ГЛАВА 20
10 марта 2026 г., 18:00
Ноэль
Разве я могу описать каждый момент той недели или выразить словами все тонкости нежности, юмора, достоинства, честности, любви, заботы, игривости, уважения и многого другого?
Наша жизнь складывалась гладко, как в Мексике. Как будто — если верить в такие вещи — мы были созданы друг для друга.
Мы так много пережили за такое короткое время. У нас было всего шесть дней, столько же, сколько и в нашу первую неделю вместе. Но на этот раз мы не сдерживались и выложили все карты на стол, оба желая одного и того же.
Каждый день был сокровищем. Наши утра начинались сладко: Уайат варил кофе, который мы пили на крыльце, пока восходящее солнце шелестело в дубах. Я прижимался к нему, а он обнимал меня.
Он готовил блины, французские тосты и омлеты со свежим перцем, помидорами и грибами. Он научил меня готовить яичницу-болтунью, а я тайком погуглил, как делать тосты, и потом с гордостью принес на стол свою стопку хрустящих ломтиков хлеба с показной эффектностью.
Каждый день, сразу после завтрака, мы проверяли виноградники. Мы обходили ближайшие участки, осматривая виноград сортов каберне, темпранильо и петит сира. Его участки были безупречны, окруженные полевыми цветами, пчелами и бабочками. Уайат показал мне, как он создает тень для плодов и как он расставляет широкие грозди листьев над виноградом, выходящим на запад, чтобы защитить его от солнца.
Он сорвал сочный темпранильо, чтобы я попробовал, и кормил меня из своих пальцев. После первого укуса я сморщил все лицо, зажмурил глаза и сжал губы. «О боже!» — воскликнул я, как только смог говорить. «Он такой горький!»
«Это влияние винограда мустанг. Представь, что он в несколько десятков раз более горький, и ты поймешь, почему не делают вино из винограда мустанг. Никакая ферментация не исправит это. Но с помощью правильного купажирования я могу превратить этот виноград», — он указал на лозу темпранильо, — «в насыщенное прекрасное вино».
«То, что ты делаешь, — это настоящая магия».
Он был румяный, улыбался и вырывал носком ботинка сорняк, который осмелился прорасти рядом с его лозами. Он извлек его, вытащил корень и не отрывал глаз от земли. «Немного науки и много опыта, а еще больше — надежды и желания. Чтобы по-настоящему изучить землю и понять, как солнце, ветер и дождь работают на тебя и против тебя, нужно десять лет. До этого ты едва понимаешь, что делаешь».
«Это... Как это называется? Влияние местности?»
«Мм-хмм. Все, что влияет на каждую лозу, от большого до малого. Небо и звезды, дождь и свет. Даже твои собственные руки». Он отряхнул руки и посмотрел на ряд опор. «Ты просто не сможешь этим заниматься, если не будешь терпеливым».
Терпение: еще одна вещь, в которой мы с ним были настолько разными. Я не мог даже закончить один урок йоги и устраивал истерики, бросая корону, когда пропускал экспресс в центр города. Я также не мог ничего вырастить. Я всегда хотел ускорить процесс; весь этап выращивания никогда не проходил достаточно быстро, и, скучая, я забывал о важных вещах, таких как полив и солнечный свет.
Самое долгое время, которое я провёл без движения в своей взрослой жизни, не проверяя электронную почту или текстовые сообщения, не следя за ходом встречи, не спеша на следующее мероприятие и не проверяя, не смотря, не убеждаясь, было с Уайатом.
Управление виноградником и винодельней — это две разные вещи, и хотя виноградник был более очевидной из двух сфер деятельности Уайата, винодельня и все, что происходило после сбора винограда, были не менее впечатляющими, больше наукой, смешанной с искусством и магией.
Уайат отвел меня в свой винный «погреб» — он построил его сам, это был надземный ангар, построенный в прохладной тени давно высохшего русла ручья — и показал мне свои бродильные чаны и бочки, полные вина, которое находилось в процессе выдержки. Густая тень и глубокое русло старого ручья сохраняли вино прохладным и спокойным и позволяли бочкам выдерживаться в тишине.
Его брожение было естественным и органическим. Он давил виноград вручную — «Иногда я топчу его, а потом, в конце, давлю руками» — и позволял мякоти смешиваться с кожицей винограда и дикими дрожжами. Размятая мякоть неспешно превращалась в вино, а затем ее сливали, фильтровали, выдерживали и, наконец, разливали по бутылкам.
