You are so beautiful

Петр осторожно опустился на край кровати и осмотрелся. В комнате царил полумрак, шторы плотно задернуты, на полу лежали разбросанные вещи, а на тумбочке у кровати — стакан воды и выключенный телефон. Всё это создавало атмосферу усталости и болезни, из-за чего Гуменник чувствовал себя дискомфортно. Последние несколько часов он находился в комнате Ильи. После награждения и разговора с родителями на повышенных тонах американец незаметно ускользнул от прессы и остальных участников, вызвав этим ещё больший интерес к своей персоне. Петр дождался завершения официальной части и последовал за ним, зная, что и так импульсивного Малинина не стоит оставлять надолго одного после подобного потрясения. Он нашёл его в комнате, сидящим на полу — сгорбленным, потерянным и заплаканным. Сердце Петра ёкнуло, Илья никогда не плакал при нем. Он был тем человеком, который держал удар, шутил в трудные минуты и всегда казался непоколебимым, Илья мог разозлиться, мог накричать, но он никогда не показывал слабость. Давая себе несколько секунд на то, чтоб оценить обстановку и принять решение, Гуменник выглянул в коридор и, никого не заметив, закрыл дверь на ключ, а потом подошёл к парню, который был настолько сильно погружен в себя, что не заметил присутствия постороннего. Наконец, заметив движение, Илья резко выпрямился, смахивая слезы тыльной стороной ладони, глаза его были красными и блестящими. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь гримаса боли. — Ты пришёл, — пробормотал он, отворачиваясь. — I'm fine, не стоит волноваться. — Илья, посмотри на меня, — Петр аккуратно взял его за подбородок, заставляя встретиться взглядами. В этих голубых глазах, обычно уверенных, сейчас плескалась такая беззащитность, что у Гуменника перехватило дыхание. — Ты ведь знаешь, что я рядом, не нужно выстраивать эти стены. Губы Ильи дрогнули. Защита, которую он строил годами, дала трещину именно на этой Олимпиаде, когда он таял в руках российского спортсмена уже несколько недель и понимал, что спасения нет и не будет. Не в силах больше сохранять только зрительный контакт, Петр обнял его, позволяя уткнуться лицом в свое плечо и распасться на миллион осколков. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Прошептал он, гладя блондина по волосам. — Даже самым сильным нужно иногда просто поплакать, выпустить пар, чтоб идти дальше. Илья судорожно вздохнул и крепче вцепился пальцами в одежду Петра на спине, словно боясь, что тот исчезнет, если он ослабит хватку. Слезы снова полились, увлажняя ткань рубашки российского фигуриста, Петр молча держал его, покачиваясь в ритме тихих и прерывистых всхлипов, становясь опорой в этот момент слабости. Прошло несколько минут, прежде чем рыдания стихли, сменившись тяжелым, успокаивающимся дыханием, но Илья не отстранялся, ему, казалось, нужно было это тепло и безусловная поддержка больше всего на свете. — Прости, — тихо произнес Илья, не поднимая головы и начиная ощущать слабость во всем теле. — Выгляжу я наверняка ужасно. Петр слегка отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза и большим пальцем стер оставшуюся слезу на щеке Ильи, а потом нежно, как будто боясь сломать, поцеловал это место. — Для меня ты всегда прекрасно выглядишь. Сердце Малинина замерло на несколько секунд прежде, чем продолжило биться дальше. Он почувствовал, как потяжелели веки и глаза стали медленно закрываться. — Тебе нужно отдохнуть. — Гуменник осторожно начал подниматься, опираясь одной рукой о стену и потянул за собой Илью. Тело парня настолько ослабло от стресса и слез, что проще было взять его на руки, чем заставить ровно стоять без опоры. Петр вздохнул, присел на корточки перед ним и уверенно обхватил за талию одной рукой, а второй поддел под колени. — Держись за меня, — прошептал он, хотя знал, что Илья едва ли сможет это сделать. С небольшим усилием Петр поднял ослабевшее тело и Илья инстинктивно уткнулся лицом в его плечо. Он был удивительно легким, словно эта Олимпиада оставила лишь хрупкую оболочку вместо сильного и выносливого атлета. Петр выпрямился во весь рост, крепко прижимая Малинина к себе. Каждый его шаг был медленным и осторожным, чувствовался жар, исходящий от тела Ильи, и учащенное биение его сердца против собственной груди. До кровати было всего несколько шагов, но они казались вечностью. Аккуратно