Катастрофа

Пете даже не верилось, что он правда снова приехал в солнечный LA. Не верилось, впрочем, и в то, что Рафаэль Владимирович позвал его на целый июль, чтобы поставить новые программы, и короткую, и произвольную. Петя знал, что многогодичная работа с тренером такого уровня даст хороший толчок его репутации в глазах ИСУ, и надежда на участие в чемпионате мира на следующий сезон крепла с каждым днём. Крепла и мысль о том, что чем ближе такси подъезжало к его отелю, тем меньше времени оставалось до выхода на один лёд с ним, с Ильёй. С Малининым, человеком, который носил над сердцем такую же синюю закорючку, похожую на след на льду после вращения. С тем, кто сказал забыть; кто даже не попрощался, когда уезжал из олимпийской деревни. «Мы ошибка» било Петю под дых каждый день; «никому это не нужно» ещё чаще. Но он катался и думал об олимпиаде, об Илье; кажется, ему это всё-таки было нужно. Пейзаж оживлённого города разбавляет зелень, и Петя видит пятиэтажный, совсем небольшой по меркам Калифорнии отель. Девушка на ресепшене приветливо улыбается, регистрируя его, и выдаёт карточку для номера. 2-91, дверь на втором этаже в самом конце коридора. В этом были плюсы: никто не услышит как он плачет по ночам, почти вымаливая чужое имя. Комната небольшая, кровать, стол да пара стульев, очень похожая на ту, в которой он жил на олимпиаде. Вещи ложатся ровными стопочками во встроенный в стену шкаф, обувь — на полочку у двери, а сам Петя присаживается на край кровати, держа в руках кепку. Пальцы дрожат, на лбу выступает пот, как будто он только что закончил важный прокат, мысли совсем его не слушаются. Нужно съездить на каток, встретиться с Арутюняном, возможно, откатать тренировку. Телефон показывает двенадцать дня по местному — одиннадцать вечера по Питеру, — и выспавшийся в самолёте Петя всё-таки решается выйти. Онлайн карты говорят, что до арены всего пятнадцать минут пешком, и Петя не тратит время на поиск нужного общественного транспорта. Кепка спасает от палящего солнца, спортивная сумка болтается на плече. Калифорнийский воздух сухой, душный, почти липкий, и это совсем не помогает отвлечься. Мысли возвращаются к Илье и общим тренировкам. Прошло больше четырёх месяцев с тех пор, как Петя вернулся в Питер из Милана. Никаких пицц, паст и тирамису; никаких сообщений от Малинина. Ни будничного «Hey, what's up?», ни обеспокоенного «Долетел?», ни фотографий или рилсов. Ничего. Их чат так и остался пустым. У Пети голова идёт кругом. Он не сказал о найденном соулмейте ни родителям, ни Лизе, ни, Боже упаси, репортёрам. Как и просил Илья, Петя просто забыл. Или делал вид, что забыл, потому что слёзы сами наворачивались на глаза, когда он видел интервью Малинина. Красивого, как греческого бога, с очаровательной улыбкой и светящимися от гордости за себя любимого глазами. Мир пошутил, сделав их соулмейтами. Мир бесплатно наградил соперников связью, которая крепла с каждой секундой. Мир хотел увидеть, как рушатся их жизни. Петя чувствует, как разваливается на кусочки, как его стратегии не работают, как мысли, уже не обременённые желанием первого поцелуя, всё равно бегают по кругу и возвращаются к Илье. К его светлым кудрям, к его исключительным прыжкам, к его губам. Правда было что-то такое в этом мальчишке, что влекло, что отнимало сон и жизнь. Система образования и хорошие оценки дали Пете достаточно знаний о соулмейтах. Он составлял пошаговые схемы: при рождении две одинаковые метки на одинаковых местах, встреча, «сбой работы мозга», отчаянное желание поцеловать, после — лишь решения самих людей. Большинство начинали пробовать общаться и оставались хотя бы хорошими друзьями, если не парой, потому что вычеркнуть соулмейта из жизни сравнимо почти со смертью. Не приспособлены хрупкие человеческие сердца к такому количеству страданий. Но Илья хотел этого, забыть, страдать. Страдать? Почти умереть, как будто бы изнурительных тренировок недостаточно. Петя грустно улыбается, перешагивая порог катка. Его останавливают у поста охраны, пока к нему не выходит сам Арутюнян. Похлопывает по плечу, оформляет пропуск, говорит, что не думал встретить Петю уже сегодня. — Отдохнуть нужно было, под часовой пояс подстроиться. Ты ещё и форму притащил? С головой всё хорошо? — тренер беззлобно улыбается. — Ну раз зашёл, обсудим время тренировок уже сегодня. Можешь на других посмотреть тоже. Петя кивает. Он надеется, что его идея для новой программы будет достаточно интересной и что Рафаэль Владимирович одобрит и ту музыку, что Петя подобрал и слушал почти все двенадцать часов полёта. На льду относительно тихо, за исключением скрежета коньков. Первым, на кого Петя обращает внимание, становится Адам Сяо Хим Фа. Тот приземляет волшебный четверной лутц прямо на глазах и выезжает с улыбкой, кивая головой под музыку в наушниках. Вторым — Максим Наумов, который стоит у бортика с бутылкой воды и, видимо, ждёт возвращения Арутюняна. Третья фигура на льду крутит сальто, и сердце Пети уходит в пятки. Илья. Капюшон толстовки почти полностью закрывает лицо, чёрные спортивные штаны в крошках льда, будто он сегодня уже неоднократно падал. Петя так и не придумал себе причину развернуться и уйти обратно в отель; не придумал и причину, почему думал об Илье каждый день. Они встречаются взглядами лишь на секунду, и Петя может с уверенностью сказать, что видел, как Илья дёргается, вздрагивает. Не ожидал встречи? Не был готов к ней, как не был готов Петя? Рафаэль Владимирович что-то объясняет Максиму и отпускает того обратно на лёд, возвращаясь к Пете. Слушает внимательно о том, какими Петя хочет программы нового сезона, прослушивает музыку, а потом тяжело вздыхает. — Тяжело смотреть на то, как люди не принимают своих соулмейтов, — его взгляд долго скользит по кому-то за плечом у Пети. — Хорошо, мы поставим обе. И музыку твою оставим, посмотрим, как у тебя пойдёт.