«Это бочки прошлого года», — сказал он, проводя меня вдоль длинной задней стены. Под клеймом ранчо, выжженным на дереве, была нацарапана подпись Уайата перманентным маркером. «А эти...» Бочки становились все старше, и чернила на их передней части блекли с каждым годом. «...это вина, которые я выдерживаю. Малыш, Жёлтая Роза и...»
Самая старая бочка стояла в одиночестве. На ней были две подписи: Уайата и его отца. А. Маккинли.
Уайат положил руку на имя своего отца. «Это самая первая бочка, из тех первых десяти акров петит сира. Мы сами давили тот виноград, испачкали наши ботинки в пурпурный цвет и испортили джинсы...» Он закрыл глаза и сжал пальцы над именем отца. «Это должен был быть первый урожай в нашей дальнейшей жизни».
Я притянул его к себе, он прижался ко мне, и мы обнялись в тусклом свете рядом с единственным вином его отца.
Уайат показал мне, как он добился идеального белого цвета на сарае, прокрасив каждую доску ярко-белой краской. Это была чудовищная работа, и она была ужасна, вся. Я чувствовал себя ужасно, но я натянул на лицо суровое выражение и взялся за дело. Арахис подбежала, чтобы фыркнуть и проконтролировать, как мы трудимся.
Я не заметил, когда Уайат отошел. Я продолжал работать, потея как черт, пока я трудился. Он бросал «хорошая работа» и «да, вот так» пока я красил и скреб, красил и скреб и...
«Уайат, это такая тяжелая работа», — протестовал я, скребя двадцатую доску. «Боже, почему бы нам просто не покрасить ее в белый цвет и не считать работу законченной?» — фыркнул я, бросая сердитый взгляд в сторону, где, как я думал, он работал рядом со мной...
«Так ты этого и хотел». Его голос донесся из-за моей спины. Я обернулся...
Он сидел на заборе, зацепившись ботинками за дерево, с откинутой назад шляпой, весь освещенный солнцем и выглядящий невероятно довольным собой. Арахис стояла рядом с ним, и он чесал ей подбородок. Оба, казалось, смеялись надо мной.
Я начал день, нарядно одетый в свою одежду бренда Виноградные лозы, но теперь мне пришлось бы сжечь эту одежду. Я чувствовал себя так, как будто поплавал в грязи, пыли и брызгах краски. После такого количества грязи уже не было пути назад. Шляпа, которую Уайат купил мне, была пропитана потом.
А он стоял там, ничего не делая и выглядя так же дерзко, как и Арахис, глядя на меня с улыбкой, которая раздувала его щеки.
«Ты это себе вообразил», — повторил он, поправляя шляпу. «Так что я позабочусь, чтобы все получилось именно так, как ты хочешь».
«О, ты позаботишься?» Я повернул скребок и направилась к нему. «А не я, который, похоже, единственный здесь действительно работает. Сколько времени ты просидел, если честно?»
Я бы описал его улыбку как ухмылку. Ухмылка и восторг.
Я повернулся к Арахис. «Теперь я понимаю, что произошло. Он тебя заманил, Арахис. Ты просто пыталась помочь, а он тебя подставил. Я в этом уверен. И это, сэр», — я повернулся к Уайату, — «это принуждение к труду. Простите, но я должен позвонить кому-нибудь по поводу этого».
Я махал скребком для краски в такт своему сарказму, а Уайат просто продолжал улыбаться мне. Он зацепил мое бедро своим ботинком, когда я был достаточно близок, чтобы его схватить, а затем потянул меня за ремень примерно на полметра.
«Ты отлично справляешься».
«Ммм». Я обнял его за шею. Наши шляпы боролись за превосходство. Он откинул свою назад, чтобы притянуть меня еще ближе. Я подумал Вот оно, это будет наш новый первый поцелуй.
К черту скребок для краски. Я бросил его в грязь. Большие руки Уайата погладили меня по спине...
Арахис сунула свой нос между нами.
Уайат уронил шляпу и упал с забора, приземлившись на задницу в грязь. Арахис закинула подбородок на мое плечо и посмотрела на него. Клянусь Богом, она смеялась.
Уайат был твердо убежден, что Арахис и я станем лучшими друзьями. Я был скептичен. Арахис совсем не понравилась мне, когда я пришел в первый раз, но наше прощание в сарае прошло хорошо, и ей, похоже, понравилось, как я подшучивал над Уайатом. Мы были сообщниками, когда дразнили его.
Уайат показал мне, как с ней ладить, как ее чистить, а потом как кормить кубиками сахара и яблоками. Когда ее огромные губы впервые коснулись моей ладони, я чуть не закричал. Но я сохранил самообладание, и Арахис, похоже, поняла, что я действительно стараюсь. Остаток дня она была со мной особенно ласкова.
