Я склоню колени только перед одним Омегой — тобой

༻❀♥︎♡♥︎❀༺

      «Как же скучно», — эта мысль липкой паутиной опутала сознание Хёнджина, пульсируя в такт мерному тиканью старинных напольных часов в углу зала. За последний час она прокрутилась в голове такое количество раз, что он сбился со счёта где-то между пятидесятым и сотым, и теперь просто позволил ей течь вялотекущим потоком, заглушая гул сотни голосов, собравшихся под сводами здания. Этот гул был похож на жужжание огромного крысиного гнезда — в нём смешивались приторные комплименты, деланный смех и деловые обсуждения, от которых у Хёнджина уже давно свербело в висках.       Бокал с игристым в его руке казался единственным живым и честным существом во всём этом парадном маскараде. Идеально отполированный, из тончайшего хрусталя на длинной, изящно изогнутой ножке, он приятно холодил разгорячённые пальцы. Этот напиток был его единственным и, желательно, последним алкоголем за этот бесконечный вечер — золотистая жидкость уже не хотела вливаться в пищевод, останавливаясь вязким комом в горле. От одного лишь вида пузырьков, лениво поднимающихся со дна и лопающихся у поверхности с тихим шипением, к горлу начинала подступать тошнота, смешанная с запахом чужих феромонов и дорогих сигар.       Хёнджин в такие моменты с особой остротой жалел, что является директором одной из самых влиятельных и многомиллионных корпораций в мире. Потому что банкеты по поводу каждой удачной сделки или заключения выгодного договора с новым инвестором превращались в тягостный, заранее выжимающий все соки ритуал. Он с трудом удерживал на лице вежливую, застывшую полуулыбку, которая, кажется, приклеилась к скулам маской, пока внутри закипало глухое раздражение. Его можно лишь было почуять в кислых феромонах, что с трудом сдерживались, и волнами просачивались сквозь Альфа-контроль, заставляя особо чувствительных Омег в окружении нервно обмахиваться веерами и бросать в его сторону настороженные взгляды.       Сам банкет проходил в частном арт-пространстве на верхнем этаже небоскрёба, вознёсшегося иглой над центром Сеула. Отсюда, с головокружительной высоты шестьдесят седьмого этажа, раскинувшийся внизу город казался игрушечным макетом: разноцветные огни машин стекались в светящиеся реки на тёмных артериях проспектов, пешеходы на тротуарах выглядели едва различимыми точками, а башни деловых кварталов, словно младшие братья, почтительно толпились у подножия, не смея затмить величия этого места.       Вид, несомненно, был захватывающим, достойным кисти художника-импрессиониста, но сегодня он не вызывал у Хёнджина ничего, кроме глухой апатии. Холодное стекло отгораживало его от живого города, оставляя внутри этой стерильной, вакуумной роскоши, наполненной фальшивым смехом и звоном бокалов. Панорама за огромным окном казалась просто дорогой, но бездушной картинкой на стене, за которой не было ни ветра, ни настоящей жизни.       Смертная ску-ко-та.       Хёнджин уже мысленно составлял план побега через чёрный ход, прикидывая, сколько шагов до лифта и успеет ли он сделать их до того, как его снова кто-нибудь перехватит, когда за спиной раздалось это: — Хёнджин-щи! А я вас везде ищу! — приторно-сладкое, словно патока, мурлыканье вползло в уши и неприятно защекотало где-то в затылке.       Чёрт. Вот же накаркал.       Хёнджин внутренне сжался, но спина осталась прямой, а улыбка — непроницаемой вежливой маской, за которой, как за витринным стеклом, не прочтёшь ни одной эмоции. Он медленно обернулся, готовясь к неминуемому «столкновению» с не особо приятной особой.       Перед ним стоял Ли Чонхва. Безупречный, как картинка из глянцевого журнала, которую отпечатали на дорогой матовой бумаге. На Омеге сегодня был костюм нежно-лавандового цвета — пиджак с подплечниками, зрительно расширяющими линию плеч, и узкие брюки, идеально облегающие стройные бёдра. Судя по посадке ткани и тому, как мягко струился дорогой итальянский лён при каждом движении, этот костюм стоил больше, чем годовая зарплата среднего менеджера в компании Хёнджина, и сидел так, словно его пришивали прямо на тело. Аромат духов — приторная, удушливая смесь природной ванили и пиона с искусственным тяжёлым мускусным шлейфом — врезался в рецепторы раньше, чем сам Чонхва открыл рот, заставляя Альфу сдержать желание отшатнуться.       Чонхва жеманно склонил голову набок, стреляя глазами из-под идеально уложенной чёлки, уложенной волосок к волоску и закреплённой невидимым слоем лака. Его взгляд на мгновение задержался на чужой левой руке, на безымянном пальце которой в свете софитов мягко блеснуло обручальное кольцо из белого золота с едва заметной гравировкой на поверхности, каждую букву которой Хёнджин знал наизусть. Взгляд Чонхвы скользнул по кольцу с такой скоростью, будто он пытался сделать вид, что вовсе его не заметил, но хищный блеск в прищуренных глазах выдавал обратное.       