Между падением и полётом

Больно, больно, очень больно... Бедную куколку признали "виновным" и наказали по всей строгости этой тюрьмы. Но почему? Что он сделал не так? Это слишком мучительно. Жить как фарфоровая кукла в старинном сундуке. Разве это было правильно? Разве нужно было продолжать ждать пока ты разобьешься окончательно? Руки и ноги были неприятно скованы, но почему так... Только из за глупого вердикта что он "виновен"? И спать хочется, но не получается. Голоса в голове мешают, но откуда они опять взялись? Или это голоса вины... Хотя нет. Вина молчит. Вина — это тяжесть в груди, которая не дает вздохнуть. А голоса... они звенели, как стекло. Как тот самый миг, когда его тело ударилось об гладь воды разлетаясь на тысячу осколков. Эс попытался пошевелиться, но цепи только больнее впились в щиколотки. Скованные руки. Опять. Почему в этом мире так любят лишать движения тех, кто и так уже сломан? В голове пронеслось лицо судьи. Равнодушное, как у восковой фигуры. Вердикт «виновен» прозвучал приговором не поступку, а самому существованию. «Ты думал, смерть — это выход?» — прошелестело над левым ухом. «Ты думал, падение — это полет?» — отозвалось справа. Эс зажмурился, но веки не слушались — они будто присохли к глазным яблокам, заставляя смотреть в серый потолок камеры. Где-то капала вода. Размеренно. В такт сердцебиению. — Я не хотел... — сорвалось с губ помимо воли. Голос прозвучал чужим, надтреснутым. Не хотел чего? Разбиться? Или не хотел, чтобы тебя находили? Чтобы собирали по кусочкам и запихивали обратно в этот тесный мир, где каждый день — как пытка стеклянной пылью под веками? Или не хотел, чтобы тебя спасали? Цепь звякнула, когда Эс дернулся от этой мысли. Она пришла не извне — изнутри, из той самой тяжести, что виной называлась. Вина молчала, но сейчас она заговорила голосом, похожим на его собственный. «Ты ведь знаешь, почему они признали тебя виновным». ...потому что ты сам себя признал виновным задолго до суда. Эс застыл. Пальцы — те немногие, что еще могли шевелиться — впились в холодный пол. Царапая, пытаясь найти опору в этой звенящей пустоте. — Замолчи, — прошептал он. Но голос внутри не подчинялся приказам. Он вообще никогда не подчинялся. Ты помнишь, как это было? Как ты стоял на краю? Ветер в лицо, город сзади — маленький, игрушечный. И ты думал: "Сейчас я полечу,буду свободным". Эс зажмурился сильнее. Пожалуйста. Только не это. Только не воспоминания. Но ты не полетел. Ты упал. Разница есть, правда? Потому что летят только те, у кого есть крылья. А у тебя их никогда не было. Эс всхлипнул. Звук получился нечеловеческим — сухим, скрежещущим, будто внутри не осталось влаги, чтобы оплакивать себя. Только осколки, трущиеся друг о друга. Камера вдруг показалась еще теснее. Стены дышали, сужались, давили на виски. Или это не стены? Может, это гробина? Тесный деревянный ящик, в котором так темно, так душно... — Я не хочу здесь...— выдохнул он. — Я хочу обратно. Куда? В сундук? Или на тот самый мост? Цепи зазвенели громче — Эс дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы перевернуться, увидеть что-то, кроме этого проклятого потолка. Ему показалось, или в углу кто-то стоит? Темный силуэт, размытый, словно на мокром стекле. Как оказалось, это тот самый кролик с рогами. Джекалоп... Смешной... Он допрыгал до Эса и наклонил свою маленькую голову с рогами. Джекалоп замер в паре шагов, склонив голову так сильно, что один рог едва не коснулся пола. Глаза-пуговицы поблескивали в полумраке — в них не было ни насмешки, ни сочувствия. Только тусклый отсвет чужой боли. Эс замер, боясь дышать. Кролик казался таким же нереальным, как голоса в голове. Но он был здесь. Топал лапкой по холодному цементу. Ждал. — Ты... — голос Эса сорвался в хрип. — Ты пришел посмотреть? Порадоваться? Джекалоп моргнул. Один раз. Медленно. Потом сделал шаг вперед и ткнулся мягкой мордочкой в скованную руку Эса. Шерсть оказалась теплой. Почти живой. — Уходи, — прошептал Эс, но пальцы сами собой сжались, вцепляясь в эту шерсть, как утопающий хватается за соломинку. — Ты не настоящий. Кролик не уходил. Он просто сидел рядом, прижавшись к холодной коже, и молчал. Рога поблескивали — странные, витые, как у антилопы. Чужие на этой пушистой мордочке. В ту же секунду, как пальцы Эса сжали теплую шерсть, голоса в голове стали тише. Не исчезли совсем — они шептались теперь где-то далеко, за толстым стеклом, сквозь которое не пробиться. Осталась только тяжесть в груди и это странное существо, которое не убегало, не осуждало, не выносило приговор. — Почему ты здесь? — спросил Эс, не ожидая ответа. Кролики не разговаривают. Даже кролики с рогами. Джекалоп не ответил. Кролики не разговаривают — Эс знал это наверняка. Но существо лишь сильнее прижалось к его руке, и странное, почти забытое тепло начало растекаться от места соприкосновения по закоченевшему телу. Сколько времени прошло? Минута? Час? В