Три признака

Вообще, не было секретом то, что все в мире подчинялось каким-то законам, построенным когда-то на теориях. Из них появлялись аксиомы, за ними рождались другие теоремы, а дальше – следствия, определения и, конечно же, признаки. Иллуги не считал себя великим мыслителем, да и не думал, что сможет когда-нибудь на него претендовать – его дело малое в конце-то концов – однако это ничуть не мешало ему подолгу размышлять о том, чему еще мог подчиняться мир. Среди всех известных Тейвату теорий Иллуги предпочитал думать о той, которая рассуждала по большей части о трех независимых друг от друга переменных. Цифра три сама по себе обладала чем-то странным – свидетельством тому могло бы стать ее присутствие во многих вещах, которое на первый взгляд и не определишь. Взять бы хоть три Луны? На этом, пожалуй, остановимся. Потому что теория Иллуги так-то и не должна была быть чем-то уж слишком загадочным – и не о чем-то слишком высоком. Признаться уж честно, Иллуги и сам не знал, о чем могла бы быть его теория. Но она-то была – и, пожалуй, поразмыслив над этим пару патрулей, он, может быть, и нашел бы какое-то применение выведенным тезисам. Их было точно три – это вполне приемлемое количество для простой, абсолютно бессмысленной и глупой теории. И ожидаемо, они были достаточно просты в своем понимании – однако не хватало еще чего-то. Иллуги мог бы конечно забыть об этом и не вспоминать больше никогда – если бы только теория эта не касалась его самого. Его – и не только, кажется. И проблема в том, насколько сильно это начинало его беспокоить – особенно в последние дни. В Нод-Крае по-прежнему было очень неспокойно, и светоносцам пришлось взять на себя еще больше работы, чем обычно. Для Иллуги это не составляло большой проблемы – он знал, на что идет, и мог смириться с парой отнятых часов сна и какой-то части свободного от службы времени, ушедшее на проверку документации и совещания. Тем не менее, Иллуги заметил за собой нечто необычное – его это почти не утомляло, а вернее утомляло так, что он и не успевал этого понимать. И Иллуги бы гадал и гадал над тем, что могло вызвать подобную аномалию, пока не вернулся бы вновь к своей теории. В целом, учитывая, что у нее пока и не было целостного названия, светоносец посчитал рациональным пока просто собрать сам материал, из которого ее можно было построить. Пожалуй, пусть она будет состоять из каких-нибудь признаков – поменять же потом всегда можно будет? В конце концов, какая разница, кто строит теории, если они всё равно бессмысленны? Итак, первым признаком Иллуги бы назвал тепло. Абсолютно любое, независимо от своего источника и количества. Тепло еды. Тепло от солнца в ясные дни. Тепло стекла давно горевшего фонаря. Когда есть какая-то безысходность, Иллуги обращается к этому признаку. Метель во время ночного патруля вынудила их искать укрытие в одной из скалистых пещер неподалеку от холодного берега. Отряд развел костер и набирался сил, греясь у него. Иллуги тоже сидел, протянув руки к языкам горячего пламени – однако на душе у него было ни капли спокойствия. — Пока неизвестно, когда погода улучшится, — объявил Флинс, отставляя копье к каменистой стене и присаживаясь рядом с Иллуги, отчего тот невольно выныривает из-под толщины мыслей. — Как ты, молодой господин? Светоносец поднимает взгляд – если присмотреться, то на воротнике и темной форменке Флинса можно было разглядеть еще не успевшие растаять снежинки. Его волосы, обычно распущенные позади, наверное, тоже были устланы россыпью маленьких кристаллизовавшихся капелек – Иллуги ловит себя на том, что по его спине пробежали мурашки. — Как все, — вздыхает он в ответ, потирая руки, как будто бы это могло помочь хоть чем-то. — Для нас нет угрозы? — Я никого не увидел, — покачал головой светоносец. — Вряд ли кто-то из монстров высунется в такие погодные условия, что уж говорить о людях. — Главное, что мы никого не потеряли, — больше проговорил себе