Про этот вечер можно было снять отдельный фильм ужасов, название которого напрашивалось само собой: «Докучание — как смысл жизни», часть первая, премьера сегодня. Чонхва, словно не замечая кольца и не зная о том, что весь деловой Сеул в курсе о его замечательном муже, уже битый час изобретательно находил способы приблизиться к Хёнджину.       То «случайно» оказывался рядом у фуршетного стола, поправляя идеально сидящий пиджак и задевая Альфу локтём с такой невинностью, будто это вышло непроизвольно. То подходил с «деловым» вопросом, ответ на который можно было получить не у него напрямую, а у секретаря, и при этом наклонялся чуть ближе допустимого, демонстрируя идеальный маникюр и тонкое запястье, пахнущее всё той же приторной ванилью. И каждый раз его улыбка была такой фальшивой, что у самого Хёнджина сводило скулы от желания сказать что-то резкое, но дипломатия и многолетняя выдержка держали рот на замке крепче любого амбарного засова. — Вы сегодня такой напряжённый, — прочирикал Чонхва, делая шаг вперёд и сокращая дистанцию до неприличной, практически вливаясь слизью в личное пространство, из-за чего мерзкая ваниль казалась ещё удушливее. — Работа? — склонил голову к плечу, изображая сочувствие, которое не отразилось ни в одной морщинке на его идеальном лице. — Может, выпьете чего-нибудь покрепче? Шампанское — это скучно, — он брезгливо покосился на бокал в руке Хёнджинае. — Я знаю, тут в баре есть отличный восемнадцатилетний, односолодовый виски. Бармен — мой хороший знакомый, нальёт по высшему разряду, — Омега многозначительно замолчал, поигрывая своим бокалом с высокосортным вином, проводя указательным пальцем по ободку стекла круговыми движениями, от которых Хёнджина передёрнуло.       Внутри него всё бурлило и закипало с новой силой. Где-то в районе солнечного сплетения образовался тугой горячий ком, который грозил взорваться лёгкими. Ему хотелось рявкнуть: «Отвали, щенок! У меня вообще-то есть муж, которого я люблю больше жизни! Ты вообще в зеркало на себя смотрел?! Фальшивка тросниковая!» — но язык будто прилип к нёбу, став ватным и непослушным. Потому что отец Чонхвы, старый лис Джунхо, сидел за главным столом в двадцати метрах слева — Хёнджин краем глаза видел его массивный силуэт в тёмно-синем костюме и тяжёлый взгляд, которым тот время от времени обводил зал, контролируя всё, что происходило в радиусе видимости.       Ли-старший держал в холёных руках львиную долю инвестиций в их новом японском проекте. Одна неверная эмоция и можно распрощаться с квартальным планом, а заодно с бонусами всей команды, работавшей над сделкой последние полгода. Приходилось терпеть эту слащавую улыбку с липким взглядом, который буквально раздевал, и играть в вежливость, хотя пальцы так сжимали ненавистный бокал, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. — Спасибо, Чонхва-щи, я, пожалуй, воздержусь, — максимально сухо, но формально вежливо ответил Хёнджин. Для него каждый слог дался с усилием, будто он выталкивал языком раскалённые угли. — Я жду кое-кого. — Ах да, скорее всего, вашего супруга! — Омега театрально всплеснул руками, и этот жест вышел таким наигранным, что даже не смешно. Но в его глазах не было и тени уважения — лишь расчётливая насмешка, как у игрока, который знает, что у него на руках козыри. — Он опаздывает, да? Бедный, наверное, застрял в пробке. Они в это время в Сеуле — просто кошмар, — Чонхва картинно покачал головой, изображая сочувствие. — Особенно если ехать с юга, оттуда вообще вечные заторы. Бедняжка, — он сделал маленький глоток вина, и Хёнджин готов был поклясться, что тот облизнулся с видом кота, дорвавшегося до сметаны. В этом жесте было что-то настолько призывно вызывающее, что у него зачесались кулаки. — Ну ничего, я составлю вам компанию. Не скучать же вам одному в такой вечер! — Чонхва поправил идеально сидящий пиджак, одёрнул лацканы и встал ещё ближе (хотя, куда ближе то?).       И едва сдержал стон отчаяния, который уже рвался наружу. Он сделал слегка судорожный глоток шампанского, надеясь, что пузырьки хоть немного заглушат подкатывающую тошноту.       Бесполезно.       «Где ты? — мысленно взмолился он, чуть ли не до хруста сжимая ножку фужера. — Пожалуйста, скажи, что ты уже прорвался через этот чёртов мост и входишь в лифт. Я сейчас сам выбегу на улицу, добегу до твоей машины и принесу тебя сюда на руках, поцелую при всех, только чтобы этот ванильный кошмар наконец отстал и увидел — я занят, искренне счастлив, у меня вообще-то есть муж, и я НЕ ДОСТУПЕН для его дешёвых игр!» — Хёнджин перевёл взгляд на входные двери, молясь всем богам делового этикета, чтобы они услышали его безмолвный крик.       Чонхва тем временем уже щебетал что-то о новом бутике, открывшемся в Чхондам-доне — о мраморных полах, личных примерочных с шампанским и о том, как чудесно смотрелся бы Хёнджин в костюме от их нового миланского дизайнера, который шьёт исключительно на заказ по индивидуальным меркам. Его голос лился непрерывным ручьём, совершенно игнорируя стальные нотки, которые всё отчётливее проступали в феромонах Альфы, для которого каждая секунда отсутствия мужа рядом тянулась бесконечной резиновой вечностью, и он уже начал отсчитывать удары собственного пульса, чтобы хоть как-то занять мозг и не рявкнуть на наглого Омежку.       Хёнджин уже приготовился к мучительно долгой пытке чужого монолога (потому что лично он не собирался поддерживать эту бессмысленную светскую беседу даже из вежливости, ограничиваясь редкими кивками и мычанием), когда Чонхва, в очередной раз поправляя идеально сидящий пиджак, — сделал ещё один шаг вперёд. Его рука, унизанная тонкими кольцами с прозрачными камнями, которые холодно блеснули в свете софитов, медленно потянулась к предплечью Альфы. Жест, который должен был выглядеть как дружеское, непринуждённое прикосновение, но на деле являлся откровенным вторжением в личное пространство, проверкой границ, которые Чонхва, судя по всему, решил сегодня разрушить окончательно. — Знаете, Хёнджин-щи, — замурлыкал Омега, приближаясь настолько, что Хёнджин увидел густовато прокрашенные ресницы и тонкий слой хайлайтера на скулах, — а ведь мы могли бы обсудить не только деловые вопросы. — Он сделал многозначительную паузу, облизнув губы. — Я слышал, вы любите уединённые ужины в том новом ресторане на Намсан. Говорят, оттуда открывается потрясающий вид на город, и персонал очень… деликатный, умеет создать атмосферу полной приватности.       Его пальцы уже почти коснулись мягкой ткани чужого пиджака — расстояние сократилось до миллиметра, и Хёнджин физически ощутил исходящее от чужой руки тепло, — когда в воздухе произошла разительная перемена, как смена декораций в театре.       Свежий, чистый, как морской бриз после шторма, с едва уловимыми сладковатыми нотками спелой дыни и зелёного чая — такой любимый и родной до последней молекулы запах — вдруг перекрыл приторную вонь пионов и ванили, разрезая её, словно нож масло. Он ворвался в лёгкие Хёнджина спасительным глотком кислорода, и он аж физически ощутил, как расслабляются мышцы спины, которые были напряжены последние полчаса.       Тонкая, но невероятно сильная рука обвилась вокруг локтя Альфы — пальцы с аккуратным маникюром, покрытые прозрачным лаком, легли на сгиб руки с уверенностью собственника. Феликс без резкости отодвинул того чуть назад, подальше от тянущихся костлявых пальчиков Чонхвы, создавая между ними невидимый, но отчётливо читаемый барьер.       А следом раздался голос, от которого у Хёнджина до сих пор слабели колени, даже спустя три года брака, даже после тысяч сказанных слов, ссор и примирений, совместных завтраков и ночных разговоров. Глубокий, вибрирующий, с неповторимой низкой хрипотцой, что пробирала до самых костей, оставляя после себя будоражащие мурашки, бегущие табуном по позвоночнику: — Здравствуйте.       Хёнджин повернул голову и встретился с глазами цвета тёмного шоколада, в глубине которых плясали опасные искорки — не для него, для того, кто посмел подойти слишком близко к его территории. Феликс — его любимый Омега и законный муж — стоял рядом, и от него исходила такая уверенная, спокойная сила, что Хёнджин готов был прямо здесь, при всех, упасть на колени. На нём был строгий белый костюм из плотной костюмной ткани с ровной выправкой — двубортный пиджак, подчёркивающий угловатые плечи и тонкую талию, перехваченную широким поясом, брюки со стрелками, о которые, кажется, можно было порезаться. Но самое главное — на его губах играла идеально вежливая, с намёком на светскую любезность, улыбка, за бархатной внешней оболочкой которой отчётливо угадывалась острая сталь, готовая в любой момент обнажиться, если этот лавандовый Омега не отступит добровольно. — Я Хван Феликс, муж этого красавчика, — продолжил он, чуть наклоняя голову вправо, отчего свет софитов скользнул по идеальной линии его скул, и буравя Чонхва взглядом, от которого тому явно стало неуютно. В этом взгляде не было открытой агрессии — только спокойное превосходство, какое бывает у хищника, наблюдающего за наглым детёнышем, забредшим на его территорию. Феромоны Феликса, обычно мягкие и уютные, напоминающие тёплый домашний плед с нотками дыни и свежего белья, вдруг стали гуще, насыщеннее, словно превращаясь в невидимый, но физически ощутимый щит, который плотным коконом окутывал Хёнджина, отсекая чужеродное вторжение. — А вы, видимо, тот человек, который не в курсе простого этикета?       