***

Тренировки казались адскими, но за неделю Петя уже бегло проезжает короткую. Без точных акцентов, почти без души, исключительно техникой, но программа есть, существует, и она волшебная. Волшебные и ребята рядом. Максима, Андрея и Адама Петя уже знает с олимпиады, другие два юниора, Кевин и Лукас, кажется, тоже подтягиваются по чуть-чуть. Они не видятся все каждый день из-за разного расписания тренировок, но приятным бонусом становятся сборы по некоторым вечерам в какой-нибудь кафешке на окраине, чтобы просто поболтать. Английский подтягивается вслед за юниорами, Петя сияет как на льду, так и в компании. Илья не сияет рядом с ними ни разу. Во время тренировок не дурачится, не смешит всех вокруг; убегает в съёмную квартиру после тренировок так быстро, как может. Закрылся, ушёл в себя за те четыре месяца после олимпиады, и Петя прекрасно понимает почему. Разговор у них выходит один, скомканный и короткий, почти агрессивный. Коридор до раздевалки светится слабым жёлтым светом, с катка всё ещё доносятся крики других, когда Петя собирается в отель, а Илья влетает в него прямо из-за поворота. — Sorry, I didn't see… А, это ты, — взгляд опускается в пол, пальцы сжимают телефон и наушники. — I hope you kept the secret. Илья как будто специально переходит на английский; на простой, понятный, родной для него язык. Петя с трудом скрывает грустную улыбку и пожимает плечами. — Да, ты же попросил. Но я не понимаю почему, Илья, я… — фраза обрывается, когда Илья шагает ближе и тыкает в него пальцем — ровно в то место, где находится метка. — Молчи. Люди не должны знать. They'll eat us alive, if they do. Please, just… Just keep it a secret, — дрожащий голос выдаёт то, что Илья измучен, изранен так же, как Петя. Он отступает назад, потом в сторону, бросает напоследок: — Так будет лучше. Петя не спит в ту ночь. Наворачивает круги по комнате, хватается за голову, крутит мелкие вещи в руках, греет ладонью синюю закорючку. Она и так горит, обжигает, пускает свои синие корни в его мысли. Калифорнийский ночной воздух из открытого настежь окна душит так же, как душил дневной. Он садится за стол, опускает голову на руки. Одинокая слеза катится по коже и капает с кончика носа. Неужели они так и останутся чужими людьми?