под нос командир. Неловкое молчание повисло в воздухе, рассеиваясь над треском костра. Другие светоносцы предпочли попытаться отдохнуть хотя бы крошечные полчаса, и устраивались поудобнее в близости от костра. У Иллуги, если честно, сна не было ни в одном глазу, несмотря на количество работы, выполняемой им, в соотношении с количеством часов, посвященных отдыху. Он потянулся к взятым с собой и разогретым консервам – было предусмотрительным прихватить их с собой – Иллуги даже забыл поесть перед тем, как выдвигаться на патруль. Ему любая еда была по душе. Главное, что теплая – теплая, а лучше и горячая еда была ему всяко вкусней любой другой холодной. — Флинс, ты не будешь? — вдруг проговорил он, опять поднимая взгляд. По Флинсу тоже не скажешь, что он собирался отдыхать. — Угощайся, Иллуги. Я не голоден. — Тебе не холодно? Снова мурашки пробежали по его спине, и невольно юноша предположил, что задал такой вопрос, вероятнее всего, из-за того, что сам хотел согреться – а получалось оно, честно, с некоторым трудом. — Не думаю, — покачал головой тот в ответ. — Ешь, молодой господин. — Ну хватит же меня так называть, — едва повысив голос, чтобы не разбудить уснувших товарищей, проговорил Иллуги. — Это напоминает мне поедание слишком горячего супа, знаешь ли. Очень резко обжигаешь язык, и кончик болит еще пару дней так точно. — Неожиданно поэтично от тебя, — Кирилл невольно издал смешок. — Но я бы скорее подумал, что это лучше, чем мерзнуть – разве не так? Иллуги снова молчит, глядя то на еду, то на огненные языки, лижущие воздух и согревающие его вокруг себя. Он как-то и не заметил, что Флинс неожиданно оказался достаточно близко – но почувствовал, как плечи их почти соприкасаются. Возможно, на первый взгляд так и не скажешь, но Иллуги могло показаться, будто бы рядом с Кириллом холодом даже не веяло – мурашки не бегали по спине, не мерзли зябко руки даже в перчатках. Парадоксально – Иллуги окатывала волной странного и непривычного жара – он думает, что дело в тепле от еды, не иначе.

***

Так или иначе, а возвращаться к теории получалось совершенно случайным образом – в те временные отрезки, когда это могло ожидаться меньше всего. Погода в последние дни стала теплей и чуть мягче – и это была роскошь по сравнению с обычными нодкраевскими зимами. Что радовало еще больше – выпали они как раз на то время, когда количество происшествий заметно пошло на спад, и Иллуги мог хотя бы пожить, как нормальный человек. Пожить как нормальный человек означало перво-наперво отоспаться. А ещё наконец-то посвятить немного времени готовке – учитывая, какое удовольствие от этого получал Иллуги, это ещё и значительно расслабляло его. В конце-концов, у нормальных людей, пожалуйста, почта не забита доверху – и это значит, что и её необходимо разобрать. В целом, от дел в Пирамиде его так-то полностью никто и не освобождал – поэтому нехватки бумажной работы не наблюдалось. Что уж там думать о какой-то бессмысленной, незаконченной и вообще непонятно для кого созданной теории. В общем и целом – как будто бы почти ничего не изменилось, если бы только однажды Иллуги не подметил кое-что, как-то его смутившее. Иллуги не был зациклен на собственном внешнем виде, но уж точно не запускал его – однако однажды в отражении небольшого зеркала заметил, что волосы, обычно лишь чуть загибавшиеся в сторону, сейчас принимали форму настоящих, пусть и не слишком сильных, завитков. Челка, затылок, даже местами на макушке – и даже если расчешешь их, то спустя какое-то время всё равно ведь вернётся. Иллуги и не считал, что у него будет время проводить полноценное исследование касательно того, в чем могли крыться причины таких перемен. С какой-то стороны, он и не был против. Возможно, такое изменение могло быть ему даже к лицу – и подтверждалось это не только предположениями самого Иллуги. — Доброго вечера, командир. Вторым признаком Иллуги назвал бы спонтанную и случайную (если такая