Вечером мы с Уайатом проверяли дальние участки виноградников, что, как и исследование его владений, лучше всего делать верхом на лошади. Так что я снова сел на Арахис. Перед нашей первой поездкой Уайат провел с нами полчаса на пастбище, и я научился разговаривать с ней, направлять ее с помощью поводьев, избавляться от страха и расслаблять крепко сжатые бедра.
Вместе мы справились гораздо лучше. Я меньше паниковал. Арахис была более терпеливой.
Уайат улыбался от уха до уха.
На второй вечер Уайат с широкой улыбкой достал из холодильника кусок мяса и сказал: «Та-да!». Он сказал, что научит меня коптить свиную лопатку.
Его слова имели смысл только в том случае, если он собирался достать бумажки для самокруток и зажим для косяков и показать мне новый техасский вид марихуаны. Но в руках у него был кусок мяса, размером с шар для боулинга, и он напевал себе под нос, посыпая его солью, перцем и коричневым сахаром. «Иди сюда, я покажу тебе, как все это втереть».
Он показал мне, как посыпать сахар и смотреть, как он кристаллизуется, как наполнить гриль кусками угля и как положить куски пропитанного яблоневого дерева на уголь, чтобы дерево дымило и придавало свинине аромат. Он попросил меня зажечь уголь и следить за повышением температуры — «Одна тридцать... О, сейчас уже одна тридцать одна, Уайат. 1:32! Не слишком ли быстро?» — пока всё не стало идеальным.
Затем я должен был переложить свинину на гриль, что было похоже на перенос мозга. Я издавал звуки, как будто меня тошнило, но Уайат сказал, что я всё сделал отлично.
Он закрыл крышку и сказал, что мы вернёмся и снимем её через двадцать часов.
«Типа, завтра? Мы не будем есть это сегодня вечером?»
«Нет. Коптишь на медленном огне. Если я все сделаю правильно, это будет лучшее мясо, которое ты когда-либо пробовал».
Я поднял одну бровь и надул губы, оглядывая его с головы до ног.
Я никогда не видел, чтобы он так быстро покраснел. Он стал ярко-красным, прочистил горло и уставился на двор.
«Посмотрим», — пропел я.
Но он оказался прав.
К следующему вечеру все насекомые, птицы и млекопитающие в округе, казалось, собрались, чтобы понюхать то, что коптил Уайат. Запах медленно карамелизующейся свинины проник в мой сон, и мои сны наполнились зоопарком банкетов и буфетов, танцующими свиньями и коричневым сахарным снегом, который я ловил на языке. Я проснулся, пуская слюну, и, даже не выпив глотка кофе, спросил его: «Сколько еще?»
Когда он наконец снял свинину с гриля, я следовал за ним, как щенок, наблюдая за каждым его движением и грызя нижнюю губу. Настойчивость моей мамы в том, чтобы я закончил школу, спасла меня от варварства, и я вспомнил спросить его, чем я могу помочь, прежде чем испачкать слюной свою футболку Prada.
Он попросил меня накрыть на стол, пока он нарезает свинину. Мне пришлось держаться за спинку стула.
Он кормил меня с рук, маленькими кусочками самого сладкого, самого вкусного, самого тающего во рту мяса, которое я когда-либо пробовал. Я стонал с каждым кусочком и пытался облизывать его пальцы, чтобы продлить наслаждение. Низкая температура и медленное приготовление, немного соли и перца, и немного коричневого сахара? Чертовски божественно.
Я сказал ему, с полностью набитым ртом: «Это лучшее мясо, которое я когда-либо пробовал. Абсолютно. Прости, дорогой».
Он улыбнулся. «Просто скажи, что я номер два. Я могу жить с тем, что проиграл своему собственному грилю».
Я сделал вид, что думаю, а он медленно убрал тарелку. «Ты номер полтора», — быстро сказал я. «На самом деле, а что, если мы объединим два...»
«Э-э-э. Здорово». Боже, его улыбка была великолепна.
«Но может, если ты, типа, чуть-чуть...»
«Ноэль!»
Мне всё ещё нужно было работать, даже в Техасе. Это не был отпуск. Договор был такой: пока я был вне города, я занимался основными логистическими вопросами на неделе, а Дина брала на себя личные обязанности. То есть она каждый вечер ходила по вечеринкам, а я занимался деталями.
Его обеденный стол стал моим офисом. Я разложил свой ноутбук, планшеты и блокноты в беспорядке, а затем провел половину дня, звоня, отправляя электронные письма, подтверждая, координируя, успокаивая, умиротворяя и поглаживая чье-то самолюбие.
