Вещие кошмары

      Каково это терять близкого, самого родного человека просто... Так. Каково терять родного человека, когда ты слишком мал и слаб для каких-либо решений. Когда ты видишь это каждую ночь в самых страшных кошмарах. Когда это сводит тебя с ума. Когда человек на твоих глазах медленно увядает. Когда никто не может ничем помочь, хотя, казалось бы, предостаточно ресурсов и возможностей. Когда потом, через несколько дней? Недель? Месяцев? Ты стоишь у его могилы?

***

      В первый раз, очнувшись глубокой ночью, он даже не понял, что это было. В комнате было свежо, весна позволяла открыть окно на ночь, дружелюбная тишина обволакивала, но мысли не собирались в кучу. Кто был во сне, что случилось? Почему такие похожие голоса и места? Почему такая.. неживая обстановка? Сон... Нет, нет, кошмар, вспоминался отрывками, резкими, громкими, как будто кто-то нарочно кричит ему у самого уха. Такое уже случалось, когда ему приходят видения. Но такие сны, — довольно плавные и хорошие, — вспоминались сразу после пробуждения.       Тогда он ничего не понял. Смахнул всё на непонятный кошмар, и попытался заснуть.

***

      Когда это повторилось вновь спустя пару дней, Освальд убедился, что это дар показывает ему что-то новое. Что-то плохое, всё ещё непонятное, как будто поддёрнутое дымкой. Но это точно что-то плохое и лучше рассказать об этом взрослым.       – Мам, что-то надвигается, мне сегодня приснился сон... – едва выловив королеву после завтрака, зачастил Освальд. Сначала он всегда обращался к матери, с ней было проще вести беседу и... И её всегда можно было найти, в отличии от вечно занятого отца.       – Правда? – она обернулась к нему с самой доброй и тёплой улыбкой, какой всегда награждала за какие-нибудь достижения. Достижения эти никогда великими не были, скорее попытка зацепиться за хоть какой-нибудь повод, чтобы одарить дитя улыбкой. Никого более, только его. – Замечательно, дорогой. Но расскажешь попозже, я сейчас занята, хорошо?       Ослушаться её не осмелился.       Но и попозже не наступило.

***

      Третий раз этот кошмар пришёл через две недели. Всё также размытый, всё также не несущий ничего хорошего.       Четвёртый ещё через два дня.       Пятый через четыре.       Шестой на следующий день.

***

      Седьмой перестал быть сплошным туманом, теперь Освальд мог вспомнить одно единственное, что снится ему вот уже на протяжении месяца.       Он находился в маминой спальне, да. Что-что, а эту комнату, он бы узнал из тысяч таких. Её любимые духи и роман, — мама тайком купила его как-то раз и постоянно перечитывала, — лежавшие на столе. Большую кровать с каким-то странным покрывалом. Свёрнутый в уголке кровати плед, хоть так и не подобает их хранить, но мама всегда упрямо клала его на место. На тумбочке стояла лампа с болотными огнями. Не раз эту лампу мама, нарушая все правила осторожности, брала с собой под этот самый плед, когда хотела рассказать новую страшную историю маленькому Освальду.       Но сейчас Освальд едва видел эти вещи, стоило взгляду упасть на всю картину разом: королева лежала на этой же большой кровати, укрытая, помимо одеяла, этим же пледом, а около неё происходила занятная сцена. Отец сидел на стуле рядом и хмуро слушал, как какой-то человек что-то ему говорит. В этом сне он видел лишь картинки, что именно говорит этот человек он не мог понять, но судя по виду мамы... Мама, всегда энергичная и сильная, сейчас лежала на кровати с застывшей гримасой боли на лице. На лбу пролегла глубокая испарина.       Что-то не так.       Что-то случилось с мамой.       На этом моменте Освальд проснулся. Первое, что он сделал в ту ночь, это побежал поскорее в спальню, где сейчас может разворачиваться что-то страшное.       Но женщина лишь удивлённо посмотрела на одиннадцатилетнего сына, мягко улыбнулась — как обычно она это делает — и предложила зайти к ней поговорить. Освальд так и сделал, рассказав ей сон в мельчайших подробностях.       С минуту королева старалась переварить весь этот поток бессвязной сонной речи.       – Хорошо... Спасибо за предупреждение, — кратко кивнула она наконец, что-то ещё обдумывая в голове. – А теперь беги спать.

***

      Восьмой кошмар пришёлся очень не вовремя: в ночь перед двенадцатым днём рождения. Из-за этого Освальд весь день ходил хвостиком за королевой, в каждый удобный момент спрашивая, всё ли с ней хорошо. В ответ каждый раз слышалось "да" и что-нибудь, старающиеся разбавить напряжение чем-то весёлым и отвлечённым.

***

      Через месяц после дня рождения Освальд уже сбился со счёту, сколько раз он видел это кошмарное видение. Сколько раз присматривался к состоянию мамы, сколько раз не спал, всю ночь порываясь пойти в ту спальню. И иногда ходил. Получал ласковое "опять?" и пропуск в комнату, где иногда засыпал. Он заучил каждое слово наизусть, даже открыл продолжение видения, где он стоит у могилы с именем матери. Он не видел дату, но судя по снегу вокруг, это была зима.       А сейчас была осень, но Освальд понемногу сходил с ума от мысли, что... Она может уйти из его жизни навсегда.       Этого он не мог допустить.

