Абсолютно всерьез

В такси пахло хвойным освежителем воздуха и чьим-то давним кофе, а водитель не очень громко слушал радио. Что-то итальянское, неторопливое, совершенно неподходящее к февралю, но по-своему уютное. Илья сел за водителем, Петя рядом. До деревни ехать час двадцать без пробок, как Петр и говорил утром за завтраком. В обеденное время пробок не было, сиеста, чтоб ее. Первые минут пять ехали молча, с хорошим молчанием, послетренировочным, когда тело уже выключилось, а голова еще не успела включиться обратно. Потом Петя достал из кармана протеиновый батончик. Тот, который Илья купил им обоим на выходе с катка у автомата в холле, потому что до деревни далеко, а обед они пропустят. Петя хитро посмотрел на батончик. Потом на Илью. — Значит, — говорит он, ухмыляясь, — ты меня кормишь. — Это батончик, — говорит Илья, который пока еще не может вникнуть, о чем это Петя. — Ты купил мне еду. — Там был автомат и у меня было две монеты, — пожимает плечами Илья. — И ты потратил обе монеты на меня. — Одну на себя, — поправил Илья, — одну на тебя. — То есть ты подумал обо мне, — сказал Гуменник с видом человека, который методично выстраивает доказательную базу, — когда тратил деньги. — Петя— — И везешь меня домой, — все не унимался Петр, — на такси. — На такси, за которое я плачу, потому что ты сам сказал— — И кормишь, — Петр откусил батончик, — батончиком. — Пауза. — Я содержанка. Илья открыл рот. Закрыл. Подумал, снова открыл. Ничего остроумного в голову не пришло. — Ты не содержанка. — Малинин, ты везешь меня домой и купил мне поесть. — Гуменник смотрел на него совершенно серьезно. — Это классическое содержание. — Это не— — Я не жалуюсь, — сказал Петр спокойно, — просто констатирую факт. Я твоя содержанка. Водитель впереди никак не реагировал. Он совершенно точно не понимал ничего по-русски. Илья почувствовал, как уши становятся теплыми. Это было несправедливо! Он пережил Олимпиаду, четверной аксель на соревнованиях, пресс-конференции на всех языках этого мира, а краснеет от слова «содержанка», сказанного абсолютно ровным голосом человеком, который с такой же интонацией обсуждает погоду. — Это был батончик за один евро, — в итоге говорит Илья после долгой паузы. — Дело не в сумме, — сказал Петр, — дело в жесте. — Это не жест, это автомат в холле. — Илья. — Петр повернулся к нему. — Ты купил мне батончик. Сам, без просьбы. Потому что подумал, что я голодный. — Ну. — Это забота, — Илья чувствует как краснеет. Везде. Это все еще неловко. Несмотря на то, что у них состоялся этот откровенный разговор на лавочке на катке в Бергамо. И теперь он вроде как вполне легально может флиртовать с этим невозможным русским, но он просто краснеет и теряет дар речи. — Это вежливость. — Это забота, — повторил Петр, — и теперь ты везешь меня домой, как настоящий— — Петр! — вскрикивает Илья. — Что? — Замолчи, — Малинин стесняется, окей? Он сейчас хочет провалиться сквозь днище этого итальянского такси прямо в адские котлы. — Я просто, — Петр откусил еще кусок батончика с видом полного удовлетворения, — говорю, что мне нравится быть твоей содержанкой. Уши у Ильи стали горячими окончательно, а пятна поползли по шее. Он, черт возьми, чувствовал это, как никогда ярко. Он отвернулся к окну. Там проносился пригород Бергамо, огни заправок, какие-то склады, итальянское шоссе посреди полей. Он активно делал вид, что это очень интересное зрелище. — Красивые виды, — сказал в конечном итоге Илья, чтобы заполнить эту неловкую паузу, которая неловкая была только для него. Петя очевидно наслаждался. Не то батончиком, не то смущением Малинина. — Угу, — согласился Петр, — склады. — Очень красивые склады, между прочим, — Илья стрельнул глазами в Петину сторону. — Малинин. — Что? — У тебя уши красные. — Это освещение! — попытка защиты, конечно, будет отклонена. — В машине нет освещения. — Петр. — Что? — Ешь свой батончик! — Илья готов к смерти прямо сейчас. Смерть от смущения, как же это благородно. Петя ел свой батончик методично, без спешки, с таким видом, будто это был изысканный ужин, который он заслужил всем ходом сегодняшнего дня. Что, в общем, было недалеко от правды. *** За Бергамо шоссе стало шире, а склады сменились