Узник двух сердец

Гарри не вернулся вечером в воскресенье. Не вернулся он и в понедельник. Дом на Гриммо будто замер в ожидании третьего жильца, создавая пространство, где двое людей пытались привыкнуть к тому, что между ними произошло. Они просыпались в разных комнатах, но встречались на кухне раньше, чем закипал чайник, — будто что-то незримое тянуло их друг к другу. Завтракали вместе, разговаривали — о погоде, о статьях в «Пророке», о том, что Кикимер опять перепрятал банку с джемом. Обо всём, кроме того, о чём оба думали на самом деле. Гермиона ловила себя на том, что смотрит на его руки — те самые, что держали её на краю стола, — и отводила взгляд, чувствуя, как заливаются краской щёки. Сириус замечал это, но ничего не говорил, просто усмехался краешком губ и подливал ей чай. Вторник тоже прошёл в напряженном ожидании — Гарри так и не вернулся. К вечеру Гермиона начала нервничать, она не говорила об этом прямо, но Сириус видел: она то и дело поглядывала на камин, будто ждала, что он вот-вот вспыхнет зелёным, и в гостиную шагнёт растрёпанный Гарри с извинениями и неловкой улыбкой. Но камин молчал, только угли тихо потрескивали, остывая. — Он обещал вернуться в понедельник, — сказала она, расхаживая по гостиной. — Сегодня уже вторник. Что, если с ним что-то случилось? — С ним ничего не случилось, — ответил Сириус из кресла. — Он у Уизли, если бы что-то произошло, Молли дала бы знать. — Тогда почему он не возвращается? Он не ответил — ответ был известен им обоим. Среда началась с того, что в окно кухни постучалась сова — рыжая, перьев не разбери, — и бросила на стол сложенный пергамент. Гермиона схватила его первой. Почерк Гарри — всё тот же, быстрый, летящий: «Сириус, я решил остаться в Норе на каникулы. Мне нужно время. Соберите, пожалуйста, кое-какие вещи — я попросил Джинни зайти за ними сегодня вечером. Она будет после ужина. Г.» Она прочитала письмо дважды, потом протянула Сириусу и отошла к окну, обхватив себя за плечи. Он прочитал, сложил пергамент и положил на стол, садясь в кресло и задумчиво потирая скулы. — Он даже не хочет прийти сам, — сказала она, и голос её дрогнул. — Чтобы взять свои же вещи. Он присылает Джинни, потому что я здесь, ему настолько противно находиться со мной в одном доме, что он… — Гермиона… — Что?! — она обернулась, и в её глазах стояли слёзы — злые, горячие. — Ты понимаешь, что я сделала? Я разрушила всё. Он был моим лучшим другом, а теперь он не может даже зайти в собственный дом. Я ему противна, Сириус. Я сама себе противна. Он встал с кресла, подошёл к ней, положил руки на плечи, желая успокоить. — Ты ему вовсе не противна. Ему больно — это разные вещи. — Какая разница? — она сжала виски ладонями, будто пыталась удержать мысли, которые рвались наружу. — Он уехал и не собирается возвращаться, присылает за вещами Джинни, лишь бы не видеть меня. А если он узнает, что мы… что мы с тобой… — она замолчала, не в силах закончить. Сириус притянул её к себе. Она упёрлась лбом в его плечо и замерла, тяжело дыша. — Если он узнает, — сказал он тихо, — он, наверное, будет избегать и меня. Но знаешь что? Может, это и к лучшему. Она подняла голову. — Как ты можешь так говорить? — Потому что ему полезно побыть в Норе, — он говорил спокойно, размеренно, будто убеждал не только её, но и себя. — Там шумно, весело, полно народу. Там Молли, которая закормит его до смерти и Рон, который будет таскать его на квиддич. Близнецы не дадут ему киснуть. Ему нужно это — отвлечься, побыть среди людей, которые не напоминают ему о том, что случилось. И когда-нибудь он обязательно вернётся. Она молчала, переваривая его слова, потом тихо спросила: — Ты правда в это веришь? — Я хочу в это верить, ему просто нужно время. Он провёл ладонью по её волосам, убирая прядь, что упала на лицо. — Не вини себя, — сказал он. — Ты не сделала ничего плохого. Ты не можешь заставить себя любить того, кого не любишь. Сердцу не прикажешь. Она горько усмехнулась. — Это ты сейчас про меня или про себя? — Про нас обоих, наверное. Кикимер, вызванный резким окриком хозяина, собрал чемодан Гарри с такой скоростью, с какой не делал ничего и никогда — видимо, перспектива отъезда «мальчишки-который-всё-время-путается-под-ногами» его воодушевила. Гермиона