***

      Это был второй месяц зимы. Холодный ветер завывал за окном, взметая острый, хрупкий и леденящий не тело, а душу, снег. Освальд сидел в кресле, нервно постукивая ногой. Вот ветер вновь поднял и рассеял какой-то маленький слой снега с крыши. Мальчик наблюдал за этим, лишь бы не смотреть прямо, лишь бы не видеть ту самую сцену.       Он предупреждал. Он говорил. Каждый раз. Просил, чтобы она была осторожнее, но что же сейчас происходит? Она лежит на кровати, вся в поту, бредит, с огромной температурой. Она теряла вес, выглядела всё хуже и хуже. Освальд говорил, что что-то не так, но теперь, редко когда получал что-то ободряющее, скорее вымученную улыбку и "обязательно".       – Всё плохо? – резко и грубовато спросил отец. Он редко обращался так с кем-то. Но это давно можно было понять и без вопросов.       В ответ — многозначительное молчание       Конечно всё будет плохо. Освальд знал это. Знал, чем закончится это всё, если лекари и дальше будут разводить руками. Даже если и не будут. Каждое предсказание свершается.       – Почему бы Вам не вылечить прикосновением? – спросил мальчик. Сквозь зубы. С усталостью. С раздражением. Мама лежала так уже неделю, едва ли в силах принять стакан воды, а лекари не делали с этим ничего. Да, случай безнадёжный, но хотя бы продлить. Хотя бы на год. Что они за подданные такие, что не готовы отдать жизнь за своего правит...       – Потому что любая жизнь цена, – бросает отец.       Возможно, именно в этот момент что-то надломилось в нём. Возможно, именно тогда Освальд почувствовал всю ненависть к устоявшейся идеалогии Королевства. Возможно, тогда он возненавидел и дары. Особенно свой.       Медленно подняв омертвевший взгляд на отца, Освальд убедился, кто сидит перед ним, а затем выскочил из покоев. Неужели это сказал его отец? Человек, готовый отдать всё за счастье супруги? Когда он так изменился? Сказалась работа или он просто... Разлюбил её? Освальд мотнул головой. Не мог отец разлюбить эту женщину. Не мог. Он просто... устал.       С месяц дворец был словно заброшен: не слышно стук твёрдых шагов, не щебечут служанки, глупо хихикая, нет задорного смеха в коридорах. Ни Освальд, ни король не пересекались, кроме приёмов пищи. Сначала принц спрашивал как дела у матери — сам боялся заходить, — получая раздражённый стук вилкой по тарелке. Затем любые разговоры совсем сошли на нет.       В тот день Освальд попытался ещё раз.       – Плохо. – король медленно выдохнул и скорчил гримасу боли. Даже он не мог вынести этого всего.       – Я могу к ней зайти?       – Да. Но быстро.       Едва ли опустела тарелка, как принц уже бежал в те самые покои. Месяц его мучил только один кошмар — он, сидящей у могилы. Если он не успеет, если он не попрощается, не скажет хоть что-то, пока она жива.. вероятно, он бы рыдал над её бездыханным телом часами. Двери распахнулись, на удивление, легко. Королева всё ещё дышала, но слабо, очень слабо. Освальд почти запнулся, увидев её. Она словно потеряла все краски, больше напоминая призрака себя прежней.       – Солнышко, – прохрипела она, едва разлепив глаза. И тут же зашлась в кашле.       На не гнущихся ногах, Освальд дошёл до неё.       – Мам..       – Ты вырос. — улыбнулась.       Ему захотелось рыдать.       – Знаешь, я тебя так сильно люблю, береги себя. Ты.. вырастешь сильным.. обязательно. Оставайся.. добрым..       К концу её речь становилась всё тише, всё неразборчивее.       – Я тебя тоже, мам, я, — запнулся, в попытке подавить ком в горле. Она умирала. Он метнулся к двери, крикнув страже: – Врача!       Люди, за уже закрытыми дверьми, начали бегать. Дворец давно не был так оживлён.       – Мама, я тоже тебя люблю.       Слабая дрожащая рука легла ему на голову и надавила вниз. Освальд послушно наклонялся. Сухие, в кровь искусанные губы коснулись его лба и рука упала вниз. Освальд посмотрел на мать, улыбающуюся в последний раз. В следующее мгновение она закрыла глаза и перестала дышать.       Освальд не знал, сколько прошло времени, прежде чем его оттащили от кровати, где он на коленях ревел. Не знал, кто отнёс его в комнату и кто долго-долго обнимал, прежде чем уйти.

***

      Вспомнить события трёхсот летней давности не составило труда. Сколько бы лет ему не было после, сколько бы событий не произошло, он всегда помнил это. До каждой мелочи. И каждый раз, он приходил к этому камню именно в тот злосчастный день за две недели до Зимнего дня.