бескрайними полями, итальянское радио сменилось чем-то английским, тихим, и водитель убавил звук совсем. Илья смотрел в окно. — Слушай, — сказал он. — Слушаю, — отозвался Петр. — Про сборную хочу спросить. — Про какую? — всем корпусом развернулся к нему Петя. — Про вашу, — сказал Илья. — Про то, как там. Внутри. Петр помолчал секунду — не потому что не хотел отвечать, скорее выбирал, с чего начать. — Нормально, — как-то безэмоционально сказал он. — По-разному. Как везде. — А с ребятами? — Все свои, — сказал Петя просто. Свои - это другое слово, нежели «нормально». Свои — это когда можно молчать и не объяснять. Илья кивнул. — А Дикиджи? — задал он давно волнующий вопрос. Конечно он видел то интервью, где Петя говорит, что на необитаемом острове он хотел бы остаться с Владом. И то, где он говорит, что Влад - это брат, семья. И все те нарезки их объятий. Что-то в лице Пети изменилось. Не сильно, чуть-чуть, как меняется освещение, когда облако проходит и солнце снова выходит. Петя глупым не был, он понимал откуда растут ноги у этого разговора. И наверное он бы хотел успокоить нервно дергающегося от каждого его слова Илью и сказать, что Влад это ничего важного. Но Петр с детства был предельно честен. С окружающими и с самим собой. Влад неважным не был. — Влад, — начал он. — Это особенное. Илья молчит, давая понять, что это не все, что он хочет услышать. Как бы принуждая к более развернутому ответу. И Петя поддается, потому что в тесном салоне такси он видит, как дергается левая коленка, а пальцы перебирают рукав мягкой флиски. "Вообще, это хороший вопрос", — думает Петя, глядя на нервничающего Малинина. Он молчит достаточно долго, но не из-за того что не знает, а потому что это из тех вещей, которые он знает точно, но никогда не формулировал вслух. Они просто жили внутри, как живут вещи, в которых уверен и поэтому не трогаешь. — Влад — это, — он начал и остановился. Попробовал снова. — Ты знаешь, так бывает, что человек появляется и ты сразу понимаешь, что это надолго. Не потому что похожи. Мы с Владом не похожи почти ни в чём. Он громкий, я — нет. Он говорит всё, что думает, сразу, я — нет. Он влюбляется в каждую идею немедленно, я проверяю сначала. — Пауза. Илья и не думает успокаиваться. Нервная система не поддается контролю. Он впервые слышит такие громкие и глубоко личные слова от Пети. — Но он смотрит на лёд так же, как я. Вот это у нас общее. И когда я это увидел в первый раз, не аксель, не прыжки, а именно как он смотрит на лёд перед выходом, я понял, что это мой человек. Не объяснить почему. Просто мой. Петя ненадолго замолкает, глядя на явно побледневшего Илью. — Это, наверное, и есть — брат. Когда хочешь для человека больше, чем для себя, и при этом не объясняешь зачем. Просто хочешь и всё. — Он прыгает четверной аксель, — наконец говорит Илья, которому кажется немного лучше от прозвучавщего слова "брат". — Я видел. Хорошо прыгает. — Хорошо, — соглашается Петр. — Как ты к этому? Петр посмотрел на него с легким интересом. — Ты спрашиваешь, ревную ли я к акселю? — он не мог не ухватить это наблюдение за хвост и не озвучить. — Спрашиваю, как тебе с тем, что он может, а ты нет, — Илья закатывает глаза и даже начинает улыбаться. — А, — Петр откинулся на спинку сиденья, — это другой вопрос. — Пауза. — Это отдельная история. Он однажды просто прыгнул аксель. Первый раз. На тренировке, без предупреждения. Встал и прыгнул четверной. И чисто приземлил. — И что ты почувствовал? — Илья не отводит от него внимательного взгляда. — Гордость, — сказал Гуменник и в этом слове не было ни тени усилия. — Как будто это мой собственный аксель. Глупо звучит. — Ничего не глупо, — сказал Илья тихо. — Он младше,— продолжил Петя, — и это чувствуется. Не в том смысле, что я его опекаю, он сам кого хочешь опекает, характер железный. Но да. Что-то братское. Он когда выходит на лед, я за него болею. По-настоящему. Даже когда мы оба в одном прокате. — Это сложно, — нахмурился Илья. — Нет, — сказал Петр, — это просто. Сложно — это когда непонятно, что чувствуешь. А тут понятно. Илья смотрел на него не отрываясь и открывал для себя какого-то нового Петю. — Тебе везет, — сказал он наконец. Не завистливо, скорее задумчиво. — В