Увязший дракон

      Огромная спальня Кальчаро тонула в полумраке позднего вечера. Хозяин старался избегать света в своём жилище, а потому здесь было мало приборов, создающих его. Цзиянь попросил принести несколько светильников в его комнату. На следующий день после того, как Кальчаро окончательно пришёл в себя и… пропал.       Ничего не изменилось. Кроме того, что к Цзияню стал приходить Кэйэтин, чтобы поговорить. Спустя пару часов как Кальчаро исчез, к Цзияню зашёл один из караульных и спросил, не хочет ли пленник отправиться на тренировочное поле или прогуляться. Ему даже предложили партнёра для лёгкого спарринга. Неожиданно...       Цзияня внезапно всё устраивало.       Ещё одно открытие Цзияня — оказывается, раз в пару дней в комнатах лидера проводили уборку. Ему показалось забавным, что предыдущие несколько недель он всё это просыпал. Теперь же, нормализовав режим сна, он узнал местные порядки вроде смены белья раз в пятидневку. Сегодня на кровати лежали светлые простыни из нежной ткани. Они мягко обволакивали тело, скользили по коже словно ласковые пальцы любовника.       После тяжёлого дня Цзиянь лежал на свежих мягких простынях, обнажённый до пояса. Он просто свалился в кровать сразу, как выбрался из тёплой купели на террасе. Его волосы, обычно собранные в строгий хвост, сейчас раскинулись по подушкам. Кальчаро однажды назвал это пеленой водорослей в прозрачной воде. А ещё Кальчаро нравились глаза Цзияня. Весь Цзиянь. Он вспомнил, как наёмник последний раз признавался в своём обожании, и, несмотря на то, как это было, внизу живота приятно потянуло. Жить в золотой клетке по прихоти человека, вырвавшего из лап смерти, пока казалось странно.       И, к стыду генерала «Полуночных Рейнджеров», приятно.       Даже заниматься тем, что Кальчаро называл «любовью», было… необычно приятно. Особенно в тот момент, когда наёмник вернулся. Тогда… Весь в своей и чужой крови.       Вспоминая, Цзиянь был уверен, что тогда Кальчаро, даже раненый, едва стоящий на ногах, хотел наброситься на него (Это мнение Цзияня, оно может не совпадать с реальностью).       Власть, что этот безжалостный наёмник имел над ним, Цзиянь ненавидел. Больше ненавидел разве что то, как предавало собственное тело. Как расслаблялись мышцы под грубыми руками, привыкшими к мечу. Но где-то глубоко, в самой тёмной части души он признавался самому себе, как притягательна эта одержимость. Опасная. Как яд, что сладок на вкус.              Дверь спальни открылась без стука, когда луна уже была высоко. Цзиянь даже не шевельнулся. Он точно знал, кто это. Никому другому не позволено так заходить в эти комнаты. Шаг Кальчаро звучал уверенно, сопровождался тихим звоном металла. Меч тихо звякнул, вставая на стойку под рукой хозяина. Изумрудное и голубое… Они смотрелись рядом необычно. Тяжёлый большой меч Кальчаро и тонкий изящный Цзияня.       Ткань с тихим шелестом упала на пол. Кровать прогнулась под весом наёмника. Следом на полу оказались ботинки. А потом холодные пальцы дотронулись до капли воды, всё ещё не высохшей на груди Цзияня. Только сейчас он повернул голову, рассматривая Кальчаро. Длинные голубовато-серые волосы каскадом стекали по плечам, а светлые глаза горели знакомым голодом. Чем бы последние дни ни занимался Кальчаро, выглядел как воплощение опасности.       И при этом как единственный человек, кто когда-либо смотрел на Цзияня так, будто тот истинный смысл его существования.       — Почему ты не спишь? — Кальчаро провёл пальцами выше, по груди, через ключицы, по шее. Движение остановилось на кончике подбородка.       — Думаю, сколько ты ещё собираешься держать меня тут. — Он не хотел огрызаться. Дать наёмнику то, чего он желал, было несложно. Доставить ему удовольствие, просто поддавшись, не заставляя брать силой. Но каждый раз Цзиянь огрызался, вызывая лёгкую усмешку противника.       — Пока я не решу иначе. — Пальцы на подбородке сжались, напоминая, как силён тот, кто сейчас голодно смотрит на Цзияня. — Я вернул тебе меч. У тебя есть с кем тренироваться и общаться. Ты можешь делать, что хочешь…       — И могу уйти? — Он бросил на собеседника взгляд, полный ярости.       — Зачем? — Такой разговор начинался у них каждый раз. И всегда заканчивался щемящей обидой в сердце и сексом. Впрочем, всё у них заканчивалось сексом или сном. Функция Цзияня в мире Кальчаро свелась до секса и грелки ночью. — Тебе нравится читать… ту редкую старую книгу про медицину? Над которой ты проводишь дни… Я ревную… А много ты читал того, что хочется, на своём… посту?       Это слово «посту» прозвучало с таким крайним презрением. Цзиянь закусил губу. Кальчаро знал, куда бить — он давно не делал то, чего на самом деле хочется. С того момента, как получил «Полуночных рейнджеров», на его плечах оказалась огромная ответственность, от которой никуда не уйти. Разве что…       Может, Гешу Лин тоже жив и проводит вечера, глядя на закат? Желающих командовать обороной на отшибе цивилизации немного. Никто из них не уходил на покой. Все пали в боях.       — Понял наконец, — фыркнул Кальчаро, теперь перебирая длинные пряди волос своего «трофея». — Называй происходящее, как хочешь. Ты считаешь, что это плен, я считаю, что спас твою жизнь и теперь несу за неё ответственность. Зачем мне было тебя спасать? Чтобы ты, едва оклемавшись, опять похоронил себя заживо? Тогда какая разница, станет ли твоей могилой стол, заваленный бумагами, или моя постель? Мне нравится второй вариант. В нём я хотя бы получаю удовольствие. Да и ты тоже доволен.       Наёмник был предельно серьёзен. А Цзияню оказалось нечем крыть. Скулы покраснели. Он просто отвернулся, отвлёкся на созерцание потолка над собой. Пусть этот зверь делает, что хочет.       Простыни зашуршали, Кальчаро избавлялся от одежды по пути в купель. Цзиянь дал себе клятву не поворачивать голову и не рассматривать его. Почти сразу эту клятву нарушил.       Красивый. Умный. С ним комфортно и легко. Не надо объяснять те вещи, что понятны только ведущим доверившихся им людей на бойню.       С ним спокойно.       Если бы Кальчаро проявил свою симпатию раньше, то…       «То ничего бы не было… — Цзиянь тяжело вздохнул собственным мыслям. — Ты бы сказал, что сейчас не время. Что тебе надо быть с твоими людьми. Что ты не можешь распыляться и должен сосредоточиться на задачах Магистрата и обороне вверенных тебе территорий».       Кальчаро знал Цзияня так же хорошо, а может, и лучше, чем сам Цзиянь знал себя.       Посреди ночи его выдернуло из сна ощущение крови, капающей на лицо. Он открыл глаза, дёргаясь, стараясь стряхнуть неприятное ощущение. Кальчаро навис над ним, а через мгновение прижал его к матрасу всем весом. Кожа была мокрая, а с волос, даже с чёлки, падали тяжёлые капли. Кальчаро не утруждал себя избавлением от воды или одеждой на ночь.       Губы впились в губы Цзияня жадно, до боли. Поцелуй был требовательным. Как всё, что делал с ним наёмник, — требование, завоевание, присвоение. Цзиянь задыхался под натиском Кальчаро. Инстинктивно вцепился в его плечи, не понимая, хочет ли вжать его в себя или оттолкнуть.       — Кальчаро… — выдохнул Цзиянь между поцелуями. — Не надо… не…       — Тс-с-с-с, — прошептал тот прямо в губы. — Я чувствую, что ты хочешь. Просто позволь. Я буду нежен.       Его рука скользнула ниже, под ткань, обхватила возбуждённый член Цзияня. Пальцы сжались властно. Кальчаро поймал тихий стон губами. Простыни зашелестели, когда он рывком стянул с Цзияня оставшуюся одежду. Тонкая ткань осталась тут же, на кровати.       — Мне остановиться?       Кальчаро хищно зарычал. Теперь Цзиянь лежал полностью обнажённый — мускулистое тело, золотистая кожа от постоянных тренировок под солнцем Хуанлун, твёрдый член, уже влажный на кончике. Кальчаро медленно провёл ладонью по внутренней стороне его бедра, поднимаясь выше, но не касаясь того, чего Цзияню хотелось больше всего.       — Скажи, что не хочешь, — прошептал он, прикусывая сосок, продолжая ласки рукой. — Скажи, и я остановлюсь.       Цзиянь закусил губу. Зашипел от злости. Закрыл глаза. Он хотел сказать это. Хотел крикнуть. Хотел встать, уйти, а лучше выхватить Изумрудный Пик, пылящийся на оружейной стойке у кровати, и вскрыть наёмнику горло.       — …Не останавливайся, — только и смог простонать он.       Кальчаро победно хищно зарычал, принимая чужую капитуляцию. Он спустился ниже, целуя каждый сантиметр тела. Прикусывая зубами тонкую кожу на животе, проходясь языком по всем застарелым шрамам, обходя рубцующуюся недавнюю рану.       Когда его губы наконец сомкнулись вокруг члена, Цзиянь выгнулся дугой, сжимая в кулаке длинные волосы Кальчаро.       Рот наёмника оказался горячим. Язык умело кружил вокруг головки, втягивал глубже, пока Цзиянь не начал толкаться бёдрами вверх, сильнее, забыв обо всём.       Кальчаро не торопился. Он ласкал член Цзияня медленно, языком и губами, а себя рукой. Когда Цзиянь замер на грани, он отстранился, оставив его единственное желание подвешенным в пустоте. Брошенным.       Цзиянь от этого недовольно протяжно застонал.       — Я привлёк твоё внимание? — усмехнулся Кальчаро, вновь нависая над ним. — Всё ещё «не надо»?       — Ублюдок, — прошипел Цзиянь в ответ.       — Это значит «хватит»? — Он явно издевался, испытывая от этого извращенное удовольствие.       — Хочу, чтобы ты продолжил. — Цзиянь отказался думать. Он мечтал снова утонуть в удовольствии, в этом покалывающем ощущении, от которого сжимались пальцы и сводило мышцы.       — Позволишь мне взять тебя? — Всё это казалось издевательством, но Кальчаро именно сейчас спрашивал его согласия. Цзиянь лишь кивнул. Кальчаро сразу прижал его запястья к подушке. Вторая рука скользнула между ног, лаская. Цзиянь закусил губу до крови, но тело предало его вновь, расслабляясь и принимая всё, что мог дать ему Кальчаро.       — Вот так… расслабься для меня, — шептал Кальчаро, двигая пальцами в медленном, мучительном ритме, — ты такой сладкий… создан словно для меня…       Цзиянь стонал, извиваясь под ним. Он покорён. Полностью и абсолютно. Он ненавидел это! Ненавидел то, какую власть Кальчаро имеет над ним. Ненавидел то, насколько ему это нравится.       Когда Кальчаро вошёл в него за один толчок, не целиком, давая телу привыкнуть, Цзиянь вскрикнул, ногти впились в спину наёмника. В ответ — стон боли. Цзиянь оставил красные полосы.       — Больно? — В этом вопросе сплелось всё: страх, тёмное удовольствие, извращённая забота.       — Да… нет… сильнее, — выдохнул Цзиянь, ненавидя себя за эти слова.       Кальчаро двинул бёдрами, застонав вместе с любовником. Замер на секунду, позволяя Цзияню пожелать большего, и лишь потом начал двигаться. Медленно и глубоко. С каждым движением словно утверждая над ним собственную власть, от которой Цзиянь терял голову. Он обвил ногами чужую талию, притягивая его ближе. Теперь движения шли в унисон. Кальчаро стал нежным любовником.       Цзиянь кончил первым, потеряв силы сдерживаться. Кальчаро последовал за ним через несколько толчков, заполняя его жаром. Они замерли, тяжело дыша, тело к телу, слипшиеся от пота.       Кальчаро не собирался останавливаться на этом. По голоду в почти белых глазах было ясно, что он ещё не наигрался. Цзиянь же был благодарен, что не надо просить не останавливаться.       Продолжение было ещё медленнее. Ещё чувственнее. Цзиянь стонал непрерывно, тело дрожало от переизбытка ощущений, а шёлковые простыни повлажнели от пота и спермы.       Кончив снова, Кальчаро сгрёб его в охапку, стремясь вжать в себя. Прямо так, не дав даже следы с кожи стереть.       С первыми лучами рассветного солнца Кальчаро взял его снова, скидывая с обоих всякий сон.       — Ты никогда не уйдёшь от меня. — Он лежал, вытянувшись через всю кровать, накручивал волосы Цзияня на пальцы, а лицо светилось сытым самодовольством.       Цзиянь рядом тяжело дышал. Мышцы путались в смеси удовольствия и боли.       — Я ненавижу тебя, — прошептал он, понимая, как жалко это звучит. Вложить хоть немного злости в эти слова совершенно не выходило.       Кальчаро лишь молча усмехнулся.       Цзиянь закрыл глаза, вновь расслабляясь. Шёлковые простыни обволакивали их тела. Совсем скоро утреннее солнце кинет пятно света прямо на то место, где сейчас лежит его голова.