Я ненавижу тебя, только не бросай меня

«Я стал как человек без силы, между мёртвыми брошенный». — Псалом 87:5-6 Детство Влада нельзя назвать счастливым. Наверное, так устроена жизнь: прежде чем достичь чего-то по-настоящему великого и стать любимцем миллионов, нужно пройти трудный и извилистый путь. С самого детства его окружали люди, которые были от него бесконечно далеки. Из-за них он стал закрытым, с нежеланием пускать кого-либо в свой внутренний мир, и даже не пытался понять самого себя. По его выражению лица окружающие понимали: он был необычным, выделяющимся среди других. Во время разговора он часто «подвисал» — взгляд вдруг терял фокус, устремляясь куда‑то сквозь собеседника, а возле тёмных бровей залегала морщина, будто он видел перед собой что‑то такое, чего не видел никто иной. В эти мгновения казалось, что он знает об окружающих и о мире больше, чем готов сказать, словно перед его внутренним взором разворачивалась иная реальность, полная смыслов, недоступных остальным. Окружающие же воспринимали это как странность: кто‑то раздражённо щёлкал пальцами перед его лицом, кто‑то отпускал колкие замечания, а кто‑то и вовсе замолкал, чувствуя себя неловко рядом с человеком, который, кажется, живёт в каком‑то другом измерении. И в детском саду, а позже и в школе его преследовали недоброжелатели. Из-за этого ему порой казалось, что весь мир ополчился против него, будто он один против всех, окружённый невидимой стеной отчуждения. А внутри собственные демоны нашёптывали, что желают одного — возмездия. И как обычно случалось, его обидчики не оставались безнаказанными. Стоило хоть что-то сказать против, и Влад тут же впадал в агрессию, неспособный справиться с этими внезапными всплесками эмоций. Его собственный дом — место, которое должно было стать убежищем, куда хочется возвращаться, — встречал его лишь холодом стен и звоном тишины. С отцом отношения были крайне напряжёнными. Влад был трудным подростком: часто приходил домой с синяками и ссадинами по всему телу, с разбитым лицом и пустотой на душе. От него пахло дешёвыми сигаретами и спиртным. Мать на это закрывала глаза — зная характер сына, она утешала себя мыслью, что он хотя бы не употребляет ничего тяжёлого и не угодил пока в тюрьму. Отца же ситуация не устраивала. Каждый раз, видя состояние сына, он пытался заговорить с ним, но всё заканчивалось побоями: по словам отца, их отрок «по-другому не понимает», а более доходчиво объяснить он не умеет. Пытаясь утихомирить его непредсказуемый нрав, мать по настоятельной рекомендации подруг отправила Влада к платному психологу. Смотреть на противостояние сына и мужа было невыносимо. Да и то, как сын приходил домой всё позже и отдалялся от них, тоже было выше её сил. Позже психолог сказал матери, что Влад — «пограничный ребёнок» и со временем это переживёт, проще говоря — перерастёт. Слова специалиста прозвучали как слабый луч надежды в тёмной комнате её тревог: она ухватилась за них, как за спасательный круг. Оставалось только жить с этой надеждой и верить — изо дня в день, из года в год, наблюдая, как сын то вспыхивает яростью, то замыкается в себе, и уговаривая себя, что это действительно лишь этап. Влад выдержал пару сеансов, а потом ушёл по-тихому, бросив напоследок, что никто не укажет ему, как жить, и ничьи советы не нужны — своей жизнью он вправе распоряжаться сам. В психологе он не видел ни союзника, ни помощника, а лишь шарлатана, который за родительские деньги нафантазирует что угодно. Для него вся эта затея с терапией была ещё одной попыткой взрослых его «исправить», подогнать под какие‑то невидимые нормы. Он не хотел меняться — он хотел, чтобы его наконец оставили в покое. Когда он впервые оказался на грани жизни и смерти, попав в междумирье, ему открылась невиданная способность: он мог спокойно разговаривать с мёртвыми и — что ещё страшнее — не только с ними, а с самим бесом. С его личным бесом, который разглядел в нём то, что не видел никто, и стал навечно его спутником. Тот день Влад не забудет никогда. Возвращаясь из школы, он в очередной раз не рассчитал силы и выпил больше дозволенного, чтобы адекватно мыслить и держаться на ногах, так что до дома его буквально дотащили «недодрузья»-приятели. В голове шумело, мир раскачивался, как палуба корабля в шторм, а слова путались на языке. Он смутно помнил, как кто‑то из них хохотал, хлопая его по плечу, а кто‑то недовольно бурчал: «Ну и набрался… опять». Влад пытался что‑то сказать в оправдание, но голос не слушался. В тот момент он ненавидел себя за слабость, за то, что снова поддался на