Сепсис. Тот, кто рвётся за край.
19 февраля 2026 г., 18:39
Zack Hemsey — The Way.
*** Сепсис — заражение крови. Это тяжёлое состояние, которое развивается при распространении инфекции, вызванной бактериями, вирусами или грибками, по всему организму. В ответ запускается воспалительный процесс, который мобилизует все ресурсы на борьбу с заражением. Эта реакция вызывает системный сбой, при котором нарушается кровообращение и страдают жизненно важные органы — лёгкие, почки, сердце и мозг.
***
Он родился задолго до того, как Империя Древних заявила свои права на власть в этой части вселенной. В те далёкие времена, когда не было легенд о береге, в небе над которым рождались целые галактики. За много веков до разрушительной Войны Ульев, когда ужасный, вечно голодный рой с планеты Нето-Мар вознамерился сожрать всех псиоников и половину известного мира, ведомый своей извращённой природой. Под синими, как бесконечная гладь океанического мира, небесами безымянной планеты он раскрыл свои глаза и впервые вдохнул раскалённый воздух бескрайних, сухих степей, став частью большого племени кочевников, шедших за своим светилом, как за единственным, любимым богом. Он рос в те времена, когда его собратья были одеты в шкуры животных и изъяснялись коротко, но по делу. В то время слова не имели особого значения, важны были сокровенные прикосновения и взгляды, полные либо ненависти к соседнему племени, либо верностью к своему брату. Это были времена, когда темнота пугала до болезненной дрожи в груди, а вой диких хищников, стаями круживших около стоянок, заставлял племя собираться у костра и слушать шаманов, что распевали старые легенды о том, как зародился их народ. Запевала всегда самая старая женщина, возглавлявшая шаманов племени. Пела она красиво, голосом низким, хриплым и подпевали ей молодые ученицы, вознося песню высокими голосами птиц над пиками горных хребтов. И пели они так, что сами искры огня замирали перед шаманами, желая послушать истории о том, как спустилась с небес одна из Белых Лун и встретила Хитрого Охотника, укравшего её лук, чтобы одолеть Великого Зверя, мчащегося за солнцем. И искры плясали в унисон их слов, когда к песни присоединялись мужчины-охотники, рассказывая молодым, как Хитрый Охотник защитил Лунную Деву, укрыв её от когтей Алого Льва. Тут же все начинали шептаться о том, как Дева полюбила Охотника и осталась с ним, велев лунам, трём своим сёстрам охранять в ночи детей нового племени светом своим. Шаманы же в конце песни благодарили свою прародительницу, потому как молила она отца своего, Солнце, не оставлять их надолго и приходить с каждым рассветом. Когда священный огонь стояночных костров был хранителем его народа, все смотрели в небеса с теплотой на сердце от услышанной легенды и с надеждой, что духи предков защитят их в час великой нужды. Выживание в ту пору ставилось во главу угла, и никто не заводил речи о том, что же могло быть там, за чертой, где светило, Анэ — Наездник на солнечном коне, скрывается в конце дня, уступая место трём своим дочерям, белым лунам? Имя в его племени нужно было заслужить. И будучи мальчиком, он сделал это, как только научился правильно держать копьё, натягивать тетиву и читать след добычи. Он дальше всех ходил в лес во время охоты. Первым рвался навстречу лучам синего солнца, загоняя зверя в ловушку, последним уходил спать после разделки туши, мечтая о новых степях, лесах и горных хребтах. Когда холодными ночами его грела красивая девица, он говорил о звёздах и том, как они прекрасны и недосягаемы. Когда страсть брала своё, он умолял возлюбленную пойти за ним, но всякий раз получал отказ. Её звали Сиэл-Айми, та, что лечит. Но она не смогла своей любовью вылечить тоску юнца. Ни её тёмные очи, подобные вечерним озёрам, ни тёмные волосы, похожие на вороное перо, ни крепкое тело, ни обещание подарить ему сына и дочь. Лишь шаг за край способен заполнить эту пустоту. На пятнадцатый год жизни его нарекли Азек-Айри. «Бродяга. Тот, кто