этой камере время текло иначе — тягуче, как смола, вязко, как кровь из старой раны. — Ты мягкий, — выдохнул Эс, сам не замечая, как его пальцы гладят шерсть. — Почему ты мягкий? Здесь всё должно быть колючим. Острым. Чтобы делать больно. Джекалоп моргнул своими глазами-пуговицами. В них определенно что-то было. Какое-то знание. Какая-то тайна. Цепи звякнули, когда Эс попытался придвинуться ближе. Металл снова впился в кожу, напоминая: ты пленник. Ты осужден. Ты виновен. Эс тихо цыкнул, зажмурившись от боли. Кролика долго упрашивать и не надо. Он сам запрыгнул поближе к Эсу. Джекалоп устроился в изгибе его тела, там, где скованные руки всё ещё могли его удерживать. Маленькое, тёплое, живое. Эс чувствовал, как под пальцами бьётся крошечное сердце — часто-часто, будто кролик тоже боялся. Или понимал. — Глупый, — выдохнул Эс в макушку существа. — Со мной же нельзя. Со мной опасно. Я сломанный. Джекалоп дёрнул ухом, будто возражая. Или соглашаясь — поди разбери этих кроликов с рогами. Эс не стал спорить. Глупо спорить с тем, кто не говорит. Глупо спорить, когда единственное тепло в этой ледяной камере исходит от зверька, который по всем законам этого места должен быть таким же холодным и мертвым, как и все вокруг. Он просто лежал, прижимая к себе Джекалопа, и смотрел, как серый потолок понемногу темнеет — или это глаза слипаются? Сон подкрался неслышно, вором, пользуясь тем, что голоса на время притихли, а вина устала давить Эс проваливался в сон медленно, будто тонул в густом, тёплом киселе. Джекалоп сопел где-то под боком, и это было единственным якорем, удерживающим его в реальности. Но сон — это тоже реальность. Только хуже. Камера плыла. Не стены — сам воздух превратился в мутную взвесь, сквозь которую Эс видел себя со стороны. Он лежал на полу, скрючившись, прижимая к груди тёплый комок шерсти, и казался таким маленьким. Таким разбитым. Мёртвому не спится. Мёртвые не видят снов. Но Эс видел. Он стоял на мосту. Том самом. Ветер трепал волосы, задувал под одежду ледяными пальцами, а внизу ждала вода — тёмная, гладкая, как отполированный камень. Красивая. Зовущая. Эс смотрел на эту гладь и чувствовал, как цепи на ногах исчезли. Он был свободен. Абсолютно свободен. И от этого становилось страшнее, чем от любого приговора. — Ну давай, — раздался голос сзади. Знакомый. Слишком знакомый. Эс обернулся. На мосту стоял он сам. Только целый. Без трещин. В глазах — холодная насмешка, в уголках губ — улыбка, которую Эс ненавидел больше всего на свете. Потому что это была его собственная улыбка. — Чего ты опять ждёшь? Ты всегда ждёшь... Ты ведь этого хотел, покой. Ты ведь его получишь, там внизу. — Там внизу только тишина, — продолжал двойник, делая шаг ближе. — Ты ведь за этим шёл? Чтобы голоса заткнулись? Чтобы перестало быть больно? Эс смотрел на своё отражение и не узнавал. Слишком живое. Слишком тёплое. Настоящее. — Ты не я, — прошептал он, пятясь к перилам. Ледяной металл впился в поясницу. Ещё шаг — и он перевалится назад, в ту самую воду, которая ждала его всё это время. — Ошибаешься, — двойник ухмыльнулся шире. — Я — это ты, только не сломанный. Я — это ты, каким ты мог бы стать, если бы не испугался. Если бы прыгнул тогда по-настоящему, а не просто упал. — Я не падал. Я прыгнул. — Правда? — двойник наклонил голову, и в этом жесте было что-то до жути знакомое. Джекалоп так же наклонял голову, глядя на него пуговичными глазами. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему ты снова в тюрьме, снова скованный, снова разбитый? Если ты действительно прыгнул, ты должен был разбиться насмерть. А ты — вот он. Живой. Страдающий. Жалкий. Слова впивались под кожу острыми осколками. Эс зажмурился, сжимая перила так сильно, что побелели костяшки. — Замолчи. — Зачем? — голос двойника звучал теперь прямо над ухом. — Ты же сам меня создал. Я — твоя совесть. Я — твой суд. Я — тот самый приговор, который ты вынес себе задолго до того, как чужие люди в сказали своё "виновен". — Неправда. — Правда. Ты всегда знал, что виноват. В том, что разбился. В том, что заставил других собирать осколки. В том, что не умер по-настоящему, а застрял между — между жизнью и смертью, между небом и водой, между надеждой и отчаянием. Эс открыл глаза. Двойник исчез.Но на самом деле он был внизу, там в воде. Эс тяжело дышал, но вдруг проснулся. В холодном поту, но живой, реальный. Каким не хотел быть тогда.

***

Уже закончился суд и над ним и над ещё 9 заключёнными. Но где они, он уже не помнил. Помнил только то что снова провалился в сон, а дальше тьма.

***

—Я выбираю его, мне кажется он как никто лучше подойдёт на роль нового надзирателя. — Раздался голос в неизвестном помещении, кто то одобрил и на этом связь завершилась. Настало время нового суда с новым надзирателем. Когда Эс открыл глаза, всё было другим. Чистым и неизвестным ему и кролик на коленях... Кролик с рогами, смешно... — Пора начинать, Эс!