проверила, всё ли на месте: мантии, учебники, старая футболка с львом, которую Гарри заносил до дыр. От этого бытового занятия — складывать его вещи — у неё саднило где-то под рёбрами. Джинни появилась вечером. Она вышла из камина в облаке зелёного дыма, отряхивая с плеч сажу, и Гермиона не сразу её узнала — настолько та сияла. Щёки раскраснелись, глаза блестели, и улыбка не сходила с лица. Она бросилась обнимать Гермиону с порога, а в руках у неё оказалась плетёная корзинка. — Мама передала пироги! — объявила она, вручая корзинку Сириусу. — Сказала, что вы тут, наверное, голодаете без нормальной еды. И ещё велела передать привет и спросить, почему вы не заглядываете в гости. — Потому что мы ценим тишину, — ответил Сириус, принимая пироги. Джинни фыркнула. — В Норе тишины не бывает, особенно сейчас, когда там столько народу! Они расположились в гостиной. Сириус принёс чай, но сам пить не стал — поставил чашку перед Джинни и, сославшись на какие-то дела с Кикимером, вышел, оставив их вдвоём. У двери он на секунду задержался, встретившись взглядом с Гермионой, — и в этом взгляде был вопрос: «Ты в порядке?». Она едва заметно кивнула. Он вышел. Джинни, казалось, не заметила этого безмолвного взаимодействия. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и была похожа на ребёнка, которому только что подарили долгожданный подарок. — Гарри сказал, ты повредила лодыжку, — начала она, разламывая пирог. — Как ты вообще? — Уже лучше, — ответила Гермиона. — Почти не болит. — Это хорошо, а то он переживал, выглядел очень обеспокоенным… — она на миг задумалась, кусая хрустящую сахарную корочку на пироге. — Переживал? — Гермиона смотрела в чашку с чаем, не в силах поднять глаза на Джинни, что аж слепила её своими яркими бьющими через край эмоциями. — Ну да, — Джинни кивнула, не замечая, как напряглась подруга. — Он сказал, что ты упала в ванной, когда погас свет и не смогла бы идти с ним, даже если бы захотела, и поэтому он приехал один. Гермиона опустила глаза. Значит, вот как он объяснил её отсутствие. Не «она не захотела». Не «мы поссорились». Просто — больная нога. Это было почти правдой, и от этой почти-правды щипало в груди. Он защищал её даже сейчас, даже когда сам не мог смотреть ей в глаза — как это на него похоже… — Он очень внимательный в последнее время, — продолжила Джинни, и её голос стал тише, интимнее. Она наклонилась к Гермионе, будто собираясь поделиться секретом. — Честно говоря, я даже не ожидала. Он всегда был таким… ну, ты знаешь. Занятым, отстранённым что ли, а теперь он смотрит на меня иначе. Спрашивает обо всём, предложил мне полетать вместе на выходных. Мы столько времени провели вместе за эти дни, и он… — она запнулась, залившись краской. — Мне кажется, он наконец-то готов ответить на мои чувства. Гермиона знала о чувствах Джинни с первого курса — когда та, совсем ещё маленькая, краснела при одном упоминании имени Гарри Поттера. Знала, что Джинни годами ждала, надеялась, прятала свою любовь за неловкими шутками и напускной бравадой, и теперь её терпение, кажется, было вознаграждено. Только Гермиона знала и другое — почему Гарри вдруг стал таким внимательным, почему он смотрит на Джинни иначе и предлагает провести вместе время. Мог ли он пытаться заполнить пустоту, ту самую, которую она, Гермиона, оставила, когда отвернулась от его поцелуя?.. Но вслух она этого, конечно же, не сказала. — Я рада за тебя, — произнесла она и даже сумела улыбнуться. Джинни вдруг стала серьёзной, покрутила чашку в руках, явно собираясь с духом. Щеки её покраснели, будто она должна была произнести что-то важное, но дающееся ей с трудом. — Знаешь, Гермиона… — начала она. — Я должна тебе кое в чём признаться. Мне стыдно за это, но я думаю, ты должна знать. Гермиона напряглась. — Я иногда ревновала его к тебе, — выпалила Джинни. — Глупо, да? Вы же друзья, я знаю! Но… он всегда смотрел на тебя как-то особенно, и когда вы были вместе — ты, он и Рон, — мне казалось, что я никогда не смогу быть частью этого. Что вы трое — это что-то нерушимое, а я так, с краю. Мне было обидно, и сейчас так стыдно за эту обиду… Гермиона покачала головой. — Джинни, между мной и Гарри никогда ничего не было и никогда не будет. Ты не должна за это