Одному из VIP-гостей, приглашенному на открытие нашего клуба, нужно было изменить рейс, потому что он больше не летел в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса. Он провел выходные в Барселоне по прихоти и ему нужно было перенести вылет из Лос-Анджелеса в Испанию.
Надо было переделать организацию премьеры фильма с красной ковровой дорожкой, потому что две звезды, которые во время съемок были самой горячей парой Голливуда, теперь точно не разговаривали друг с другом. Им нужно было разное время прибытия, эксклюзивные места на красной ковровой дорожке с гарантией отсутствия сюрпризов — таких, как неожиданное появление их бывшего партнера — и совершенно новые места за столом на последующей вечеринке. Ах да, и отдельные лимузины из теперь уже совершенно разных отелей.
Мама из светской тусовки хотела устроить для своего сына вечеринку по случаю помолвки в самом шикарном ресторане города и не понимала, что бронирование там нужно делать за полтора года.
Спортивная звезда, с которой мы подписали контракт в прошлом году, была поймана в Атлантик-Сити на очень непристойных действиях, и ее публичный имидж был разрушен.
Просто обычный рабочий день.
А потом были Тесса и Тайлер.
Планирование свадьбы было безжалостным. Я отправил курьером образцы тортов в ее лофт и квартиру Тайлера и оставил им подробные эскизы того, как классический трёхъярусный торт можно переделать в более непринужденную версию, которую они бы предпочли. Дизайнеры высокой моды сражались не на жизнь, а на смерть, чтобы их выбрали для создания платья Тессы, и они присылали сложные эскизы и амбициозные образцы тканей в мой офис на Манхэттене, а затем требовали ежедневных отчетов о реакции и мнении Тессы. Я отвечал на звонки от Chanel, Givenchy, Versace, Dior, Zuhair Murad и Valentino, а сам тихонько искал местных производителей платьев в Техасе. Легко было представить Тессу в платье из ручного кружева с полевыми цветами в волосах и парой ковбойских сапог, выглядывающих из-под нежного подола.
Я каждый день общался с Тессой по видеосвязи, и она была в восторге, когда узнала, что я в Техасе с Уайатом. Она задавала нам миллион вопросов о ранчо, о месте и о том, как все продвигается. Уайат и я провели для нее видеоэкскурсию по новым клумбам и показали ей тенты, столы для пикника, которые построил Уайат, и сарай, побелка которого была уже наполовину закончена.
Мы с ней болтали о декоре. Я хотел, чтобы все было просто: букеты желтых роз, дубы, окружающие двор, украшенные шелковыми флажками, и тысячи маленьких огоньков, натянутых между домом и сараем. Я хотел подчеркнуть изящество ранчо Уайата и богатство земли, неба и виноградников. Акценты цвета масла и солнечного света, шелк цвета слоновой кости и сотни свечей. Когда начнется свадьба, небо будет — в идеале, надеюсь — бесконечным, великолепным синим, переходящим в лавандовый и клементиновый, прежде чем окутаться бархатом и сумерками.
Тесса ответила: «Да, да, да».
Мы работали над списком гостей. Уайату нужно было как можно скорее получить приблизительную оценку количества гостей, чтобы он знал, когда прекратить строительство столов для пикника и какого размера танцпол нужно устроить возле сарая. Мне нужно было знать количество гостей, чтобы заказать еду, забронировать отели в окрестностях, заказать лимузины и окончательно оформить заказ на элегантные передвижные туалеты. Я думал, что гостей будет как минимум шестьсот, но она дала мне список из трехсот, а потом перезвонила, чтобы сократить это число, а потом сократить его еще больше. По последним подсчетам, нас было чуть меньше ста сорока человек, и она, похоже, хотела сократить число еще больше.
«Я просто хочу, чтобы этот день был значимым», — сказала Тесса во время одного из наших разговоров. Она сидела за кухонным столом Тайлера, а он стоял за ней, нарезая овощи и улыбаясь ей, чего она не могла видеть. «Я хочу отпраздновать с людьми, которых мы с ним любим больше всего. И я не хочу быть «Тессой Ярборо, знаменитостью» в день своей свадьбы. Я просто хочу быть собой. Без притворства, без масок, без фальшивых людей. И я не хочу идти по пути тех, кто должен быть там». Она закатила глаза и выпила глоток вина. Уайат прислал ей ящик вина Малыша, и она поклялась, что теперь пьет только его. «Я не хочу, чтобы на мою свадьбу приходили знаменитости, потому что она — место, где нужно быть. Как это дерьмово, что моя свадьба превращается в обязательное мероприятие для рекламы в Instagram других знаменитостей?»