***

После двух недель Петя катает короткую под музыку в наушниках и с ужасом понимает, что должен будет показать её людям. Прокатать не один раз со всеми эмоциональными акцентами, которые вывернут его наизнанку. Он катал Парфюмера, Дориана Грея и Онегина, и люди говорили, что он очень хорошо передаёт образы. В этот раз образа нет; есть только он, прыжки, музыка и Илья. Он заходит на четверной лутц, когда музыка идёт на расширение темы. Чисто, как всё, что есть внутри него к Малинину. Потом осторожно указывает рукой по диагонали, входит во вращение. Дорожка шагов, тройной аксель, снова вращение. Финальная поза на одном колене с рукой всё по той же диагонали, что и раньше. Рафаэль знает, где будут сидеть спортсмены, и совсем не случайно подбирает ему именно это направление. Глаза тренера смотрят в душу, пока голос даёт наставления. Петя впитывает, планирует стратегию как улучшить всё до отъезда обратно в Россию, пока Илья рядом прыгает каскад. Воздушный, чувственный, открытый. Его образ непоколебим. — Ты хорошо прыгаешь, — тихо бросает Малинин, когда они всей группой переодеваются после обеда. Их шкафчики почему-то всегда оказываются рядом, и они оба складывают вещи в сумки, сидя на одной лавочке. На фоне на английском болтают Андрей и юниор Кевин, Адам что-то рассказывает Максиму. — Спасибо, — Петя вежливо улыбается. Бок печёт от Ильи, сидящего настолько близко, мозг совсем не вовремя подкидывает воспоминания о том, как его пальцы проходились по животу, как притягивали ближе, как выгибалась его поясница. Пете становится жарко, и он наверное правда краснеет как рак, потому что Илья выпускает тихий смешок. Его рука несильно хлопает по Петиному колену. — See you tomorrow, — остаётся последним, что он слышит. Ночь он спит беспокойно. Ему снится Илья: снятся его пушистые волосы, что пахнут лучше всех в мире ванильных свечек вместе взятых; снятся его холодные пальцы, касающиеся Петиной груди; снится его голос, шепчущий противное «dammit». Пете снятся его влажные губы, смело открывающиеся навстречу напору его собственных. И когда утром он видит присланное Ильёй видео в инстаграмме, ему всё ещё кажется, что это сон. Видео о смешных моментах с котиками, и Петя вспоминает, что Малинин вообще-то cat daddy, и ставит лайк. Следующее сообщение не заставляет себя долго ждать. «Увидимся на тренировке» пишет Илья.