Чонхва отдёрнул руку так резко, будто вместо ткани пиджака коснулся раскалённого металла. Его пальцы с тонкими кольцами дёрнулись и спрятались за спину, словно пытаясь скрыть улики. Щёки Омеги, секунду назад покрытые слоем тонального крема, медленно наливались свекольным румянцем — неровными пятнами, которые проступали даже сквозь косметику, выдавая истинное смятение. — О чём вы? Я просто… мы общались… — залепетал он, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос предательски дрогнул, а взгляд заметался между идеально начищенными носками собственных туфель и лацканами чужого пиджака, не решаясь подняться выше. — Просто общались? — Феликс изящно приподнял одну бровь — ровно настолько, насколько это вообще возможно без грамма гримасы, и этот минималистичный жест почему-то выглядел устрашающе, словно за ним стояла тень огромного зверя. — Позвольте пояснить, раз уж в вашей семье, видимо, забыли провести беседу о правилах приличия. На чужих Альф нельзя заглядываться. И уж тем более — иметь не самые светлые намерения на их счёт, — он говорил всё тем же глубоким, спокойным тоном, будто обсуждал погоду или курс валют, но каждое слово падало на Чонхва тяжелее гранитной плиты. — Это считается невоспитанностью. И может закончиться не просто парой царапин, а травмпунктом.       Последняя фраза была произнесена с такой вежливой, но непоколебимой готовностью защищать своё любой ценой, что Чонхва поперхнулся воздухом. Он беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, тщетно пытаясь то ли оправдаться, то ли возмутиться, но из горла вырывались только нечленораздельные сиплые звуки. Его руки мелко дрожали, и бокал с вином в пальцах жалобно звякнул, ударившись стеклом о кольцо. — Да как вы смеете! Я сын Ли Джунхо! Я… я просто проявлял вежливость! — наконец выдавил он, но голос сорвался на фальцет, превращая угрозу в жалкий писк комара, которого вот-вот прихлопнут. Чонхва сделал шаг назад, потом ещё один, и ещё, пока не упёрся бёдрами к столу, лихорадочно оглядываясь в поисках пути к отступлению.       Хёнджин, однако, уже не слышал этого жалкого писка. Он вообще перестал замечать Чонхва в ту самую секунду, когда пальцы Феликса легли на его локоть. Теперь он смотрел на мужа с таким выражением, будто видел впервые — хотя видел каждый день вот уже пять лет, три из которых в браке, просыпался рядом, завтракал за одним столом, спорил о том, чья очередь мыть посуду (он всегда проигрывал).       В этом взгляде было всё: и искренняя, даже отчасти детская благодарность за спасение от удушливого кошмара, который вот-вот готов был поглотить его целиком, и чистое, незамутнённое восхищение силой и грацией своего Омеги, который умел быть одновременно нежным и несгибаемым, как бамбук под ветром, и знакомая искра, горячее пламя, которое до сих пор, спустя годы, зажигало в груди Хёнджина пожар, стоило только Феликсу войти в поле его зрения. Он смотрел на идеальный изгиб бровей, на веснушки, рассыпанные по щекам, как созвездия, на то, как свет играет в тёмных глазах, и думал только об одном: «Боже, как же я его люблю. И как же я рад, что он здесь».       Его прекрасный Ангел, что, как и подобает высшим существам, явился ровно в тот момент, когда смертный уже готов был возопить о спасении — сошедший с небес прямо в этот адский банкетный зал, в сиянии софитов и с нимбом из идеально уложенных волос. Хёнджин поймал себя на мысли, что Феликс сейчас буквально светится в этом белом костюме, и это свечение — единственное настоящее во всём этом фальшивом пространстве.       Пальцы Альфы несознательно сжались, накрывая ладонь, всё ещё покоящуюся на его локте. Он погладил большим пальцем тонкое запястье мужа — там, где сквозь нежную кожу проступала голубоватая сеточка вен и где бешено колотился пульс, выдавая, что за внешним спокойствием Омеги тоже скрывалось напряжение. Этим простым движением, без единого слова, Хёнджин передал всё: «Спасибо, ты — моё личное спасение».       Феликс, не отвлекаясь от уничтожающего взгляда, которым он всё ещё буравил удаляющуюся фигуру Чонхва, коротко сжал его локоть в ответ, мол: «Не за что, мой никудышный. Кто ж тебя, беспомощного, защитит, если не я».