чем? — Что вот так понятно. Петр посмотрел на Илью внимательнее. — У тебя тоже есть такие, — сказал он. — Эмбер. Наумов. — Да, — согласился Илья. — Но это другое. Мы — команда. А у вас... — У нас тоже команда… — Я знаю. Но когда ты говоришь про Влада, там есть что-то еще. Что-то, что не про команду. Петя промолчал. Он понимал, о чем говорит Илья. — Есть люди, — сказал он наконец, медленно, с большими паузами между словами. Так говорят, когда думают вслух, — которые просто попадают в тебя. Не потому что ты искал, не потому что обстоятельства. Просто берут и попадают, и потом они там, внутри, в сердце, и ты уже не помнишь, как было без них. Влад такой. — Пауза. — Ты такой. Последние два слова он произносит без интонации. Ровно, тихо, как добавляют что-то очевидное, что давно уже знают, но не торопились говорить вслух. Илья не отвечает, просто смотрит. Смотрит своими невозможными голубыми глазами из-за осветленной челки и молчит. За окном начинается Милан. Первые здания, первые мосты, город собирался постепенно. — Петя, — позвал Илья. — Что? — Спасибо, что остался, — тихо, но очень-очень искренне. — Ты же тоже остался, — поправил Гуменник. — Мы оба. — Мы оба, — кивнул Петя и легко улыбнулся уголком губ. Водитель что-то пробормотал по-итальянски. На навигатор ругался, наверное, или просто сам с собой, и повернул на развязке направо. До деревни оставалось минут двадцать. Дальше они ехали молча, но не с тем молчанием, что было в начале, пустым и послетренировочным, а другим. Тем, в котором уже есть все сказанное и которое поэтому не нуждается в словах. Петр смотрел в окно. Илья смотрел на Петра. Потом тоже в окно. Туда, где Милан разворачивался во всю ширину. Шумный и живой, абсолютно равнодушный к тому, что происходило в такси, и именно поэтому очень подходящий как декорация этого момента. — В следующий раз, — говорит Петя, не поворачиваясь к нему. — Что в следующий раз? — В следующий раз я куплю батончики. Илья наконец ярко и широко улыбается, глядя в окно, чтобы Пете не было видно. — Договорились, — сказал он. Но видно было. — Десять минут, — говорит водитель на неожиданно хорошем английском. — Спасибо, — кивает Илья. Петя смотрел в окно. Потом повернулся. — Можно личный вопрос? — спросил он. — Ты всю дорогу задаешь личные вопросы. — Этот другой. Илья смотрит на него с ожиданием. — У тебя есть кто-то? — спрашивает Петя. — Был? Или есть. Это не было вопросом в классическом понимании вопроса, скорее утверждением, которое ждет подтверждения или опровержения, и Гуменник произнес это так, как произносят вещи, о которых думали давно, но не торопились спрашивать. Илья посмотрел на свои пальцы, которые он начал теребить, раздумывая, что ответить. — Был, — наконец сказал он. — Девушка? Пауза. Пауза была короткой, секунды три, но в ней было достаточно всего. — Да, — кивает Илья. — И нет. Петя просто ждет. Не торопит, не уточняет. — Была девушка, — проговорил Илья медленно, — в Фэйрфаксе. Когда мне было шестнадцать. Мы тренировались вместе, все было ... нормально? По-человечески нормально. Но это было... — он помолчал, — как будто я старался чувствовать то, что должен был чувствовать. Понимаешь? — Понимаю, — сказал Петр тихо. — А потом на катке был один парень, — Илья произнес это ровно, без интонации, в окно, — и я понял, что не стараюсь. Что оно само. — Короткая пауза. — Это было неудобное открытие в шестнадцать лет. — Наверное, — мягко согласился Петр. — Я никому не рассказывал, — сказал Илья. — Ну, почти. Папа знает. Эмбер знает. Это — все. — И я теперь, — сказал Петр. — И ты теперь, — улыбнулся Илья. Он наконец поднял взгляд от своих рук. Посмотрел на Петра прямо, без обходных маневров, потому что после сегодняшнего вечера обходные маневры казались лишними. — Тебе нормально? — спросил он. — С этим. Петр смотрел на него с легким удивлением. Не неприятным, скорее таким, какое бывает, когда вопрос застает не врасплох, а просто в неожиданном месте. — Малинин, — сказал он, — я сидел сегодня на пустом катке и говорил тебе, что ты попал в меня и я не помню, как было без тебя. — Пауза. — Как ты думаешь, нормально ли мне с этим? Илья подумал. — Логично, — только ответил он. — Очень, — согласился Петр. Навигатор