***

Под конец третьей недели в жаркой Калифорнии Петя полностью ставит произвольную, и ему становится ещё страшнее. Короткая она на то и короткая, туда вкладывается лишь часть того, что фигурист может эмоционально выдать, но произвольная? Он впервые объединяет две программы одной темой — такой болезненной для людей, не менее болезненной для него самого. Утром он катает короткую: тихую, но отчаянную историю об отвергнутом своим соулмейтом человеке. И флип, и лутц, и даже аксель даются ему поразительно легко; душа ведёт его мышцы за собой. К обеду он берётся за произвольную: более глубокую, чувственную историю всё о том же человеке, который обретает в итоге покой. Счастливый, бок о бок с тем, кого хотел рядом видеть мир, или вечный, в пустом глухом одиночестве, которое приходится принять. Петя, кажется, впервые катает без образа, просто с открытым сердцем, и это определённо другие ощущения. Видео от Ильи сыпятся каждый вечер. Котики, смешные и не очень мемы, видео других фигуристов. Петя неизменно лайкает каждое, но ни одного не отправляет взамен. Ему кажется, что стоит лишь попробовать снова наладить контакт, как Илья испугается, убежит. Петя чувствует, как больше не крошится, не рассыпается; чувствует себя сильнее, увереннее не только на льду, но и внутри. Чувствует, как крепнет то странное чувство, которое поселилось под меткой во время поцелуя в номере олимпийской деревни, когда Илья остаётся с ним один на один после вечерней тренировки. — Ты бы не хотел куда-нибудь сходить? — спрашивает Малинин, и Петя видит, как тот переступает с ноги на ногу. Чужое волнение, так похожее на своё, вызывает улыбку. — I mean если ты устал, всё в порядке, просто… — Я бы хотел, — просто отвечает Петя. — Сходить куда-нибудь, где можно что-то перекусить, потому что есть хочется ужасно. Они улыбаются друг другу долго, радостно. Их разделяет пара метров, но никто не приближается. Впервые за долгое время Петя чувствует, что ему легко. Как будто падает кирпич с его плеч, позволяя расправить крылья. Все рестораны и кафешки оказываются забиты из-за того, что пятница, и Малинин не находит ничего лучше, чем предложить приготовить ужин у него в квартире. Они заходят в продуктовый, покупают какое-то мясо и овощи, потом долго едут на такси. И молчат. Петя чувствует жар чужого тела рядом, и горячий летний воздух уже не кажется таким уж горячим. В квартире Ильи тихо, уютно. Светло кремовые стены, минимализм, ванильные свечки. Большая гостиная с телевизором на пол стены становится первой комнатой, которую видит Петя. Илья снимает обувь у входа, как заложено славянскими корнями, и тащит пакет на кухню. — Так вот откуда ты отправлял мне видео, — смеётся наконец Петя. — Очень мило. Илья смеётся в ответ и достаёт сковородку. Петя проходит на маленькую кухню, отделённую от гостиной барной стойкой, и садится напротив плиты. Диалог завязывается сначала о новых программах, потом о котах Ильи, потом о питерской погоде, и наконец настаёт время обсудить то, от чего они оба замирают. — Почему ты так боишься нас? — вопрос вылетает быстрее, чем Петя успевает подумать. — Нас? — взгляд Ильи скользит по столешнице, потом по полу и останавливается на ногах Пети. Он откидывает волосы назад. — Нет никаких нас, Петь. Метка… Она weird, like a joke from nature. Я не верю в них. — Тогда зачем позвал меня к себе домой, если не веришь? — Потому что… — Илья мнётся, крутит в руках лопатку для жарки — деревянную, у мамы Пети точно такая же. Потом отворачивается, накладывает еду в две тарелки и ставит обе на барную стойку. Садится рядом с Петей и наконец выдыхает. — Потому что чувствую себя лучше, когда ты рядом. Потому что я больше не рассыпаюсь по кусочкам. — Это она, — Петя хлопает себя по метке. — Я верю во многое. В Бога, например, и в то, то бывают хорошие и плохие дни. И в эффекты метки я тоже верю. Люди веками подчинялись, а ты думаешь, что можешь просто не верить? — Нет, я… Я не хочу, чтобы мной управляла какая-то татуировка. Я — хозяин своей жизни, people call me god. — Но ты не гад. Метка просто сильнее, чем ты пока можешь осознать, — Петя качает головой, поджимая губы. Вилки стучат о тарелки, взгляды мечутся по комнате, не задерживаясь ни на чём конкретном. Время течёт быстро, солнце садится, и Лос Анджелес погружается в темноту. Петя смотрит на экран телефона и собирается обратно в отель: зашнуровывает кроссовки, натягивает на голову кепку и хочет прощаться, но не может. Илья один. В пустой квартире, босиком на плитке, обнимает себя и не может оторвать взгляд от Петиных движений. Потом подходит ближе и протягивает руку, как тогда, в номере олимпийской деревни. Бесцеремонно оттягивает чужую футболку и трогает пальцами метку — синий цвет ни на день жизни не становится тусклее. А потом прикрывает глаза, делает шаг вперёд и целует её. Мягко, коротко, с небольшой едва заметной улыбкой. Его волосы щекочут Пете шею, Петины глаза округляются. Илья отходит назад, не позволяя поймать себя за руку. — Уходи, Петь, — отзывается такой же болью, как и в первый раз. Петя послушно уходит снова, потому что не может ничего сказать. Душа болит, мысли не дают ни секунды отдыха. Ночь он не спит, смотрит на фотографии Ильи и плачет. Они катастрофа, к которой мир не готов. К которой не готовы они сами.