в принципе могла существовать) вещь, случавшуюся с волосами. — Здравствуй, Флинс, — кивает в ответ светоносец, наблюдая за подошедшим к нему мужчиной. В полутьме надвигающейся ночи Кирилл, на лицо и плечи которого мягко ложился свет от фонарей, уже горевших в наступивших сумерках, стоял считай неподвижно. Иллуги про себя даже удивился – честно говоря, он думал, что Кирилл скорее отплывет обратно на свой остров, чем останется в Пирамиде – с учётом того, что был свой дом, и что по сути он не был закреплен за каким-то конкретным отрядом, других весомых оснований предполагать, почему он мог бы вдруг остаться, не находилось. Иллуги продолжает неспешно прогуливаться к площади, вдыхая свежий вечерний воздух, и как-то ловит себя на том, что несколько неловким кажется его уход в прострацию и собственные мысли – а думать было о чем. Иллуги, вообще-то, очень посоветовали в свободное время отдохнуть хорошенько – хотя бы ради физического и ментального здоровья. Вместо того он думал сплошь о том, что могли бы значить завитки волос – вместе с ними странный трепет где-то глубоко-глубоко. — Почему ты здесь? — вдруг спросил он, поднимая взгляд на Флинса. — Что ты имеешь в виду? — У тебя есть еще поручения? — Иллуги поправил перчатки на руках. — Ты поэтому еще не отплыл? — Нет, никаких поручений. Пока, — неопределенно покачал головой Флинс в ответ, шагая рядом с ним. — Неужели ты ждешь моего ухода? — Нет же, — как-то резко возразил Иллуги, тут же смутившись и приложив все усилия к тому, чтобы звучать куда спокойнее, — нет, Флинс. Я наоборот, скорее – в общем, я просто спросил. — Я услышал, — и опять в голосе светоносца отчетливо слышалась улыбка. Морозный ветер подул прямо в лицо – Иллуги ощутил, как снежинки налипли на теплую кожу щек и вмиг растаяли мелкими влажными пятнышками. Волосы, растрепавшиеся под потоком холодного воздуха, совсем уж перекрыли весь обзор – Иллуги и в обычные дни это могло мешать,несмотря на эстетические соображения, а сейчас прядки и вовсе закрутились, нелепо уложенные на голове. Иллуги никогда в жизни не мог бы припомнить, чтобы его волосы меняли свою структуру. Невольно он снова взглянул на Флинса – не нашел ли уж он и это забавным? Или ему показалось, или тот все-таки издал смешок – Иллуги, к своему же удивлению, заметил, что ощущалось это так правильно. — Ты забавен, Иллуги. — Да, с чего бы уж? — он наконец убрал волосы. — Должен сказать, это очаровательно видеть тебя таким, — как жаль, Иллуги не обладал даром понимать, когда Флинс говорит правду, а когда утаивает от него что-то. Потому что неприкрытый комплимент невольно вызвал волну тепла в груди – первый и второй признаки сами по себе спонтанно столкнулись в одном измерении. Стоило задуматься об этом – невольно взгляд его цепляется за волосы Кирилла. Они тоже были волнистыми, а на концах и вовсе чуть ли не кудрявились. Иллуги каждый раз завороженно наблюдал за тем, как элегантно завитки на концах покачивались в такт движениям своего хозяина. Интересно, насколько увлеченно Флинс за ними ухаживал? Выглядят они вполне опрятно, независимо от чего-либо – светоносец готов даже держать пари, что и в бою Флинс сохранял какую-то притягательную элегантность. О чем он? Ах, об измерениях. Или нет, о признаках – да, два признака пересеклись. — Могу я сказать то же самое о тебе? — он скрестил руки на груди, надеясь, что внезапный жар, приливший к лицу, уйдет как можно скорее. Кирилл помолчал, глядя на него искоса. Иллуги даже самому себе удивился – и в мыслях не мелькнуло отвести взгляд. — Если тебе угодно, молодой господин, — улыбнулся он едва заметно. Иллуги проводил его взглядом до двери в кабинет старшины – и невольно поймал себя на мысли и том, что был бы нисколько не против того, чтобы провести еще пару вечером или даже ночей за прогулками с господином Флинсом. Он был так увлечен своими мыслями, что даже не сразу понял, как чуть не столкнулся с кем-то, случайно идущим навстречу.