уговоры, и ещё больше — за то, что теперь стал посмешищем в глазах тех, кого считал приятелями. Дома произошла очередная ссора с отцом. Всё пошло по накатанной: перепалка, фраза за фразой — накаляющаяся обстановка заполнила всё пространство, стало ясно: драки не избежать. Влад даже не мог ответить, себя в руках не держал, не то что заступиться. Его просто смяли. Когда всё закончилось, на нём не было лица. Он так и пролежал весь остаток дня на полу в своей комнате, грязный и побитый, уставившись в потолок. В голове крутилась одна мысль: «Почему? За что?» Но ответа не было. Только боль — физическая и душевная — и горькое осознание, что он снова оказался бессильным перед чужой яростью. Очнувшись и осознав произошедшее, он почувствовал жуткий страх. Мурашки побежали по коже, сердце колотилось как бешеное. Ему казалось, что вокруг — бескрайнее тёмное поле, и сколько ни иди вперёд, всё равно одна пустота. Так больше не могло продолжаться. Не могло — потому что ещё один такой день, ещё одна вспышка ярости, ещё одно унижение — и он сломается окончательно. Внутри что‑то щёлкнуло: пришло время что‑то менять, даже если он пока не знал, как. Эмоции захлестнули с головой, и он принял серьёзное решение — покинуть этот мир. Мысль эта не была новой: она подкрадывалась в тёмные ночи, шептала в моменты отчаяния, но сейчас прозвучала особенно отчётливо, почти как приговор. Он и раньше делал нечто подобное: «баловался», как говорил его психотерапевт, — наносил себе порезы, рисуя на теле узоры кровью. Не из жестокости к себе, не ради эстетики — это была отчаянная попытка крикнуть о помощи без слов. Но результат чаще оказывался обратным: вместо понимания — упрёки, вместо поддержки — осуждение. «Опять эти театральные жесты!» — бросали ему «близкие», не замечая, что за этими порезами скрывалась мольба: «Увидьте меня. Услышьте меня. Помогите». Когда его шею обхватила верёвка, он не мог вымолвить ни слова. С каждой секундой шанс на существование приближался к нулю, дыхание прерывалось, сердце билось всё медленнее, разум затуманивался. Мир сузился до узкой щели перед глазами, а в ушах гулко отдавался последний отсчёт. И тут к нему пришёл спаситель — голос в голове, который сказал, что теперь он не будет один. Голос звучал так отчётливо, будто принадлежал кому‑то реальному, но при этом, словно не из этого мира, не из этой вселенной. Влад был ошеломлён. После этого он не мог не считать себя особенным. А такой человек, как он, не мог просто так умереть: к нему сам демон спустился из ада, чтобы спасти жизнь. В обмен на несложные услуги в течение жизни. Бес явился не в огненном вихре, а тихо, почти незаметно — как тень в углу комнаты, как шелест за спиной. Его голос звучал где‑то внутри, но был яснее любых слов. И Влад согласился. Пошёл на сделку с демоном — с одной целью: обрести наконец себя и заполнить эту удручающую пустоту в сердце. Он не знал, что именно от него потребуют, но в тот момент это не имело значения. Главное — он больше не один. Кто‑то его выбрал. И это давало странное, пугающее, но такое желанное ощущение значимости. Они быстро нашли общий язык и крепко сдружились. Влад и сам не заметил, как начал делиться с бесом самыми сокровенными мыслями — тем, в чём боялся признаться даже себе. А позже у демона появилось и имя — Толик. Такое простое, почти домашнее, словно он был не существом из самых низов ада, а сосед по лестничной клетке. С тех пор шли они только в комплекте: где Влад — там и Толик, тенью скользящий за плечом, голос в голове, советчик в минуты сомнений. Чтобы можно было упоминать о нём не только среди мёртвых, но и при живых, говоря как о своём преданном собрате. Все его разговоры с Толиком, походы на погост и магические ритуалы, которые он совершал, закрываясь в комнате, всё больше походили на бред умалишённого. Родители, сначала пытавшиеся «образумить» сына, в конце концов махнули на него рукой — их глаза выражали смесь страха и разочарования. Бывшие друзья сторонились: кто‑то шептал за спиной, кто‑то демонстративно отворачивался при встрече. Но Влад не чувствовал себя одиноким. Напротив — он наконец-то обрёл то, чего так долго искал: смысл, цель, собеседника, который всегда выслушает. В своём незримом мире, который, как ему казалось, открыт лишь ему одному, он находил утешение и даже удовольствие. И пусть для всех остальных это выглядело безумием, для Влада это была единственная реальность, где он чувствовал себя настоящим. Так бы он и продолжил кошмарить окружающих и скитаться по городу в гробовом одиночестве, если бы не одно очень интересное событие.