Уайат стоял напротив меня, облокотившись на спинку обеденного стула. Он играл с полями своей шляпы и хмурился.
«Уф, хватит об этом», — сказала она. «Уайат с тобой? Уайат, поговори со мной. Расскажи мне о Пикле». Пикл был ее лошадью во время нашей поездки, и она спрашивала о этом большом парне при каждом звонке. Когда Уайат присоединился ко мне, она стала нас просить, чтобы мы дали трубку Пиклу, и, конечно, Уайат уступил. Мы пошли в сарай, держась за руки, чтобы не попасть в объектив камеры моего телефона.
Elite становился все более требовательным.
Мы звонили всем по четыре раза в неделю, и во время этих звонков я большую часть времени старался не говорить о Тессе Ярборо.
От редактора рубрики: «О, Ноэль, я разговаривала со своей подругой, креативным директором Dior, ты знаешь... И она сказала мне, что еще не получила ответа по поводу выбора платья Тессой».
А художественный директор сказал: «Лоран» — самый востребованный фотограф в мире — «не получил от тебя новостей о свадьбе Тессы. Ты скоро позвонишь Лорану, Ноэль?»
Для Elite я был всего лишь посредником. Конечно, моя работа заключалась в том, чтобы обменивать сплетни на доступ к информации, но надменная уверенность в этом раздражала меня и вызывала недовольство от имени Тессы.
Я был неопределенным и уклончивым во всем, что касалось Тессы, повторяя до изнеможения, что она все еще принимает решение, что ничего не решено окончательно и что я не могу и не буду делать предположений, выходящих за рамки. Лоран и Dior просто должны были подождать.
Elite это не понравилось.
У меня никогда не было такой клиентки, как Тесса. Главное было собрать как можно больше очков в интернете, и мы добились успеха в Харрисон Лтд., потому что были в курсе социальных трендов. Мы помогали определять, что было модным, непритязательным и на подъеме в поп-культуре.
А теперь появилась Тесса: суперзвезда, стоящая в одном ряду с Бейонсе, Принсом и Тейлор Свифт, но которая хотела небольшую свадьбу только с друзьями и семьей и которая говорила, что ее самая большая проблема в жизни заключалась в том, что так мало людей могли увидеть ее за всеми этими шумом, кликами и заголовками. Она была доминирующей и требовательной, но так бывает, когда ты остаешься на вершине в течение двадцатилетней карьеры. Она также была доброй, занималась волонтерством и легко влюблялась в животных. Она помогала Тайлеру проверять домашние задания и пела ему песни, когда он был уставшим и раздражительным. Тайлер? Раздражительный? Неидеальный? Сообщите об этом прессе.
Во вторник Харрисон прислал мне окончательный вариант статьи, которая должна была появиться на страницах GQ, рассказывающей о возвращении поп-звезды начала 2000-х, которая потерпела крах на алтаре цинизма и злобности начала нулевых. Разгром знаменитостей, особенно женщин, был тогда главным развлечением, и почти никто не подвергался такой жестокой критике, как Лондон Меррилл. Она прошла через все испытания знаменитостей 2000-х — пение, актерство и короткий период участия в реалити-шоу — и при этом была разорвана на части в бурно развивающейся экосистеме социальных сетей. Теперь, в сорокалетнем возрасте, замужем и воспитывая двух маленьких детей, Лондон выступила с резким обвинением в адрес мира, который наслаждался ее крахом и был более чем частично ответственен за него.
«Это я», — сказала она интервьюеру. «Раньше так много людей пытались похоронить мою личность в язвительных заголовках и жестоких комментариях. Никто не хотел помнить, что я — реальный человек. Никто не тратит сочувствие на заголовок».
Я прочитал статью четыре раза, а потом пролистал приложенные фотографии, заказанные GQ. Как ее представители, мы имели право голоса при окончательном отборе, и Харрисон отметил те, которые, по его мнению, были лучшими. Это были классические женственные снимки знаменитостей, с более чем небольшим намеком на безудержную гиперсексуальность нулевых годов. Похоже, были проигнорированы фотографии, на которых Лондон выглядела яростной и полностью уверенной в себе, или те, на которых она смотрела в камеру львиным взглядом и аурой «не терплю ерунды». Я поменял выбор фотографий и переслал их редактору GQ.
Харрисон спросил меня: «Ноэль, как мы можем это скомпоновать или использовать?». А я...
Я ушел.