рвётся за край». Когда же отец с матерью были преданы земле, братья и сестры наплодили потомство, а на место стариков-шаманов пришли их молодые ученики, Азек-Айри оставался таким же молодым. Это пугало его соплеменников, считавших его призраком. Тогда Бродяга всё чаще стал уходить один на поиски новых земель. Племя росло, воевало с соседями, кочевало, изредка Азек возвращался как дух хранитель, но вскоре его народ осел, построил город, принялся развиваться. Но для Азек-Айри этого было мало. Быть может, он появился на свет слишком рано, ведь желание узнать, что там, у края земли, кипело его в крови, как гной в ране охотника после укуса зверя-людоеда. И если обычный человек бы умер от этой раны, то Азек почувствовал, как закипела его кровь. Дар проявился во время первого путешествия, когда шаманы предостерегали его от долгого похода на север, обещая ему верную погибель. Но Бродяга знал, что смерть не заберёт его. Только не здесь. Когда он пересекал горы и сорвался в бездну, не удержавшись на узкой тропе, пред тем как разбиться о камни в холодной лощине, он ухватился за Рывок, за точку в пространстве, погнал своё тело вперёд, оглушённый, испуганный, он оказался на вершине горы, проносясь размытым пятном до белоснежной верхушки скалы. И тогда Азек-Айри понял, что может всё. Добраться до края света, пройти каждой тропой и чувствуя само мироздание, каждый его слой, еле значимое колебание в пространстве, Бродяга решил, что настал его час. Азек-Айри покинул племя окончательно, желая узнать о каждом закутке мира под синим светилом. Десятилетия менялись слишком быстро. Позже столетия для него стали лишь мигом, а когда прошла первая тысяча лет, Бродяга понял, что исходил весь свет и подарил своему народу карту, на которую уже нельзя было поместить что-то новое. Когда Бродяга вернулся домой, не было тех, кого он мог бы узнать. Лишь дети его братьев и сестёр, а потом их детей, внуки их внуков и правнуки. Он видел во внучках Сиэл свою давнюю возлюбленную, но прекрасно понимал, что переживёт и их. Он не удивлялся тому, что не стареет и не умирает. Его не расстроило то, что его потомки осели, построили города, создали оружие, способное уничтожать целые острова и горы. Его огорчала мысль, что на этом всё и закончится. Что мир будет изучен, понят. В чем тогда смысл, если не в бесконечном стремлении искать что-то новое? В этом и был смысл Рывка. Этой волны, что несла вперёд и топила, если недооценить её силу. Вперёд. Только вперёд, сквозь лучи рассветного солнца, минуя туманные поля, высохшие степени, густые леса, смертоносные топи, если надо, Азек был готов прорваться к самому Анэ и потребовать отнести его в черноту небес. Лишь бы вперёд, лишь бы не останавливаться и идти, пока есть силы, пока кипит кровь. И тогда взор его вернулся к звёздам. Далёким, неизведанным, но таким манящим. Бродяга ждал, хранил внутри себя эту заразу, этот гной, который не давал ему покоя. Он хотел увидеть край. Родной мир исследован вдоль и поперёк. Жажда знать что там, у созвездий, будто зараза, стала сжигать его изнутри. Тогда он и нарёк себя другим именем. Айзек. Сказал он, чувствуя, как жажда прорваться за горизонт рвёт его изнутри. Когда народ его вышел к звёздам, его сепсис вернулся. Он хотел бы называть себя именем болезни, ведь и сам понимал, что был болен, что сгорал от мысли необъятности самого мира. Он не желал стоять в стороне. Но мир менялся и ему нужно был соответствовать этим изменениям.***