снова что-то сказал по-итальянски. Въезд в деревню, шлагбаум, охранник с проверкой qr-кодов — стандартная процедура, документы, кивок, шлагбаум поднялся. Таксист остановился у главного корпуса. — Приехали, — наконец сказал он. Они вышли из такси. Воздух снаружи был неожиданно холодным после тепла машины. Илья поднял воротник, Петр надвинул шапку ниже. Малинин расплатился карточкой, потому что наличных не было, а последние два евро он закинул в автомат ради протеиновых батончиков на катке. Такси уехало, и они остались вдвоем на дорожке перед входом в корпус. Где-то в глубине деревни шумела какая-то компания. Обычный послесоревновательный шум. Они стояли. Это было, Илья потом долго не мог подобрать слово, неловко. Не плохо. Просто неловко, как бывает, когда сказано много важного, а потом нужно как-то закончить встречу, и непонятно, чем именно ее заканчивают люди в такой ситуации. — Ну, — сказал Илья. — Ну, — повторил за ним Петя. Кажется теперь и ему было неловко. Пауза. — Спасибо за лед, — наконец улыбается Петр. — Это был ваш лед, — сказал Илья, — то есть наш. То есть— — Я понял, — сказал Петр. — Угу. Снова пауза. — Спасибо за такси, — говорит Петя. — Ты же сам сказал, что я плачу, — смотрит на него Илья. И смешливо добавляет, — Содержанка. — Все равно спасибо, — открыто и широко улыбается ему Петя. — Пожалуйста. Они стояли еще секунду. Потом еще. Илья думал о том, что в кино в таких ситуациях происходит что-то конкретное, и это конкретное выглядит естественно, потому что кино — это кино. А вот в реальности на дорожке перед корпусом олимпийской деревни в обеденный час, когда оба в коньках провели шесть часов кряду было не так. В реальности все выглядело иначе. — Петя, — начал все же Илья. — Что? — Я рад, что ты остался. На льду. — Ты уже говорил. — Говорил, — согласился Илья, — повторяю. Петр смотрел на него секунду. Своими этими невозможными глазами. В которых в этот момент отражалось серое небо Милана и сам Илья Малинин. — Я тоже, — сказал он. — Иди отдыхать, Малинин. — Иду. Но не пошел. Еще секунды три стоял, и Петр тоже стоял, и это было уже почти смешно, почти, но не совсем, потому что было в этом что-то еще, что смешным не было. — Все, — сказал Илья наконец, — иду. — Иди. Он развернулся. Сделал три шага к двери. — Петручо! Голос раздался сбоку. Громкий, радостный, абсолютно не считывающий ситуацию. Илья обернулся рефлекторно. От соседнего корпуса шла компания: человек пять, в куртках без определенной символики. Впереди Лиза Туктамышева, которая шла быстро и уже махала рукой, и за ней кто-то из журналистов, и еще двое фигуристов, которых Илья видел мельком на арене, но, сказать честно, не мог признать без костюмов. — Петька, ты где был, мы тебя полдня ищем, — говорит Лиза, подходя, — Вовчик сказал, что ты уехал куда-то с утра еще— Она внезапно осеклась. Увидела Илью. Посмотрела на Петра. Посмотрела на Илью. Снова на Петра. И на лице у нее появилось то самое выражение. Илья его очень хорошо запомнил, потому что оно было очень конкретным: выражение лица человека, который пришел с одним вопросом, а получил ответ на совершенно другой, о котором даже не спрашивал, и теперь обрабатывает это. — А, — сказала Лиза. — Привет! — приветливо махнула ему, Илье, рукой. Илья сделал пару шагов назад, к входу в жилое здание. Петр что-то говорил Лизе. Спокойно, ровно, про лед, наверное, про Бергамо, про что угодно, и голоса компании становились чуть тише по мере того, как Илья двигался к входу, и вывеска над дверью светила ровно и без мигания, и код на замке он набрал с первого раза, хотя пальцы были еще холодными. Дверь закрылась за ним. Коридор был тихим, теплым, пустым. Илья остановился, прислонился спиной к стене. Просто на секунду, просто чтобы постоять. И потолок над ним был самым обычным потолком, без всякого содержания. Телефон в кармане завибрировал. Он разблокировал экран. Одно сообщение. От Пети. плечо держи Илья смотрел на экран секунды четыре, улыбался. Потом написал: иди отдыхать, Гуменник Убрал телефон в карман и пошел по коридору к лифту, к своему этажу, к своей комнате, где было темно и тихо. За спиной, где-то за дверью, смеялась Лиза. Илья улыбнулся в стену и нажал кнопку лифта.