***

Короткая и произвольная откатаны достаточно хорошо, чтобы Петя мог получить заслуженное «молодец» от Рафаэля Владимировича. Сегодня его последняя тренировка, завтра утром куплены билеты на самолёт обратно в Питер. Вещи сложены, чемодан застёгнут, остаётся лишь переодеться и вернуться в отель. Петя в раздевалке один, потому что остался на катке последним. Мышцы приятно ноют после хорошей нагрузки, голова сегодня пустая и лёгкая, мысли текут медленно. Он расшнуровывает коньки, представляет, как сладко сегодня будет спать и какие фильмы он накачал себе на обратную дорогу. Нет ни одной мысли об Илье. Его не было на тренировках, не было ни рилсов, ни мемов. «Уходи, Петь» так и остаётся последней фразой между ними. Обе программы лечат раненную душу, музыка вытаскивает наружу все страхи; возможно, поэтому его так хвалят. Петя готов уехать, готов покинуть Америку, так и не поговорив с Ильёй. Думает, что готов, пока Илья не влетает в двери шумным ураганом. Перепуганный, растерянный, с опухшими глазами и взъерошенными волосами. Петя вскакивает на ноги, не совсем понимает, что происходит, пока Малинин не подходит ближе и не хватает его за воротник футболки. Петя больно бьётся головой о железные шкафчики, когда Илья толкает его, наваливается сверху, прижимается каждой клеточкой тела. Смотрит в глаза снизу вверх с вызовом, как будто Петя собирается забрать у него золото. Голубые и зелёные, светлые и тёмные, разбитые и спокойные — они сталкиваются, говорят больше, чем любые слова. Илья снова лезет под футболку и трогает чужую метку. Снова водит пальцами, снова царапает ногтем, снова проверяет, что она на месте, что она такая же. — Рафаэль сказал сегодня, что меня допустили на международный турнир, на трофей Будапешта, — тихо говорит Петя. — Я уже чемпион России, значит, что если я наберу минимальные баллы, то заберу единственную квоту страны на чемпионат мира. Илья бездумно кивает. Петя аккуратно поправляет его волосы, заправляет прядь за ухо и улыбается. Илья не улыбается; его глаза свидетельствуют о том, что он плакал совсем недавно, но больше ни слезинки не падает. Малинин не позволяет себе расслабиться перед соперником. Соулмейтом. Родственной душой, связанной с его тонкой синей линией. Илья поднимается на носочки и сталкивает их губы вновь. Больно, тяжело, грустно. Петины брови ползут вверх, когда язык Ильи мажет по его губам, но руки приобнимают за плечи. Он не хочет настаивать, напирать; он почти мирится с мыслью, что его покоем станет одиночество. Но когда Илья целует его, когда сгорают все мысли и сомнения, когда горячее тело прижимает его к холодному шкафчику раздевалки, он не может смириться. — Зачем? — спрашивает Петя, когда Илья наконец отстраняется. — Testing that weird joke from nature, — отвечает Илья и делает шаг назад. Касается своих губ, облизывает их, ещё один раз смотрит Пете в глаза и быстро шагает к выходу. Бросает уже у двери: — Я буду ждать тебя на чемпионате мира. Петя кое как собирает вещи в сумку, выходит на улицу на негнущихся ногах и рвано выдыхает. Он хотел следовать правилам игры от Малинина, видит Бог, хотел, но что делать, если правила меняются быстрее, чем Петя успевает осознать? Губы от поцелуя колет, они горят, горит и метка. Брови хмурятся, когда зреет мысль: он сотрёт ноги в кровь и коньки в порошок, если нужно будет, вырвет минимальные баллы и квоту зубами, но встретится с Ильёй снова. И мир не переживёт катастрофу, не переживёт Малинина и Гуменника. Гуменника и Малинина. Главное, чтобы пережили они сами.