извиняться, — Гермиона старалась, чтобы это звучало правдиво. Стоит ли то, что было перед её дверью называть «ничем»? — Правда? — Джинни подняла на неё глаза, и в них было столько надежды, что у Гермионы защемило сердце. — Правда, — она произнесла это с вымученной грустной улыбкой, и Джинни бросилась к ней, крепко, порывисто обнимая. — Я так рада, Герми, — прошептала она куда-то ей в плечо. — Ты даже не представляешь. Моё терпение было вознаграждено. Я ждала этого три года, и вот сейчас — он переедет к нам на каникулы, мы будем видеться каждый день, и это поможет нам стать ещё ближе… Гермиона обняла её в ответ, поздравила, сказала все правильные слова, но на сердце скреблись кошки. Она видела, как сияет Джинни, и не могла не думать о том, что этот свет, это счастье — они построены на лжи: и на той, которую она только что ей сказала, и на той, которую Гарри говорит самому себе. Он ведь не любит Джинни. Еще недавно он любил её — Гермиону, и сейчас он пытается убедить себя, что это не так, пытается заполнить пустоту чужим теплом, чужими чувствами и любовью, которую принимает, потому что свою ему некуда деть. А Джинни этого не знает. Джинни сияет от счастья, и Гермиона не имеет права рушить её надежды… — А как тебе вообще живётся тут? — спросила Джинни, отстраняясь и вытирая уголки глаз. — На Гриммо? Не скучно одной с Сириусом? Он, конечно, интересный мужчина, но, наверное, не очень разговорчивый? Гермиона взяла чашку, сделала глоток — слишком долгий, чтобы скрыть замешательство. — Нормально, он хороший человек — заботится обо мне. — Заботится? — Джинни вскинула бровь. — Ну… готовит, следит, чтобы я ела, приносит чай. Всякое такое… — Гермиона невольно смутилась, припоминая ни к месту вспыхнувшие в голове воспоминания его горячих пальцев на её бедрах. Джинни хихикнула. — Прямо как моя мама ухаживает за папой. Ты поправляйся скорее и приезжай к нам, чтоб тут не киснуть, хорошо? — она коснулась руки Гермионы, аккуратно сжимая её в своих пальцах. Гермиона заставила себя улыбнуться. — Может быть, заеду… Они поболтали ещё немного — о пустяках, о предстоящих планах на лето, о том, что Билл и Флёр собираются в гости, и Молли уже сходит с ума от подготовки. Потом Джинни засобиралась. Сириус вынес чемодан Гарри — аккуратно застёгнутый, с привязанной биркой, — и поставил у камина. — Передавай Гарри привет, — сказала Гермиона. — Обязательно, — Джинни улыбнулась, шагнула в зелёное пламя и исчезла. В гостиной стало тихо. Гермиона опустилась на диван и закрыла лицо руками. — Ты как? — спросил Сириус, садясь рядом. — Не знаю, — ответила она глухо. — Я только что соврала ей. Не прямо, но… она так радуется, Сириус. Она думает, что он наконец-то её полюбил, а я знаю, почему он это делает и не могу ей сказать. — Ты вовсе не врёшь, — возразил он. — Ты просто не говоришь всей правды — это разные вещи. — Разве? — она подняла на него глаза. — Когда мы начали делить правду на «всю» и «не всю»? Когда правда стала такой скользкой? Он не ответил, просто взял её руку в свою и держал, пока она не перестала дрожать. Где-то наверху Кикимер ворчал, пересчитывая оставшиеся серебряные ложки. За окном сгущались сумерки — такие же, как в тот вечер. Лондон засыпал, не зная, что на Гриммо только что скрестились два разных счастья: одно — сияющее, заслуженное; другое — украденное, спрятанное в тени старого дома, но от этого не менее живое. Гермиона смотрела на догорающий камин, потом медленно, будто пробуя воду, прижалась к его плечу. — Мне страшно, — сказала она тихо. — Чего ты боишься? — Всего… Что Гарри не вернётся, и Джинни узнает, что Молли посмотрит на меня и всё поймёт. Что ты… — она замолчала. — Что я? — Что ты пожалеешь обо всём в конце концов… Он не ответил сразу, его ладонь легла на её плечо — острый угол косточки под тканью кардигана — и провела вниз, к локтю медленно, задумчиво. — Я о многом жалел в жизни, — сказал он наконец. — О том, что не стал хранителем тайны, что погнался за Петтигрю. О том, что провёл двенадцать лет в камере, когда Гарри был один. Но о том, что случилось между нами, — нет, не жалею. Она подняла голову, заглянула ему в глаза. — Правда? — Правда. Она снова опустила голову ему на плечо, и он продолжил гладить её по руке — медленно, рассеянно, будто перебирал мысли. Пальцы скользили по предплечью, по запястью, по тонкой кисти — и каждая точка касания отзывалась в нём эхом. Он вспомнил ту ночь: стол, сдвинутые в сторону тарелки, её выбившиеся из хвоста волосы, жар под ладонями, тихий, рваный крик, который сорвался с её губ. Вспомнил, как она дрожала потом в его руках, а он гладил её по спине и думал, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. И как он остановился тогда — не потому что не хотел большего, а просто испугался себя, того, что может зайти дальше, а это будет уже не осторожный петтинг на кухонном столе, а нечто необратимое, черта, за которой начнётся совсем другая ответственность. «Ей нет восемнадцати», — напомнил он себе, и пальцы замерли на её запястье. «Ты взрослый мужчина. Ты её опекун, формально, крёстный её лучшего друга. Если Молли узнает — она тебя прикончит и будет права. И плевать, что всё было по взаимному согласию. Плевать, что она сама этого хотела. Ты старше. Ты должен был…» — Сириус? — тихо позвала Гермиона. Он вздрогнул. — Ты опять задумался. — Да, — признался он. — О нас. Она приподняла голову. — И что надумал? Он несколько секунд молчал, глядя в огонь, будто собирался прыгнуть в холодную воду. — Что мне нужно кое-что прояснить, пока всё не зашло ещё дальше. У неё дрогнули пальцы. — Это звучит пугающе. — Нет, не так, — быстро сказал он. — Мерлин, я ужасно веду такие разговоры… Гермиона невольно улыбнулась. Он провёл рукой по волосам и выдохнул. — Послушай, то, что произошло между нами тогда на кухне… я не жалею об этом ни секунды, но мне важно, чтобы ты понимала одну вещь: я не собираюсь давить или тащить тебя дальше только потому, что между нами уже что-то было. Она смотрела на него молча. — Я знаю, что ты сама этого хотела, — тихо добавил он. — И всё равно чувствую себя так, будто должен был остановиться раньше. — Сириус… — Нет, дай договорить, а то я потом не решусь. Он нервно усмехнулся. — Ты несовершеннолетняя, Гермиона, а я взрослый мужчина, который должен соображать головой лучше, чем соображал в тот момент. И я не хочу, чтобы однажды ты подумала, будто я воспользовался тем, что ты была рядом, уязвима или… влюблена. Последнее слово прозвучало почти осторожно. — Ты мной не воспользовался, — тихо сказала она. Он поднял на неё взгляд. — Может быть, но я всё равно хочу, чтобы дальше всё было только так, как захочешь ты. Без давления, без уговоров и ощущения «раз уж начали». Если ты скажешь остановиться — мы остановимся, если скажешь ждать — я буду ждать, сколько потребуется, — он сделал паузу, будто решался, стоит ли говорить дальше, а затем произнес: — И до твоего совершеннолетия дальше того, что уже было, мы не зайдём. Гермиона моргнула. — Серьёзно? — Абсолютно серьёзно. — Даже если я сама захочу? Он коротко прикрыл глаза, словно сам вопрос был для него испытанием. — Не искушай меня, — пробормотал он. — Мне и так тяжело думать рядом с тобой. Она тихо фыркнула, но щёки у неё порозовели. Сириус покачал головой. — Я старомоден до ужаса, понимаешь? Для меня всё это… серьёзно. Очень серьёзно. В моей семье помешались на браках, репутации и прочей аристократической чепухе, и я всегда это ненавидел, но, видимо, часть воспитания всё-таки въелась намертво, — он криво усмехнулся. — Поэтому половина моего мозга сейчас орёт, что после того, что было на кухне, я вообще обязан на тебе жениться. Гермиона уставилась на него. — Что?! — Я не делаю предложение! — быстро сказал он. — Просто… если однажды ты этого захочешь — я не испугаюсь. Вот что я пытаюсь сказать. Она смотрела на него так внимательно, что он начал чувствовать себя ещё более неловко. — И ещё, — добавил он тише. — Ты заслуживаешь нормального отношения. Не интрижки, что должна оставаться в тайне, не просто мимолётного «развлечения». Я так не умею… Что-то в её лице дрогнуло. Она осторожно взяла его за руку, переплетая их пальцы. — У меня никого не было до тебя, — призналась она вдруг. — Вообще. Он замер. — Гермиона… — Я серьёзно. Так что можешь перестать смотреть так, будто ты испортил мне жизнь одним поцелуем на кухонном столе. Сириус шумно выдохнул, будто всё это время держал внутри воздух. — Слава богу, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Это сейчас