Катастрофа

В номере пахнет ванильными свечками. Одна стоит на столе, вторая — на стуле, третья — на тумбочке у кровати, четвёртая, пятая и шестая — на полу, седьмая — возле полочки для обуви, восьмую Илья зажигает на широком подоконнике. По одной за каждое проигранное место и одну за своё настоящее. Илья думает, что отпустил. Он поговорил с отцом, с мамой, со спортивным психологом и с сокомандниками. Все как один твердили, что один провал ничего не значит, что он в самом начале карьеры, что он ещё возьмёт золото олимпиады. И вот прошла уже неделя, семь дней, которые казались Илье вечностью. Он жжёт свечки в номере каждый вечер. У него нет традиций после прокатов, по крайней мере не после неудачных, а эта… Просто успокаивает. Запах ванили такой сладкий, приторный, особенно в таких количествах, и Илья присаживается рядом с последней свечкой. Огонёк маленький, но живой, бойкий, немного колышущийся от кондиционера. Фитиль чернеет, светлый воск вокруг плавится, Илья хмурится. Он тоже был живым и бойким, но холодный лёд убил его. Холодный лёд, которому он посвятил всю свою жизнь, вставил нож в спину, не позволил справиться с собственным телом. Падение, падение, провал. Наверное, все мысли отразились на его лице настолько ярко, что Петя, до этого молча сидящий за столом возле одной из свечек, замечает. Хриплый голос режет воздух как горячий нож масло: — Хочешь, наконец, поговорить? Илья дёргается. Поговорить? Наверное, им правда стоило поговорить, не просто так же они встретились. Но о чём? О провале Ильи, об успехе Пети? О восьмом и шестом местах? О том, что, фактически, Илья никогда не выигрывал у Пети? Или о том, что всё-таки отвлекало от олимпиады, что пожирало их заживо изнутри — об их до невозможности похожих маленьких метках на ключицах? Это была магия, гипноз, глупая шутка. Что-то необъяснимое, что не укладывалось в головах. После первой личной встречи на юниорских, ни один из них не смог забыть другого; после второй они стали втайне следить за соцсетями друг друга; третья встреча — олимпийская — стала решающей. Петя остался после своей тренировки чуть-чуть дольше, сталкиваясь с Ильёй в пустой раздевалке. Они замерли, уставились друг на друга, будто перед ними был не очередной соперник, а как минимум единорог. Глаза Ильи расширились, взгляд пополз по чужому телу, и он закусил губу. Петя молча шагнул вперёд. Как там пишут в девчачьих романтических книжках? Искра, буря, безумие? Катастрофа. Малинин и Гуменник. Гуменник и Малинин. В тот день они не сказали друг другу ни слова. Сцепились взглядами и держали, пытались понять друг друга без слов. И поняли бы, если бы в раздевалку не повалили другие ребята с разминки. Петя бесшумно поднимается, подходит ближе. Илья не замечает, слишком сильно улетает в свои мысли и вздрагивает, когда чужая рука ложится на плечо. Он правда отпрыгивает, как будто прикосновение его обжигает, отходит подальше, позволяя Пете опереться на подоконник вместо него. — Don't… Don't touch me, please, — голос Ильи тихий, Илья смотрит из-под лба, позже вовсе отворачивается. Они реально коснулись друг друга на тренировке. Оставили бутылки с водой у одного бортика, после одновременно подъехали попить. Илья словил от отца нагоняй за мат, но он даже не отреагировал. Футболка Пети съехала после прыжков, обнажая ключицу, а на ней — кривую закорючку, ярко синюю. Илья без раздумий протянул к ней руку, но Петя уловил порыв и перехватил его за кисть, тут же скрывая метку. Оба замерли, не совсем понимая, что происходит. В голове застучало, тело не хотело слушаться, глаза… Голубые против карих, в них вспыхнуло что-то, что не должно было бы вспыхнуть никогда, и Петя отпустил чужую руку. Илья кашлянул, отъехал подальше, а после тренировки тихо попросил встретиться у него вечером. — Ты сам сказал, что нам нужно поговорить, — продолжает Петя. — Я согласился, потому что… Я не знаю, что это было. Илья, это всё очень странно. — Покажи её ещё. Метку. Илья поворачивается нерешительно, сгорблено, одной рукой у рта, второй — обнимая себя. Возможно, он хочет верить, что ему показалось. Возможно, он просто устал — то ли от тренировок, то ли быть один, — и ему правда привидилось то, что не должно было. Такое он бы принял на ком угодно, но не на Гуменнике. Только не на нём. Петя оттягивает ворот лёгкого свитера вниз. Синяя, как один из цветов их флагов, небольшая, такая красивая на ключице Пети, но такая уродливая на Илье. Где-то на задворках сознания он понимал, что метки одинаковые, но на нём она выглядит как изъян, от