Войны между народами ушли в небытие. На смену грызне за ресурсы пришла мечта покорить луны и узнать что там, в темноте между звёзд. И когда экспансия началась, Айзек, уже приготовился. Он нарёк свой фрегат «Упрямцем», как когда-то звал верного коня, сгинувшего у берега моря. Каждую его деталь своего стального детища он проектировал сам. Быстрый, вместительный, бронированный, упрямый, как и его хозяин. Каждая пластина реагировала на действия Айзека и к тому моменту, как народ бродяги стал осваивать соседние системы, пришло время «Упрямцу» выйти с доков орбитальной станции родного мира. Упрямец покинул орбиту планеты Анэ и отправился в долгий путь. И тогда один сектор галактики за другим открывался для его народа. За Айзеком «Упрямцем» следовали люди, чья задача была проста: терраформировать миры, добыть ресурсы, заселить новые просторы. Псионики, искажающие волну Рывка, учились у Бродяги и чуть ли не дрались за место на мостике «Упрямца». Сам же Айзек пытался привить своим ученикам стремление исследовать горизонт. Но ни один из них не сумел постичь дикой, непонятной, граничащей с безумием, мечты Бродяги — увидеть, что там, за краем. Экипаж «Упрямца» менялся слишком часто и слишком быстро. Верные люди умирали, когда «Упрямец» попадала в передряги, старели, пока чинили борт фрегата, месяцами занимая орбитальные и планетные верфи; оседали в новых мирах, забывали Бродягу, проклинали Айзека за его безумное стремление, и это уничтожало его изнутри. Инфекция в его теле развивалась с Рывком. Чем больше нового он открывал, тем больше терял себя. Для него существовал только неосязаемый край, который он хотел пересечь и обида на всех, кто его покидал: он ненавидел тех, кто оставался на одном месте, но больше всего горевал, когда кто-то умирал на его руках, так и не увидев заветного края. И когда «Упрямец» достиг заветного края, ни корабль, ни сам Айзек не смогли пересечь пустоты. При попытке воспользоваться Рывком и пересечь необъятную тьму, «Упрямец» потерпел крушение. Он ревел, дымился, ломался, нёсся как свергнутый с небес архангел, сгорающий в небесах, и вместе с ним сгорал сам Айзек. Корабль разбился на одной из колоний Империи Древних, наполовину сгорев в атмосфере. Долго Айзек лил слёзы по своему верному фрегату, чудом исказив волну Рывка и приземлившись около берега безымянного моря. Айзек пытался вновь поднять его в небеса, но как говорили ещё в его племени: «скакун умер, слезь с него». Теперь же, без фрегата и команды, Айзеку предстояло воевать. Он хотел пересечь край дозволенного, но Пустота его выкинула, значит, предстояло упиваться войной до потери сознания, познавая новые горизонты Рывка и Броска. Не для покорения далёких систем, а для войны. Колония держалась из последних сил, сражалась почти год без подкрепления в самом глубоком тылу врага. Пока солдаты молились и просили прийти «Дитя Порядка» — мифического псионика, управляющего всеми волнами, Айзеку не нужно было молиться. Ему хватало Рывка и Броска. Этого было достаточно, чтобы убивать нетомариан. И когда орда инсектоидов мчалась на него чёрным, визжащим, голодным полотном, Айзек обратился взор на кометы, пролетавшие около той колонии. Когда Нетомариане, рой смертоносных жуков, стали пожирать империю древних, питаясь псиониками, Айзек воспользовался Броском. Он был силён, он знал пространство как собственное тело и заставил кометы упасть на улья проклятых жуков. Одним движением руки он двигал скалы, но изнашивал своё тело до ужасающего предела; Айзек притягивал к себе целые тектонические плиты и почти умирал от боли, но продолжал учить Древних, своих потомков, искусству войны. Он Рывком оказывался в стане врага, Броском обрушивал на них метеоры. Он научил их на собственном примере не тянуть к себе то, что тяжелее, не отталкиваться от того, что легче. И когда война затянулась, инфекция вновь проснулась в его теле. Он хотел за край. Узнать предел своих возможностей, погибнуть, но перейти черту.***