опустив Илью на мягкий матрас, поправляя подушку под его головой, Петр думал о том, что ждет их завтра. Илья, оказавшись в горизонтальном положении, сразу же расслабился, Петр постоял рядом еще мгновение, глядя на бледное лицо фигуриста, пережившего за сегодня больше, чем некоторые за всю жизнь, затем протянул руку и поправил выбившуюся прядь волос на его лбу. — Спи, — тихо сказал в тишину комнаты. Взглянув на часы над кроватью, Гуменник отметил, что с момента его прихода прошло около трех часов. Сначала он хотел убраться, но не смог заставить себя отойти от спящего Ильи, который иногда начинал беспокойно ворочаться и бормотать что-то на английском, привлекая к себе внимание. Затем он начал читать новости, но перейдя по пятой ссылке, где обсуждался провал Малинина, он не выдержал и отключил устройство. Дальше Петр просто ходил по комнате и думал о том, что происходит вокруг него. За последние две недели жизнь полностью изменилась: тренировки, запрет катать под выбранную музыку, Олимпиада, 6 место и... Илья. Наверное, Илья — самое большое изменение. Петр несколько раз влюблялся, но это не было похоже на то, что происходило в его сердце сейчас. Тихое, но всепоглощающее пламя разгоралось с новой силой каждый раз, когда Малинин оказывался рядом. Каждый его взгляд, каждое прикосновение отзывалось в душе фейерверком. Первый поцелуй, произошедший в пустой раздевалке, стал самым ярким воспоминанием за последний год. Неумелое прикосновение мягких губ, ладони на его груди, сбивчивое дыхание, а потом тихое и смущённое: — I'm sorry, I... И новый поцелуй. Петр наклонился первым, его движения были уверенными, напористыми, когда их губы наконец соприкоснулись мир застыл. Он чувствовал жар чужого дыхания, сбивчивый ритм его сердца, который эхом отдавался в собственной груди. Петр запустил пальцы в волосы Ильи, слегка откидывая его голову назад, чтобы углубить поцелуй. Илья ответил той же страстью, с которой обычно выходил на лёд. Его поцелуй был жаждущим, отчаянным, полным немой мольбы: «Не отпускай, будь моим». В этом столкновении губ и миров не было места сомнениям, каждый вдох, каждое прикосновение языка кричало о притяжении, которое сильнее любой боли и обстоятельств. Воспоминание резко рассеялось, потому что рядом послышалось сонное бормотание и тихий вздох. — Петя, меня искали? Гуменник обернулся и увидел как Илья садится на кровати, сбрасывая одеяло. Его волосы растрепались от сна, а футболка сползла на одно плечо, обнажая нежную кожу. — Я отключил телефоны. — И прежде чем Малинин успел среагировать, он забрался на кровать и, опрокинув его на подушки, навис сверху. — Но...I think отец звонил мне. — Глаза фигуриста забегали по лицу Петра, пытаясь найти поддержку. — Я не финк, что у него хорошие новости. — Он едва заметно улыбнулся, стараясь сгладить углы своих поступков. — Просто будь сегодня моим, — добавил чуть тише, — с утра в любом случае мы должны будем выйти из номера. Так пусть хоть ночью никто не трогает. Пётр протянул руку и осторожно коснулся щеки Ильи, большим пальцем проводя по скуле и запуская рой мурашек по коже блондина, который лежал под ним. Прикосновение было легким, почти невесомым, таким заботливым и теплым, что он прикрыл глаза от удовольствия. В этом положении Петр казался огромным защитным куполом, заслоняющим весь остальной мир. Он медленно склонился ниже, губы почти коснулись губ Ильи, но он замер на мгновение, давая тому возможность отстраниться, если бы он захотел, но Илья лишь чуть приподнялся навстречу, его пальцы неуверенно, но твердо легли на щеки Петра. Когда их губы наконец соединились, это было не похоже на предыдущие поцелуи. Этот поцелуй был глубже, тяжелее, наполненный весом момента. Петр целовал его с осторожной настойчивостью, словно боясь причинить боль, но в то же время стремясь передать всю силу своих чувств. Его руки, поддерживающие вес тела, слегка дрогнули от напряжения, когда он позволил себе прижаться к Илье чуть сильнее, чувствуя биение его сердца под своей грудью. Илья ответил ему с неожиданной для своего ослабленного состояния силой, руки обвили шею Петра, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры расстояния. В этом поцелуе была мольба и обещание одновременно. Мир за пределами кровати перестал существовать, потому что не было ни провала на Олимпиаде, ни прошлого, ни