༻❀♥︎♡♥︎❀༺

      Оставшаяся часть банкета прошла на удивление спокойно. Если, конечно, можно назвать спокойствием атмосферу, в которой со стороны столика, где восседал Ли Чонхва со своим влиятельным отцом, то и дело прилетали взгляды, способные, кажется, прожечь дыру в самом толстом бетоне. Приставучий Омега, нахохлившись, как обиженный воробей, с такой интенсивностью буравил глазами их столик, что Хёнджин даже удивился, как на его собственном пиджаке до сих пор не появились дымящиеся отметины, а бокалы не лопнули от концентрации чистой злобы, направленной в их сторону.       Но ему, честно говоря, было абсолютно всё равно. Хёнджин физически чувствовал, как расправляются затёкшие от напряжения мышцы шеи и спины и перестаёт сводить челюсть от вежливой, но фальшивой улыбки. Рядом, на расстоянии одного дыхания, сидел настоящий, пахнущий домом и безопасностью, Феликс и этого было достаточно, чтобы весь остальной мир превратился в размытый, несущественный фон за окном.       Они почти не разговаривали — слова были лишними. Иногда их взгляды встречались, и тогда в глазах Омеги вспыхивали озорные искорки, а на губах расцветала любимая хулиганская улыбка — чуть кривоватая, с прикушенным кончиком языка, от которой у Альфы внутри всё волнительно переворачивалось, ухало вниз, как на американских горках, а в груди разливалось приятное тепло.       А когда Феликс, покосившись в сторону убийственно-злого Чонхва, который как раз пролил себе на брюки красное вино (и Хёнджин готов был поклясться, что это карма настигла наглеца в режиме реального времени), тихонько хихикнул в кулачок — по-злодейски довольно, как кот, который не только сожрал сметану, но и десерт впридачу, и теперь довольно щурится на солнышке, — Хёнджин едва не рассмеялся в голос. Пришлось срочно делать вид, что он закашлялся в салфетку, и этот кашель вышел таким натуральным, что сидящая рядом пожилая дама из совета директоров даже обеспокоенно похлопала его по спине.       Остаток вечера пролетел незаметно, как один долгий вдох. Они обменялись парой дежурных фраз с нужными людьми — Хёнджин кивал, улыбался, жал руки, но всё это происходило где-то на автопилоте, потому что краем глаза он постоянно ловил силуэт в белом костюме. Выдержали положенный этикетом срок — ни минутой раньше, чтобы не вызвать пересудов, но и ни секундой позже, потому что ещё немного, и Альфа взорвался бы от переполняющих эмоций.       И ровно в ту секунду, когда последний гость начал прощаться, закругляя светские любезности, они рванули к выходу с такой скоростью, будто за ними гналась свора голодных собак. Феликс даже забыл поправить съехавший набок пиджак, который он так тщательно оправлял весь вечер, теперь сиротливо сбился на одно плечо, — настолько велико было желание покинуть этот сверкающий, но фальшивый ад с фальшивыми улыбками и липкими взглядами.       В машине они молчали. Тишина была плотной, наполненной облегчением и предвкушением. Хёнджин гнал по ночному Сеулу, разрезая свет фар вязкую темноту, и за стеклом мелькали огни рекламных щитов, мосты, эстакады, туннели — разноцветные реки неонового света стекались в чёрное море ночи. Феликс, откинувшись на сиденье, расслабленно закрыл глаза, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, и его горячая, чуть влажная после душного зала, ладонь покоилась на бедре мужа.       И вот, наконец, родной порог.       Замок щёлкнул с тем особенным звуком, который бывает только у двери, за которой ждут покой и безопасность. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая шум большого города, приторные запахи чужих духов и феромонов, чуть ли не намертво въевшиеся в ноздри, и наигранные улыбки, которые всё ещё, кажется, липли к лицу, как маска.       Хёнджин прислонился спиной к двери, чувствуя лопатками прохладную гладкую поверхность, и с облегчением протяжно выдохнул, будто задерживал дыхание все последние четыре часа. Воздух в прихожей пах домом — деревом, любимым кондиционером для белья Феликса и едва уловимым ароматом утреннего кофе, который до сих пор витал где-то в глубине квартиры.       Феликс, стоя напротив, сделал то же самое. Его плечи, которые он держал идеально прямыми весь вечер, будто аршин проглотил, наконец-то расслабились и опустились. Омега прикрыл глаза на секунду, и в полумраке прихожей (Хёнджин специально не стал зажигать яркий свет, оставив только мягкую подсветку у зеркала) его лицо потеряло маску светской вежливости и стало просто уставшим. — Господи, — выдохнул он, глядя в потолок прихожей, где едва заметно поблёскивали точечные светильники. — Я думал, этот вечер никогда не кончится. Ещё пара таких банкетов — и я лично всех причастных расстреляю, честное слово. — Ты спас меня, — не в тему тихо сказал Хёнджин, отрывая затылок от двери. — Ты даже не представляешь, насколько я тебе благодарен. Ещё немного, и я бы или ударил его, или просто лёг и умер прямо там, у фуршетного стола.       