было очень странно, — она изумлённо моргнула. — Ты не понимаешь, как я переживал, не сделал ли тебе больно или хуже. — Не сделал. Он долго смотрел на неё, потом тихо сказал: — Хорошо. Повисшая между ними тишина стала мягкой, почти хрупкой, и именно тогда Гермиона поняла, что больше не может молчать. — Я люблю тебя, — сказала она. Слова прозвучали так просто, что поначалу он даже не понял их смысла, а потом будто что-то тяжёлое резко ухнуло у него внутри. Сириус замер. Гермиона тут же отвела взгляд — словно испугалась собственной смелости. — Прости, — быстро сказала она. — Я не собиралась говорить это вот так, просто… — Нет, — он сказал это слишком резко, и она осеклась. Его ладонь поднялась к её лицу — медленно, осторожно, будто он всё ещё не верил, что имеет право касаться её. — Не извиняйся за это, — голос у него стал хриплым. Несколько секунд он просто смотрел на неё, на её раскрасневшиеся щёки, в глаза, которые сейчас казались невозможными — слишком открытыми, слишком честными для мира, в котором он привык жить. И вдруг он понял, что больше не может прятаться за осторожностью, шутками, разговорами о чести и правильности, потому что она уже сказала это, и остальное потеряло смысл. Он тихо выдохнул и прикрыл глаза. — Знаешь, что самое страшное? — спросил он почти шёпотом. Она едва заметно качнула головой. — Я одновременно больше всего на свете хотел это услышать… и боялся этих слов. У неё дрогнули губы. — Почему? Он невесело усмехнулся. — Потому что пока это были только мои чувства — я ещё мог убедить себя, что справлюсь, переживу — просто подожду, пока ты вырастешь, закончишь школу, встретишь кого-нибудь нормального и забудешь обо мне. — Сириус… — Дай договорить… А теперь ты сидишь здесь и говоришь, что любишь меня, и я понимаю, что пропал окончательно. Она смотрела на него так внимательно, будто боялась пропустить хоть слово. Он провёл большим пальцем по её щеке. — Я люблю тебя, Гермиона, уже давно, наверное, ещё с того вечера на террасе, когда ты стояла под звёздным небом. Или когда начала спорить с Кикимером так, будто это дипломатические переговоры международного уровня. Или когда смотрела на меня так, словно я всё ещё человек, а не развалина после Азкабана… У неё выступили слёзы. — Ты никогда не был для меня развалиной. Он тихо улыбнулся. — Вот поэтому я и влип. Она рассмеялась сквозь слёзы — коротко, ломко — и уткнулась лбом ему в плечо. Сириус прижал её к себе крепче, теперь уже без страха, без попытки отстраниться вовремя. Просто держал — так, будто наконец позволил себе поверить, что она действительно рядом. — И да, — пробормотал он ей в волосы, — я был серьёзен насчёт брака. Она тихо застонала. — Мерлин, опять… — Нет, послушай, я не собираюсь тащить тебя к алтарю завтра утром, но если в сентябре ты всё ещё будешь смотреть на меня вот так — я действительно сделаю тебе предложение. Официальное, со всем этим ужасом в виде колец, родственников и, вероятно, инфаркта у Молли Уизли. Гермиона рассмеялась, представив лицо Молли, когда она это услышит. — Она тебя убьёт. — Возможно. — Гарри тоже. — Да, это меня, признаться, беспокоит больше. Она подняла голову и посмотрела на него долгим взглядом. — А если я скажу «да»? Он замолчал на секунду, потом очень спокойно ответил: — Тогда я буду самым счастливым идиотом в Британии. Что-то мягкое и светлое появилось в её лице — такое выражение, которого он раньше у неё не видел, будто она наконец перестала бояться собственного счастья. Сириус наклонился и поцеловал её — уже без отчаяния как тогда на кухне. Медленно, тёпло — так целуют человека, которого уже впустили в своё будущее. Когда они отстранились, Гермиона улыбнулась ему сонно и немного смущённо. — Знаешь, это всё ещё самые странные признания в любви в истории Хогвартса. — Зато очень честные. — Да, — тихо согласилась она. — Зато честные. Камин медленно догорал. Свечи оплывали золотистым воском. Где-то наверху Кикимер снова чем-то гремел, но теперь этот звук казался почти уютным, домашним. Лондон за окнами тонул в майских сумерках, а в старом доме на площади Гриммо двое людей сидели, прижавшись друг к другу, впервые за долгое время не думая о войне, страхе или чужом мнении. До сентября оставалось всего несколько месяцев.