будущего — только этот жаркий контакт губ, сплетение дыханий и электрический ток, пробегающий сквозь их тела. Когда они наконец разорвали поцелуй, чтобы вдохнуть воздух, лбы остались соприкасаться. Тяжелое, синхронное дыхание заполнило тишину комнаты и, прежде чем Петр успел потянуться обратно, Илья опустил одну руку ему на грудь и прошептал: — Я хочу тебя. Эти три слова выбили весь воздух из лёгких Гуменника и он замер в недоумении. Заметив это, блондин сначала отвёл глаза в сторону в смущении, а потом добавил, путаясь в словах: — Я...I love you and I want... Петр осторожно повернул его лицо к себе и внимательно посмотрел в глаза, пытаясь найти там отражение сомнений. — Ты уверен? — Голос дрогнул от одной мысли о том, что может произойти, если они не остановятся. — Ты ведь понимаешь что... — My God, перестань, я хочу тебя. — Илья покраснел до кончиков ушей и потянулся за следующим поцелуем. Он запустил пальцы в волосы Петра, притягивая его ближе, стирая последние сантиметры дистанции. Постепенно поцелуй стал глубже, перерастая из нежности в страсть. Дыхание сбилось, становясь горячим и прерывистым. Илья перекатился, оказываясь сверху, в доминирующем положении. Ладонь Петра скользнула по спине фигуриста под футболку, касаясь горячей, мягкой кожи, он выдохнул ему в губы, и этот звук был похож на стон, полный облегчения и счастья. Длинные пальцы блуждали по торсу Малинина, заставляя тяжело дышать. Не выдержав, он разорвал поцелуй, схватил край футболки и быстрым движением снял её через голову. Перед глазами Петра все поплыло, прямо сейчас на нем сидел красивейший фигурист в идеальной спортивной форме. Илья, заметив небольшую заминку, наклонился, запустил одну руку в распущенные длинные волосы и коснулся губами подбородка, начиная спускаться вниз, его дыхание стало тяжелее, обжигая чувствительную кожу на шее. Петр инстинктивно запрокинул голову, освобождая доступ, и тихо выдохнул, когда пальцы Ильи стали быстро расстегивать рубашку, а губы следовать за ней по оголенной груди. Наконец, полностью расстегнув ее, он остановился и, глядя в карие глаза принялся неспеша расстегивать ремень. Резким движением стянув брюки и боксеры, Малинин высвобождает возбужденный член. Не разрывая зрительный контакт, окольцовывает пальцами ствол, а затем, облизнув губы, обхватывает ртом головку, чувствуя, как Петр напрягается. Он опускается ниже, втягивая щёки и чуть жмурится от ощущения чужой головки, проезжающейся по нёбу. Выпускает член с хлюпом, появившимся из-за слюны, и тут же пунцовеет, вновь обхватывая губами ствол, чтобы скрыть это. Продвигает член глубже, помогая себе рукой, медленно водит языком по очерченным венам. Петру очень хорошо, его волосы разметались по подушке, а руки неосознанно вплелись в светлые волосы. — Блять, ты... остановись, а то мы закончим через пару минут. — Он слабо потянул голову Ильи, заставляя выпустить член изо рта. Малинин, разгоряченный и смущенный, посмотрел с удивлением. — You don't like it? — Боюсь, что наоборот, если бы ты не остановился, то я кончил бы слишком быстро. Илья игриво облизывает порозовевшие губы и стягивает с себя оставшуюся одежду. Теперь они в одинаковом положении. Гуменник хотел было привстать, но сильная рука не дала этого сделать, оставляя его лежать на подушках. — Сегодня я потерял контроль, поэтому, please, позволь сейчас быть главным. — Голубые глаза смотрели со смесью нежности и неприклонности. Стало ясно, что это даже не обсуждается. Петр кивнул и откинулся на подушку, готовясь наслаждаться зрелищем. Илья перекинул ногу через бедра брюнета и почувствовал лёгкое оцепенение, какое бывает перед первым сексом. Заметив это, Гуменник осторожно приподнялся и положил руки на тонкую талию американского фигуриста. — Если ты не готов, то... — I'm ready, I'm растягивал себя, думая о тебе. Петр удивленно приподнял брови, но решил никак не комментировать. Когда Илья все же приводит в порядок сбившееся дыхание и поплывшие мысли, он седлает на удивление уверенно, опускаясь на стоящий колом член мучительно медленно, чтобы прочувствовать каждую венку и неровность собственными стенками, привыкнуть к лёгкой боли. Петр бегает взглядом по лицу Малинина, пытаясь понять, что он чувствует. Он полностью поглотил его своим естеством, заставил забыть о проблемах и заботах, дарил теперь ни с чем не сравнимое