Феликс перевёл на него взгляд, и его губы снова тронула улыбка — но теперь не коварная, которой он скалился на Чонхва, а тёплая, чуть усталая, от которой у Альфы всегда внутри всё таяло, как мороженое на июльском солнце. — Представляю, — ответил он так же тихо, чуть склоняя голову набок. — Я же видел его рожу, когда подходил. Там было написано такое неприкрытое «добыча», что меня самого передёрнуло. В его намерениях так сквозило желание повеситься на тебя. В буквальном смысле. — Я не дал бы, — фыркнул Хёнджин с абсолютной уверенностью, но тут же сдался под прищуренным взглядом мужа. — Нет, серьёзно, я бы тут же сбежал через чёрный ход. Или задушил бы его салфеткой прямо там, при всех. Пусть бы потом суды разбирались, зато какая была бы смерть — красивая, залитая вином и соусом. — Задушить салфеткой — это слишком благородно, — хмыкнул Феликс, стягивая с себя пиджак и небрежно бросая его на стоящее в прихожей кресло. Белая ткань аккурат упала на тёмную обивку, и Хёнджин машинально отметил, что завтра придётся отдавать её в химчистку — на лацкане осталось крошечное пятнышко от чьего-то шампанского. — Надо было предложить ему продегустировать тот подозрительный соус, который подавали к рыбе. Ты заметил? Я видел, как повар на кухню нёс эту тарелку с таким лицом, будто нёс бомбу замедленного действия. Думаю, этот соус мог бы свалить и быка.       Хёнджин рассмеялся — впервые за весь вечер искренне, громко, запрокидывая голову так, что хрустнула шея, уставшая от напряжения. Смех эхом разнёсся по пустому коридору, отражаясь от стен, смывая остатки липкого напряжения, которое комом сидело где-то в груди все эти часы. — Ты чудовище, — беззлобно выдохнул он, всё ещё улыбаясь, и в этой улыбке было столько нежности, сколько не вместил бы ни один банкетный зал и даже футбольное поле. — Твоё чудовище, — парировал Омега, и его голос неуловимо изменился. Он потерял прежнюю мягкую теплоту, став ниже, почти вибрируя от сдерживаемого недовольства, которое только сейчас, в безопасности дома, получило право вырваться наружу. В полумраке прихожей его глаза блеснули опасным огоньком, — которому ой как не понравилось, что на то, что ему принадлежит, посмели покуситься грязные руки.       Феликс шагнул вперёд, и Хёнджин вдруг обнаружил, что отступать некуда — за спиной закрытая на два оборота металлическая дверь, а перед ним возвышается его собственный Омега. В этих узких туфлях на небольшом каблуке, которые весь вечер делали его походку особенно изящной, Феликс казался почти одного роста с ним, которые в обычной жизни не играли роли, стёрлись окончательно. Но сейчас, из-за того, как он нависал, как смотрел сверху вниз тяжёлым, собственническим взглядом, от которого у Хёнджина мурашки побежали по позвоночнику, он чувствовал себя… маленьким.       И это чувство было до одури приятным.       В полумраке прихожей, куда проникал только тусклый, молочный свет от уличных фонарей сквозь неплотно задёрнутые шторы гостиной, Феликс выглядел пугающе красиво. Растрёпанные после вечера волосы — Хёнджин залюбовался тем, как идеальная укладка рассыпалась, и теперь серебристые пряди падали на лоб, касаясь бровей, — придавали ему вид только что проснувшегося хищника. Глаза горели диким огнём: зрачки были расширены настолько, что тёмная радужка почти слилась с чернотой, и в этой черноте плясали опасные золотистые искры. А мягкие губы, которые Альфа целовал каждое утро, были сжаты в тонкую недовольную линию.       Хёнджин смотрел на него снизу вверх — лопатки всё ещё прижаты к двери, руки безвольно висят вдоль тела, — и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках и кончиках пальцев. Воздух в прихожей сгустился, наполнился тяжёлыми феромонами, с нотками морской соли и чего-то древесного, что появлялось у Омеги только в моменты сильного волнения.       Но страха не было.       В груди разрасталось что-то огромное, невыразимо прекрасное — абсолютное, ничем не измеримое восхищение своим грозным, «немного» заревновавшим Ангелом. Именно Ангелом, потому что по-другому назвать этого Омегу язык бы не повернулся. Сейчас, в обрамлении тёмного дверного проёма, с этим диким, ревнивым огнём в глазах, Феликс напоминал падшего Ангела — Люцифера во всей его красе: опасного, но бесконечно восхитительного. Ангела-мстителя, спустившегося с небес, чтобы наказать любого, кто посмеет приблизиться к его сокровищу, и заодно напомнить самому сокровищу, кому оно принадлежит.       Но Хёнджина кольнуло другое. Не желание подчиниться этой силе — хотя и оно тоже присутствовало где-то глубоко внутри, пульсируя где-то внизу живота. Его задело то, что Феликс расстроился, а в его глазах, за всей этой грозной маской, и сжатыми губами, пряталась тень обиды и совсем крошечная капелька сомнения. Она была едва заметна — микроскопическая трещинка в броне, дрожание ресниц, чуть заметная складка между бровями, — но Хёнджин, знавший мужа как самого себя, уловил её мгновенно.       