которого у него не получится избавиться никогда; на Пете она — искусство. Илья шагает ближе как зачарованный, снова протягивает руку вперёд, и в этот раз Петя правда позволяет коснуться своей метки. Пальцы Ильи холодные, возможно, от волнения и стресса; он стягивает кожу двумя пальцами, потом расправляет. — Wow, — выдох даётся ему тяжело. — They're identical, for real. Crap, — он оттягивает свою собственную футболку, показывает Пете свою закорючку. — We're fucked, — Илья поднимает голову с надеждой, что ему всё ещё кажется. Встречается взглядом с Петей снова и слегка закусывает губу. Что-то рушится за глазами Пети, они темнеют, словно он собирается сделать что-то необдуманное и глупое. — So that's why I want to do weird stuff. To you, specifically. — Вирд? Что ты имеешь ввиду? — переспрашивает Петя. — You're saying ты не хочешь сделать что-то вроде… — Илья на миг замирает, но всё же решается. Делает ещё один шаг вперёд, сокращает расстояние между ними до минимума и заставляет Петю сесть на подоконник. Руки оказываются по обе стороны, а запах от светлых кудрей бьёт в нос, ванильные свечки сдают позиции. — Вроде такого, — Илья наклоняет голову в сторону, пара сантиметров разделяет их лица. Петя не двигается, не дёргается, кажется, уже не дышит. Слабо улыбается, смотрит вниз на чужие губы и двигает головой вперёд. Их лбы мягко сталкиваются; нос трётся о чужой, и Илье кажется, что это очень мило. Они оба выдыхают — чувства и желания такие же одинаковые, как и метки. — Хочу, — в конце концов отвечает Петя. — Но ты ведь знаешь, что как только мозг осознаёт, что другая метка найдена, играет с людьми злую шутку. Нас тянет… Ну, целоваться. Вас в Америке в школе не учат? Но в ответ пальцы Ильи сжимают талию, пробираются под свитер. Оглаживают живот, потом поясницу, подтягивают к себе и заставляют выгибаться навстречу. Петя поднимает свою руку наверх, вплетает пальцы в волосы Ильи, заставляет его всё-таки опустить глаза. Огоньки свечек колышатся в такт их смешавшимся дыханиям, но даже в их слабом свете Илья видит румянец на чужих щеках, видит черноту в чужих глазах, видит и облизывает губы перед тем, как поцеловать. Жадно, требовательно, голодно. Они жмутся друг к другу: Петя хватается за плечо Ильи, Илья ещё сильнее впивается в обнажённую талию, мажет языком по чужим губам. Петя втягивает носом воздух и пускает, открывается, наклоняет голову в противоположную сторону, и поцелуй становится ещё глубже. Что-то в них плавится, горит синим, как их метка, пламенем. Кожа горит. Горят пальцы, щёки, губы. Они сгорают заживо, когда Петя привстаёт и двумя руками хватается за голову Ильи, заставляет его встать чуть ли не на цыпочки и толкает в сторону кровати. Они падают, всё ещё целуются, всё ещё горят как метеориты в атмосфере. Пальцы пробираются всё выше под футболку и свитер, касаются пресса, рёбер, родинок. Петя садится сверху, прижимает чужие руки над головой, лишь на мгновение любуется светлыми кудряшками и вновь наклоняется. Илья дышит тяжело, глаза бегают по Пете, рот открывается и закрывается в попытке что-то сказать, но выходит только сдавленное «dammit». В конце концов Петя отстраняется первым. Они так и остались одетыми, но будто откатали лучшую в своей жизни произвольную. Он прикладывает ладони к своим щекам и чувствует — проходит, отступает, организм сдаётся. Илья под ним жмурится, потом смеётся, потом закрывает лицо руками. — We'll tell no one, — давит он из себя. — Никому, Петь, слышишь? Нужно забыть об этом. Обо всём этом. Петя непонимающе смотрит вниз, смотрит на метку Ильи и на его шею, лицо, в его голубые как небо глаза. — Забыть? — Yeah, 'cause, ну, это никуда не ведёт. Мы ошибка, — Илья рвано выдыхает. Петя медленно садится на кровать рядом с ним, заправляет выпавшую прядь за ухо. — We're rivals, not… Lovers. Никому это не нужно. — Ты не почувствовал ничего? — спрашивает Петя, хотя уже заранее знает ответ. — Ничего, кроме изначальных эффектов метки? — Уходи, Петь, — Илья садится следом, хлопает его по плечу, прикрывает пальцами покалывающие губы. — Olimpics will be over soon. Мы… Встретимся как rivals, — они молчат, маленькие свечки догорают по одной, погружая комнату во мрак. Почти такой же, как закрадывается внутрь Пети. — Прости, — добавляет Илья. И Петя уходит. Молча, тихо, душит в себе что-то, что должно было вырваться наружу. Принимает душ уже у себя в номере, трёт метку мочалкой в надежде, что она пропадёт или хотя бы изменится. Но ничего не происходит. Катастрофа. Малинин и Гуменник. Гуменник и Малинин.