Год за годом минуло кровавое столетие. Айзек познавал войны и самые различные миры, сражаясь и пируя, красуясь своими шрамами перед полками пограничников и медалями на мундире перед большеглазыми девицами, в которых он видел призрака Сиэл. На одном из праздников он познакомился с Марцел-Ланом. Они были похожи, псионики, почти бессмертные, подверженные крайне медленному старению и очень могущественные. Но Марцелл был помешан не на поиске нового, а на сохранении старого. Он владел десятой волной, что управляла временем. — Ты свихнулся на своей красоте и этих скульптурах. — Говорил Айзек, попивая вино и разглядывая работу Марцелла. — А ты свихнулся на преодолении всех возможных пределов. — Пожимая плечами, отвечал Марцелл. — Значит, такие как мы, все до единого сумасшедшие? — Спрашивал Айзек, вглядываясь в горизонт. — Выходит так. — Отвечал Марцелл, не отвлекаясь от работы. — И сколько нас таких? — Вновь спрашивал Айзек. — Пока что не очень много. Лично я знаю девять, включая меня и тебя. Все мы сошли с ума, когда Пустота даровала нам силу. Лишь Хранительница получила власть над десятью волнами. Мы же довольствуемся лишь парой. — Марцелл хмыкнул, продолжая ваять очередную статую. — Знавал я тех, кто деформирует, кто регуляцией лечит, тех, кто глушит и возжигает эмоции, кто крадёт силу и кто дарует. Но чтобы все десять волн? — Спросил Айзек, не удивляясь тому, что такое может быть. В конечном итоге, он открыл большую часть вселенной. — Дитя Порядка, так её называют. — Говорит Марцелл, смахивая пот со лба. — Разве мы представляем порядок? По мне, так мы хуже хаоса. — Размышляет Айзек. — Она считает, что мы порядок иного мира. Что мы всего лишь стражи, которые должны защитить новый дом. — Марцелл взглянул на Айзека почти с сожалением. — И ты её поддерживаешь? — Спрашивает Айзек, не отрывая взгляда от небес. — Пока не знаю. — Честно отвечает ему Марцелл.***
Хранительница призвала его первым. — Ты знаешь, кто я? — Вопрошала женщина, из глаз которой лился лазурный цвет, такой же, как и у Айзека. — О тебе ходят слухи. Будто ты владеешь всеми волнами сразу. Тебя называют «Дитя Порядка». — Хмыкнул Айзак, скрестив руки на груди. — Так и есть. — Ответила Хранительница, замедляя время вокруг них и опережая Айзека в способностях Рывка, перемещая их на спутник планеты, где они отдыхали. — И чего ты хочешь? — Спросил Айзек, разглядывая далёкие звёзды. — Я хочу помочь тебе. Ты желаешь узнать что там, за горизонтом? Я хочу показать тебе, но для этого нужна жертва. Твоя жертва. Ты пересечёшь границу, к которой так долго бежал и увидишь, что за краем есть лишь Пустота, даровавшая тебе эту силу. Бесконечный океан из силы, волны, что обрушиваются на наш мир и дарят нашим детям силу. Но если океан бесконечен, значит и воды в нём столько, что он затопит наш материальный мир. Айзек слушал историю. О том, что Хранительница хочет создать Вуаль. Грань между мирами, создать законы для псиоников. — Если вселенная бесконечна, то я стану краем нашего мира. Стеной, о которую будут разбиваться смельчаки. — Заявил Айзек. — Да будет так. — Объявила Хранительница.***
Когда Пустота попыталась заполнить реальный мир необъемлемой псионической силой, направив и исказив свои волны бесконечным потоком, первым на пути её встал Айзек. Мир дрожал. Он умирал под натиском псионики, разумные расы не могли развиваться нормально: они умирали от переизбытка силы. Там, где правила псионика, уступала своё место физическая сила, а там, где физическая сила и адаптация восходили к Абсолюту, была бессильна псионика. Айзек шагнул за край, стал первым слоем Теневой Вуали. Иссиня-чёрной мембраной между бесконечной Пустотой и реальным миром. Он стал первым слоем настоящей стены, вечно переливающейся в свете рождающихся и умирающих галактик. Там, куда устремляется свет далёких звёзд, где не осталось ни единой живой души, заслоном встала Теневая Вуаль: тягучая, как мёд, горькая, словно кровь и манящая, как свет небес. Азек-Айри не умер. Он стал принципом. Когда псионик пытается сдвинуть горы, желая обрушить их на врагов, Бродяга напоминает ему: «Отталкивался от того, что больше тебя», когда псионик притягивает к себе луну и умирает от истощения, Сепсис в его крови гудит: «Тяни лишь то, что меньше тебя!» Если псионик хочет телепортироваться с одного полюса планеты на другой, Вуаль дрожит — это Айзек заявляет о себе. «Здесь твой предел. Дальше только я!» Его синий дым, это пламя, что несёт псионика вперёд к краю. И пусть Айзек не достиг края, зато он стал им.