Ведь какой-то ничтожный Омежка с приторным голосом, с мерзкой улыбкой и липкими пальцами посмел заставить его Ангела чувствовать себя неуверенно. Посмел бросить тень на то, что принадлежит Феликсу по праву. Это было недопустимо и считается полным оскорблением не столько для Хёнджина, сколько для Феликса и всего, что они строили вместе пять лет.       Альфа мягко, но настойчиво положил ладони на грудь Феликса, чувствуя под тонкой тканью рубашки бешеный стук его сердца — оно колотилось где-то в районе ключицы, отдаваясь в кончики пальцев горячей, живой пульсацией. Ткань была тёплой, чуть влажной после душного зала, и сквозь неё проступал знакомый, любимый запах морского бриза, смешанный с нотками раздражения и ревности, которые делали феромоны Омеги особенно пряными и дурманящими.       Он чуть надавил — ровно настолько, чтобы заставить Феликса сделать полшага назад, ощутив, как под ладонями дрогнули напряжённые мышцы, а сам, наоборот, шагнул вперёд, меняя их позиции с грацией танцора, ведущего в вальсе. Паркет чуть скрипнул под ногами, когда Хёнджин двинулся, и теперь Феликс стоял, прижатый спиной к стене прихожей, обитой тёмными деревянными панелями. Контраст температуры — нагретое тело и прохладная поверхность за его спиной — заставил Феликса вздрогнуть, но он не отводил взгляда. А Хёнджин нависал над ним, заглядывая в эти бездонные глаза, которые сейчас, в полумраке, казались двумя чёрными омутами, в которых тонул весь ненужный мир. — Знаешь что? — риторически поинтересовался Альфа голосом, понизившимся на несколько октав. Он поднял руку и нежно, кончиками пальцев убрал упавшую на лоб Феликса прядь. Шелковистые волосы скользнули сквозь пальцы, пахнущие лаком и всё тем же родным шампунем. — Ты сейчас имеешь полное право злиться, — он заправил прядь за ухо, задержавшись на мочке, погладив её большим пальцем, — но послушай меня внимательно, Ангел.       Он наклонился ещё ближе — так, что их дыхание смешалось, превратившись в одно целое. Хёнджин чувствовал на своих губах тёплый выдох Феликса, с нотками шампанского, которое тот выпил за вечер, и мятной жвачки, которой он, видимо, зажевал запах перед уходом. Расстояние между ними сократилось до миллиметра и одного удара сердца. — Мне плевать на Ли Чонхва, — чётко произнёс Хёнджин. — Плевать на всех Омег этого мира, вместе взятых. Понимаешь? — Он чуть склонил голову, пытаясь поймать ускользающий взгляд Феликса. — Всё, что связано с ними, но не с тобой — это всё пыль. Комариный писк, который раздражает, но не более. — Хёнджин провёл большим пальцем по скуле Омеги — очертил высокую, острую косточку, чувствуя под пальцем нежнейшую, бархатистую кожу, которая всегда пахла чем-то особенным, только ему принадлежащим. Затем палец скользнул ниже, очертил волевую, чуть напряжённую от сдерживаемых эмоций линию подбородка. — А ты… — голос дрогнул, наполнившись такой глубиной чувства, что, казалось, сам воздух вокруг них завибрировал, — ты моя Вселенная. И я не хочу, чтобы эта Вселенная хоть на секунду сомневалась в том, что она — единственная для меня.       Феликс моргнул — один раз, другой, длинные ресницы взметнулись вверх, открывая влажно блеснувшие глаза. И в этом простом движении произошла трансформация: ревнивый блеск, который горел в его зрачках минуту назад, сменился чем-то уязвимым и отчасти беззащитным. Он смотрел на Альфу так, будто видел его впервые и не знал, что делать. — Я не сомневаюсь, — буркнул он почти беззвучно. — Правильно, не сомневайся, — произнёс Хёнджин с этой улыбкой, тронувшей уголки губ и разгладившей морщинки вокруг глаз, в которой заключалась вся нежность мира. — Никогда. — Он чуть наклонил голову, приближаясь к губам Феликса, но не касаясь. — Хочешь, я докажу тебе прямо сейчас, насколько я твой? Насколько мне никто, кроме тебя, не нужен?       Он чуть отстранился, чтобы видеть любимое лицо целиком, в обрамлении серебристых волос и деревянных панелей стены. Свет от уличных фонарей падал на скулы Феликса, высвечивая россыпь веснушек, которые Хёнджин готов был целовать бесконечно. В его глазах горело такое чистое, обнажённое обожание, что Феликса на несколько секунд забыл, как вдыхать, и замер, пойманный в ловушку этого взгляда, из которой не хотел выбираться никогда. — Ты — единственный Омега, ради которого я готов разбить свои принципы, стереть свою гордость и добровольно встать на колени, — голос Хёнджина снизился до интимного шёпота, в котором вибрировала каждая нотка с оттенком безграничного обожания. Тёплое дыхание дразняще касалось губ Феликса и от этого почти-прикосновения по коже Омеги побежали мурашки, собираясь табуном где-то в пояснице. — Так позволь же мне доказать, что моя преданность не знает границ, о мой прекрасный Ангел.       