Уайат застал меня, потягивающего бокал вина и раскачивающегося на качели на веранде. Я оставил Лондон и Харрисона позади и должен был просматривать портфолио свадебных платьев, созданных в Техасе для Тессы. Атлас, тюль и кружево начали смешиваться в моих глазах. Вырез горловины или глубокое декольте, фасон «русалка» или «футляр», соблазнительный или милый. Мои мысли метались из стороны в сторону.
Он взял мой бокал с вином и сделал глоток. На его руке и на передней части футболки были брызги белой краски. Он «наблюдал за Арахис», пока та красила сарай. Когда я в последний раз смотрел, Арахис махала хвостом и подшучивала над Уайатом, который кропотливо скоблил доски над дверью сарая. Очевидно, что Арахис была настоящим наблюдателем.
«Помоги мне», — сказал я, протягивая ему планшет со всеми техасскими свадебными платьями. «Как думаешь, какое понравится Тессе?»
Мы были неожиданной парой для выбора платьев для суперзвезды. Мы пролистывали бальные платья и платья-трубы, сексуальные модели и скромные очаровательные платья с длинными кружевными шлейфами.
Уайат пошел с Саванной на ее последнюю примерку и рассказал мне, как он заблудился среди стоек с тканями и не решался ничего трогать. Саванна была для него как младшая сестра, и он сказал, что заплакал, когда она вышла из примерочной в платье, которое выбрала для свадьбы с Лиамом.
«Никогда бы не подумал, что мы будем вместе выбирать платья», — сказал он.
Я попытался улыбнуться, но мои мысли блуждали и становились мрачными. Ожидания Elite и бесконечные запутанные ситуации, которые мне приходилось распутывать, все больше втягивали меня в неприятную растерянность.
«Поделись своими мыслями». Его голос был мягким, как река. Я хотел прислониться к нему и отбросить в сторону этот день и все мои бурлящие, беспокоящие вопросы.
Я покачал головой, следя за полетом пчелы над нарциссами Уайата. Я не знал, как объяснить хаос в моей голове и все те соображения, над которыми я никогда не задумывался достаточно долго, чтобы пропустить их через электронную почту, текстовые сообщения и всю эту суматоху. Сочувствие требовало времени, а у меня его не было, особенно когда заголовки новостей постоянно обновлялись. Разве не это сказала Лондон?
Elite и его назойливость. Знаменитости, думающие, что они заслуживают приглашения, потому что они из списка самых популярных, ну да, и именно самые популярные делают все это стоящим. Незамысловатый способ, которым все использовали и эксплуатировали друг друга, не задумываясь, не обращая внимания на последствия. Лондон, Харрисон и...
Я был совершенно измотан этими играми и подтекстом, связанным с тем, кто будет одевать Тессу, кто получит эксклюзивные права на ее фотографии и что означает то, что Elite выкладывает кругленькую сумму в 10 миллионов долларов, чтобы стать владельцем ее свадьбы. Кто будет там и почему, и что все это будет значить, и как Тесса переживет негативную реакцию, если знаменитость, которая не получила приглашение, устроит публичную истерику и поднимет бурю в социальных сетях. Что было реально, а что нет? Что имело значение в конце дня? Или в конце жизни?
Где была подлинность во всем этом?
Свадьба Тессы и возрождение Лондон подпитывали эти мысли, но мой ум действительно заработал на полную мощность благодаря Уайату.
Уайат жил гораздо более полной жизнью, чем я. Он по-прежнему ухаживал за виноградниками и бочками, над которыми он и его отец работали вместе. Детский мобиль Джейсона по-прежнему висел на солнце в спальне Лиама. Уайат перенес своего отца в будущее и связал своего брата и племянника с историей их семьи через свое собственное бьющееся сердце. Веранда, на которой я сидел, качели, на которых я качался, кровать, на которой я спал, крыша, под которой я находился. Все это было построено двумя руками Уайата, физическим проявлением настоящей любви.
«Я не уверен, что я делаю».
Уайат, благослови его Бог, попытался меня успокоить. «Ты даришь Тессе и Тайлеру лучший день в их жизни. Это не мало».
«Мне действительно нравится помогать Тессе и Тайлеру». Это было удивительно, но это было так. Несмотря на мои мрачные предсказания о смертельной скуке всего несколько месяцев назад, я упорно продолжал и, по сути, преуспевал в планировании свадьбы. «Но дело не в них. Дело во всем остальном».
Ничто из того, что я делал, не было долговременным. Ничто не было постоянным. Не так, как то, что Уайат сделал для своего брата, для Джейсона и для их ранчо, что будет отражаться на его семье на протяжении поколений. Были вечеринки, которым я посвятил месяцы своей жизни, мероприятия, которые посещали Кендалл Дженнер и Дрейк и которые были широко разрекламированы, а теперь стали просто пылью и интернет-архивами, о которых никто не помнит. Какое это имело значение?