***

Два признака, все-таки, было как-то не солидно – Иллуги думает об этом вторую неделю, если не третью. Двух признаков было мало для чего-то, что скромно заявляло о себе, как о теории. К большому сожалению, времени искать последний признак намеренно у Иллуги тоже не было – как назло, с возвращением к активным патрулям вернулись и суровые морозы. Однако будучи светоносцем, закаленным годами службы, Иллуги считал в этом разве что небольшое усложнение – он справлялся и с худшими всплесками Дикой Охоты; патрули в нулевой видимости и морозном ветре в лицо тоже ведь как-то перенесет. Черт бы побрал его самоуверенность. Пожалуй, им очень повезло найти укрытие – снег повалил хлопьями, а его огромные комья покатились со склонов гор и возвышенностей, завалив собой практически все, в том числе и пути, по которым шел патрульный отряд, считай разделив его. Иллуги отдал приказ остальным уходить. Они не могли знать, усилятся ли морозы и как долго им придется провести в попытках согреться у костра. Иллуги считал, что, пожалуй, ему легче будет перенести собственную смерть, чем потом оказаться изъеденным чувством вины и скорбью. Наверное, он должен быть благодарен Флинсу за перевязанное бедро и поддержку во время отхода – Иллуги уже с полчаса точно сидит у костра и разглядывает белую повязку, через ткань которой уже проступили побагровевшие пятна. Парадоксально, что Вселенная раз за разом сталкивала их лицом к лицу – Иллуги даже не знал, что может он с этим сделать. Возможно, его уже охватил бред из-за ранения, потому что мысли вернулись к фантомно витавшему в голове уже неприлично долгое время. Иллуги согрелся, это уже было хорошо – он мог хотя бы ощущать собственные конечности. И с произвольно завившимися волосами, пожалуй, тоже почти смирился. Если он не доживет до рассвета, то, наверное, можно бы и подумать над третьим признаком несуществующей теории о чем-то до сих пор им не определенном. — Как ты себя чувствуешь? — Флинс присел рядом с ним, и Иллуги хочется верить, что беспокойство, звучавшее в его голосе, было лишь игрой воображения. — Как обычно, — отвечает он, изо всех сил стараясь не закрыть глаза – к большому сожалению, страх больше не проснуться был в нем столь же силен. — Я очень надеюсь, что они доберутся целыми. Аэдон должен передать мое послание старику. — Все о других переживаешь, — Кирилл вздохнул, отставляя свое копье к каменистой стене. — Как мне не переживать? — с непониманием взглянул на него Иллуги, стягивая с себя перчатки – они все промокли, и их следовало бы высушить. — Это мой отряд, я в ответе за них, и если что-то произойдет… — Ты не можешь предугадать погодных условий или несчастного случая. И тебе точно не следует винить себя за это. — Мне надо знать, что никто не пострадал. Молчание – Иллуги шмыгнул носом – возможно, потом придется брать больничный, либо переносить все на ногах. Конечно же, если он вообще доживет. Тогда и больничный, и работа – и рассуждения о бессмысленных теориях. — Я бы хотел знать, что с тобой все в порядке, — вдруг произнес Флинс. Иллуги невольно замер. Что-то необычайно теплое и приятное разлилось по его груди – он взглянул на светоносца, что, как оказалось, сидел даже ближе, чем он мог подумать изначально. Опять взгляд задержался на нем дольше нужного – опять Иллуги слишком заинтересованно рассматривал вьющиеся волосы, таинственные желтые глаза, бледную, чуть порозовевшую на морозе кожу – всего Флинса. Так смотрел, что