удовольствие, двигаясь ритмично и плавно. Он проезжается вперед бедрами и от ощущения полностью проникающего в него члена выдыхает горячо, так, что почти испарину перед лицом видит. Петр крупно дрожит. Ощущения, вмиг окутывающие его от макушки и до кончиков пальцев, буквально сводят с ума, он практически чувствует, что вот-вот умрет от наслаждения, но откладывает желанную смерть, когда Илья, опираясь на его грудь и тяжело дыша, начинает двигаться быстрее. Он плавно насаживается на ствол, касаясь прохладными ягодицами крепких бедер, оба стонут от того, как соблазнительно крупная головка внутри Ильи двигается вслед за его движениями и скользко трется о стенки. Петр не ощущает себя в собственном теле — теперь оно принадлежит Илье. Полностью. Глядя на светлые влажные кудри, на словно выточенное из мрамора лицо, на широкую грудь и тонкие кисти, он опасливо понимает, что еще несколько недель назад встретил того, в ком так долго нуждался. Того, кто подходил бы ему столь идеально и правильно. Того, с кем бы он точно не хотел расставаться. Никогда. Илья стонет и, прикрывая глаза, путается пальцами в своих волосах. Он продолжает двигаться сам, ездить по паху Петра как можно ритмичнее и быстрее, однако силы заметно покидают его тело, отчего он часто сбивается и заваливается в стороны, но не хочет отстраняться, делать хоть шаг назад и не иметь после возможности вновь коснуться. Ему нужны эти касания — прямо здесь и сейчас, — и он, тяжело дыша, устало просит: — Помоги мне, я хочу отдохнуть. Петра не нужно просить дважды. Его в принципе не нужно было просить. Он чувствует насквозь, ощущает его усталость на себе и помогает — упираясь пятками в смятые простыни, принимается вбиваться в манящее отверстие размашисто и уверенно. Илья не сдерживается и стонет на каждый глубокий толчок. Член ударяется о низ его живота с каждым толчком, качается от сумасшедшего ритма, и Илья из последних сил надрачивает самому себе, чтобы не сойти с ума от стимуляции простаты внутри. Невероятно хорошо. Безумно. Он ложится на Гуменника и трется о его шею, оставляя там пару теплых и влажных поцелуев, и смотрит на сосредоточенное лицо искоса, страстно и мутно. — You are so beautiful, Петя, — дрожащим голосом бормочет Илья. Петр надежно прижимает его к себе, обнимая, и удобнее елозит на месте, вбиваясь глубже. Илья глупо мурлычет что-то в острые ключицы поблизости и полностью обмякает. Ему уже ничего не хочется. Оргазм, который он сдерживал, подступает стремительно и неумолимо. Головка возле простаты ощущается великолепно, и блондин поджимает пальцы на ногах от наслаждения, Петр тянется рукой вниз и помогает ему — уверенно обхватывает влажный от естественной смазки член и ведет ладонью от горячей головки до основания медленно и туго. Он не мучает Илью, а позволяет ему резко сжаться вокруг себя и, выдохнув, начать облегченно изливаться прямиком на пальцы и на низ своего живота. Блаженство Ильи, его довольная слабая улыбка и подрагивающие ресницы на прикрытых веках доводят Петра до грани, уже не физической — ментальной, когда чужое блаженство захлестывает тебя самого сполна и дарит сладкую негу, не сравнимую ни с одним оргазмом в мире. — Все хорошо? — на выдохе спрашивает он. Илья молча кивает и, улыбаясь, устало разваливается на кровати, путаясь в смятых простынях. Петр падает рядом с ним и бесцельно смотрит в потолок, он совершенно обессилел после бурного оргазма и излишне эмоциональной ночи, высосавшей из него все жизненные силы. Ему не хочется думать ни об Олимпиаде, ни о том, что будет дальше. Дальше он как минимум отдохнет. — Спасибо, — вдруг бросает Илья. Гуменник поворачивает к нему голову и проводит рукой по чужой вздымающейся груди. — За что? — За то, что я в тебе уверен. Илья осторожно привстает на локтях и тянется к желанным губам. Они целуются смазанно, просто для того, чтобы разделить друг с другом последние капли жара, покидающего их усталые тела. Петр касается волос Ильи и путается в них пальцами, перебирая. Они мокрые от пота, но все такие же шелковистые и мягкие, какими были еще в самом начале. Илья нежится под этими касаниями, млеет стремительно и неумолимо, погружаясь в сладкую дрёму. За секунду до того как сознание окончательно улетучилось Илья успел подумать о том, что еще никакие победы не приносили ему такого наслаждения, как сегодняшняя ночь.