Все мои вопросы казались такими далекими. Просто за много миль отсюда, как будто вся эта ерунда происходила в другой реальности. Вещи, ради которых я жил и умирал в Нью-Йорке — время разговоров, графики съемок, тиражи, бронирования, VIP-баррикады — здесь были так неважны.
Быть с Уайатом было таким резким контрастом со всем этим. Я чистил Арахис и кормил ее яблоками. Уайат и я шли рука об руку по колышущимся на ветру виноградникам. Мы вместе готовили — он учил меня варить макароны — а потом смотрели на звезды, выпивая бутылку вина и держась за руки на заднем крыльце. Не было ни Инстаграма, ни хэштегов, ни Снапчата о том, что мы делали.
Но это было важно. Это было действительно важно.
В среду мы поехали в город на обед в любимый ресторан Уайата, единственное заведение в городе. Фрэнк и Конни, владельцы ресторана, знали Уайата всю его жизнь. В первый раз, когда мы оба поехали в город — он искал болты, а я сходил с ума — они смотрели на меня как на странного человека, но в этот раз они с удовольствием сели с нами и рассказали мне множество историй о Уайате, о том, каким он был в детстве, о том, как он стал звездой футбола в маленьком городке, и, наконец, о том, каким «прекрасным молодым человеком» он стал, которым город так гордился.
Уайат покраснел, слушая их рассказы, и хихикал, потягивая сладкий чай, а я с упоением слушал истории о великом тачдауне или о вечеринке в центре города в честь Хэллоуина, где маленькие Уайат и Лиам появились в костюмах львят и катались на маленькой красной тележке.
По четвергам летом маленький центр города превращался в открытый пикник. Фермеры и горожане собирались вместе на садовых стульях под тенью кленов, нависающих над площадью, и ели барбекю, картофельный салат и кукурузный хлеб с бумажных тарелок, положенных на колени. Вечер наполнялся южной болтовней, со всей ее праздностью и беззаботной бессмысленностью. Раньше это меня раздражало в Манхэттене, и в городе я с помощью своих острых речей вырывался из любой южной беседы, в которую попадал.
Но вот я сидел рядом с Уайатом, смеялся вместе с ним и наслаждался жизнью, сидя посреди перекрытой для движения главной улицы и потягивая вино под летним ночным небом.
Это был кусочек жизни, который был утрачен в больших городах, и я чувствовал, что подслушиваю новый мир. Люди говорили о дождях, которые не шли, о ценах на корм для скота и о том, как проходит вегетационный период. Семьи были хорошо знакомы друг с другом и делились новостями о своих детях. Сара была в Остине на летнем лагере. Лилли была в колледже и думала о том, чтобы стать «Агги», что бы это ни значило. Карлос участвовал в родео и пытался завоевать пряжку.
Дин, восьмидесятилетний старик, который выглядел так, будто сошел с экрана вестерна с Иствудом, сказал Уайату: «Я слышал, что молодой Джейсон пошел в своего дядю». Все засмеялись. Уайат опустил голову, а я поднял брови, пока Дин не наклонился ко мне. «Уайат всегда ругал своих учителей. Ты всегда знал, когда приезжают Маккинли. Молодого Уайата было слышно за несколько кварталов!»
Уайат допил свое вино, а я смеялся. Мы держались за руки так, что это было очевидно и не вызывало сомнений. Я думал... Ну, я не знал, что я думал. Манхэттен был очень прогрессивным местом, но все еще были случаи, когда я слышал оскорбления. Из всего на свете я не ожидал, что меня так тепло примут в родном городе Уайата, особенно как приезжего, ньюйоркца. Но они приняли меня, тепло расспрашивая, кто я, откуда я и как я познакомился с «их Уайатом».
А в конце вечера, когда мы шли обратно к пикапу, Уайат обнял меня за талию.
Мы провели ту ночь на ранчо, обнявшись в спальных мешках на его заднем пастбище, наблюдая за метеоритами, восходящими планетами и туманным сиянием Млечного Пути. Уайат соединил два мешка, и мы лежали в одном большом клубке рук и ног, прижавшись щекой к его щеке и шепчась в одном воздухе. Это было почти идеальное повторение нашей ночи на пляже, когда он взял меня на экскурсию по созвездиям на краю волн.