даже не сразу и заметил, что тот его тоже разглядывал. — Твои руки, — вдруг произнес светоносец. Иллуги вопросительно посмотрел сначала на него, а после на собственные ладони – и тут же почувствовал, как Флинс смело берет его правую руку в свою. Кожа, до этого скрытая под тканью перчаток, была сильно обветрена и повреждена – Иллуги, бывало, носил лишь одну перчатку из собственного удобства, а цыпки были давней проблемой, с которой он скорее свыкся, чем пытался как-либо противодействовать. Флинс пристально разглядывал красное раздражение на коже, аккуратно водя подушечками пальцев в черных перчатках по ней. Иллуги только тогда заметил, что на местах, где эпителий повредился сильно и образовались мелкие ранки, выступила свежая яркая кровь. — Ты думаешь о других, а себя все не бережешь. — Флинс… Иллуги бы сказал что-то еще – Флинс притягивает его руку к себе и мягко касается губами тыльной стороны. Он застыл, чувствуя, как в горле пересохло, а на мгновение сердце остановилось. А потом волна жара вновь обрушилась на него. Он не мог назвать это простым теплом – это нечто горячее, поползшее по груди, по шее к щекам, расплываясь по лицу и подбираясь к самым кончикам ушей. Что-то еще – последняя частичка, которой недоставало. — Иллуги. — Что? — тот даже не понял, что невольно дрогнул. Молчание – Иллуги чувствует, будто его лицо обжигает теплом, а глаза невольно слезятся – то ли от жуткой усталости и сонливости, то ли от чего-то еще. — Неужели ты смущен, молодой господин? — в голосе Флинса, кажется, слышится тень доброй усмешки. — Я? — Румянец тебе к лицу, Иллуги. Он даже не мог сказать точно, насколько пунцовей могли стать его щеки после этих слов. Он не мог сказать, почему он продолжал сидеть, все так же по-глупому открыв рот, глядя на светоносца – и не вынимая своей ладони из теплой хватки его руки. Дрожь невольно прошлась по спине – а ведь ему сейчас было так тепло. Вьющиеся волосы, лезущие в глаза, Иллуги как-то даже перестал замечать. — Кирилл… Он, честно уж говоря, не знал, зачем сократил расстояние. Точно не было у него в планах смотреть прямо в глаза, а затем соприкасаться губами, прижиматься так сильно и так тепло, что голова закружилась бы; что, возможно, все остальное вокруг показалось бы просто иллюзией, а происходящее – грезами в его затуманенном болью сознании. Это случилось настолько спонтанно, что Иллуги даже не успел до конца обдумать то, что наконец нашел последний кусочек пазла. Иллуги зачем-то держит его за воротник присыпанного снегом плаща – Флинс аккуратно водит подушечками пальцев по разгоряченным щекам командира – и бледность его казалось не такой уж и бросающейся в глаза. Так вот – в одной точке наконец сошлись три прямые. Иллуги, кажется, успел растаять от тепла. Успел подумать о том, что волосы, скорее всего, вьются от влажности. Успел понять, что румянец, пропитавший щеки, вызван чем-то, что точно лежит в основе этой придуманной им бессмыслицы. — Прошу тебя, отдохни, молодой господин, — и Кирилл звучал мягко. — Тебе полезнее быть живым и в добром здравии. И глядел на него с таким пониманием – будто бы мысли Иллуги были написаны где-то на самом видном месте – а сам он до сих пор не мог их прочесть. В конце концов, для хотя бы капельку солидной теории необходимо было бы найти чуть больше признаков, чем просто три. С другой стороны, пожалуй, в этом теперь не было смысла. Бессмысленная теория Иллуги о трех признаках любви, так или иначе, сработала.