привычно. — Разберемся с этим трусом, а потом я тебе все припомню, Годжо. — О, я с нетерпением жду продолжения, — мурлыкнул он, молниеносно приводя себя в порядок. — Но сначала — работа. Барьер вокруг особняка рухнул с жалобным всхлипом, едва они оба, синхронно высвободив свои силы, двинулись в сторону лестницы. Проклятие, запершее их здесь, явно пожалело о своей дерзости. Оно чувствовало их объединенную ауру, все еще пропитанную близостью, и эта смесь оказалась для него фатальной. Сражаться с двумя разъяренными, но удовлетворенными магами особого уровня не хотелось ни одному созданию тьмы.