Звездный свет озарял лицо Уайата. Он то и дело смотрел то на меня, то на небо, то снова на меня, как будто то, что было на Земле, и тот, кого он держал, были дороже небес. И снова меня охватило чувство вечности и непоколебимости, ощущение, что я нахожусь вне всего, даже вне себя. С ним вся моя горечь и накопленная за день фрустрация таяли. С ним я замедлялся и успокаивался, а нарастающие вопросы внутри меня уплывали прочь, чтобы скопиться в темных уголках моего сознания.
Мы пошли туда, чтобы посмотреть на падающие звезды, и, наконец, одна длинная огненная полоса проскользнула из космоса.
Уайат прошептал: «Загадай желание».
Я не мог удержать эти слова ни секунды дольше. «Я люблю тебя, Уайат», — выпалил я.
Он остался неподвижным, настолько неподвижным, что я подумал, что совершил серьезную ошибку. Я облажался. Он собирался бросить меня в конце недели...
Улыбка на его лице. Взгляд в его глазах. «Это было мое желание. Ноэль, это было мое желание каждый раз...»
Я поцеловал его.
Он ответил мне страстным, насыщенным поцелуем, запоминая меня на вкус, на ощупь и кончиками пальцев.
Это был наш первый поцелуй после Мексики.
Мы прижались друг к другу, как будто никогда не расстанемся, наши руки были так крепко сцеплены, что начали неметь. Я помнил каждый миллиметр его тела. Там был изгиб внизу спины, и тут было чувствительное место под ребрами, которое он укусил, когда я провел по нему пальцем. Он тоже помнил меня и знал, где ласкать меня и как заставить стонать, задыхаться или затаить дыхание.
Но когда я попытался расстегнуть его ремень и пряжку, он остановил мои руки и сказал: «Я все еще...»
Я поцеловал его, не дав ему договорить. Я все еще не уверен, или я все еще пытаюсь решить, что делать с тобой, или что-то в этом роде. Я не мог это услышать. Пока нет. Не заканчивай еще. Пока нет, пожалуйста.
Утром мы возвращались на ранчо, держась за руки. Я варил кофе, а он вел Арахис и Пикла в сарай, и, поднявшись по ступенькам крыльца, он обнял меня за талию и поцеловал, и этот поцелуй казался почти печальным.
«Что?» Я отстранился. «Что такое? Что не так?»
Его глаза были неспокойного серого цвета, и он выглядел таким неуверенным в себе, полным уязвимости. «Мне все еще нужно не торопиться», — его голос был едва слышным шепотом. «Дело не в том, что я не чувствую... Потому что я чувствую, просто я...» Он казался осторожным. Почти даже напуганным. «Ноэль, я влюблен в тебя с Канкуна», — быстро сказал он. «Я знаю, это звучит безумно, я знаю, но я влюбился в тебя там и никогда не переставал любить тебя, и я хочу сделать все правильно на этот раз, потому что...»
Я поцеловал его медленно, уверенно. Мои руки обхватили его лицо, и он продолжил мой поцелуй, когда я наконец его прервал, как будто он хотел просто стоять на крыльце и целовать меня вечно.
«Я тоже хочу сделать все правильно на этот раз», — прошептал я. «Но я такой неудачник, Уайат. Я все порчу, и я испорчу и это, я знаю, что испорчу...»
Он прижался лбом к моему и обнял меня.
«Но я действительно хочу этого. Нас. Я знаю, что нам предстоит решить столько проблем, и это чертовски страшно, потому что что, если мы не сможем, и что, если...» Я снова начал путаться в словах.
«Мы попробуем», — сказал Уайат. Его губы коснулись моих, целуя меня, и его сильное и простое заявление успокоило меня. «Мы попробуем, Ноэль».
Каким-то непостижимым образом я привлек внимание и любовь этого мужчины, и, что еще более невероятно, он увидел в развалинах и руинах моей жизни что-то, что заставило его захотеть узнать меня лучше. Он потратил время, чтобы раскрыть меня, терпеливо слой за слоем, раскрывая мои противоречия, мои страхи и мои неудачи, и возвращая к жизни части меня, о существовании которых я давно забыл.
Быть с ним, быть рядом с ним и чувствовать его любовь было как всплыть с дна океана. Все время и энергию, которые я тратил на беспокойство о нем, и все разочарования, от которых я хотел его уберечь. Я думал, что я упрямый человек, но Уайат превосходил меня на миллион миль. Все, чего я действительно добился, пытаясь спасти его от катастрофы, которую я представлял собой, — это заставил его упрямиться. Борьба, душевная боль, смятение —
Каким-то образом — удивительно, поразительно — для него все это стоило этого.
Я, казалось, был по его мнению достоин этого.