Последние слова потонули в поцелуе.       Хёнджин жадно накрыл любимые губы своими с той отчаянной нежностью, что копилась весь этот бесконечно фальшивый вечер — каждый приторный взгляд Чонхва, каждое его липкое прикосновение, каждая секунда вынужденной вежливости трансформировались сейчас в это горячее, требовательное движение. Губы Феликса были мягкими, чуть покусанными после долгого дня, и такими родными, что у Хёнджина на мгновение закружилась голова от блаженства, затопившего сознание.       Он тут же углубил поцелуй, довольно, чуть ли не победно проникая языком внутрь, смакуя сладость, которая была только его и только для него. Никакой приторной ванили чужих духов, никакой приторной фальши — только чистый, пьянящий вкус его мужа: лёгкая горечь от алкоголя, мятная свежесть, и что-то неуловимое, что составляло саму суть Феликса. Альфа пил этот вкус, как воду в пустыне, упивался им, и не мог насытиться.       Его руки собственнически сомкнулись на тонкой талии Омеги — пальцы нащупали выступающие косточки, пересчитали рёбра через тонкую ткань, ощутили жар разгорячённой кожи. Рывком он прижал меньшее тело к себе — крепко, до невозможности вдохнуть между ними хотя бы миллиметр воздуха, до того, что Феликс тихо охнул ему в рот от неожиданности. Ткань их рубашек соприкоснулась, замявшись, и Хёнджин чувствовал сквозь два слоя материи, как бешено колотится чужое сердце — в унисон с его собственным.       Феликс коротко выдохнул ему в рот, но тут же ответил с не меньшей пылкостью. Его пальцы моментально нашли своё место на шее Альфы — прохладные подушечки коснулись разгорячённой кожи, погладили, зарылись в чёрные волосы на затылке, сминая их, путая, притягивая ещё ближе, словно пытаясь слиться в одно целое прямо здесь, в тёмной прихожей, у закрытой двери. Ногти легонько царапнули кожу головы, посылая по позвоночнику Хёнджина разряд электричества.       Феликс отдавался этому поцелую без остатка, позволяя себе эту слабость — быть желанным и единственным центром вселенной, ради которого Хёнджин готов забыть о целом мире. В этом поцелуе не осталось ни капли той ревнивой злости, что горела в его глазах минуту назад — только чистая, обнажённая потребность в близости, в подтверждении, в том, чтобы чувствовать себя нужным.       Поцелуй был глубоким, влажным, немного беспорядочным — в нём смешались и усталость долгого вечера, тяжестью осевшая в мышцах, и облегчение от возвращения домой, сладкой волной разливающееся по венам, и будоражащий голод, что вспыхивает только после долгой разлуки, даже если разлука длилась всего несколько часов. Хёнджин чуть сместил ладони, спускаясь с талии ниже, на бёдра, и сильнее сжал пальцы на ткани рубашки Феликса — она натянулась, мялась под его руками, готовая треснуть по швам.       Он приподнял Омегу, заставляя того привстать на цыпочки в этих узких туфлях, а затем и вовсе потерять опору, перенеся весь вес на сильные руки Альфы. Феликс качнулся, инстинктивно крепче вцепляясь в волосы на затылке Хёнджина, и без сомнений доверился ему с абсолютной верой в то, что его удержат и не дадут упасть.       Вкус Феликса заполнял всё: мысли, лёгкие, кровь. Он растекался по венам тягучим, горячим нектаром, вытесняя остатки не особо приятного торжества — всё то, что тяжёлым грузом оседало на душе весь этот бесконечный вечер. Альфа пил его так, будто умирал от жажды весь этот проклятый банкет и только сейчас, спустя часы мучений, добрался до живительного источника. Язык скользил по нёбу, по внутренней стороне щёк, сплетался с языком Феликса в чувственном танце, смакуя каждую миллисекунду этого единения.       Он оторвался от губ лишь на секунду, чтобы вдохнуть, потому что лёгкие горели огнём, а голова кружилась от нехватки кислорода, и посмотреть в затуманенные глаза напротив. В полумраке прихожей зрачки Феликса были расширены настолько, что тёмная радужка почти исчезла, утонув в бездонной черноте. Хёнджин увидел в них своё собственное отражение и это зрелище ударило в голову сильнее любого алкоголя. Губы Феликса, припухшие, влажные, чуть приоткрытые в ожидании, манили обратно, и Хёнджин не смог сопротивляться.       Он тут же вернулся к ним кусая, зализывая нижнюю губу, которая уже начинала наливаться полнотой от такого напора. Зубы легонько смыкались на нежной коже, язык тут же проводил по месту укуса, как бы извиняясь. Феликс выдыхал ему в рот короткие, прерывистые звуки — не то всхлипы, не то стоны, — и каждый из них отдавался где-то в паху Альфы горячей, пульсирующей волной. — Никуда не отпущу, — шепнул он куда-то в уголок приоткрытых губ Феликса, между поцелуями, слова провалились в чужое дыхание, смешивались с ним. — Ты только мой, а я только твой. Понял? — Да-а, — на выдохе ответил тот, и это одно-единственное слово растянулось, словно Феликс выдыхал саму душу, отдаваясь этому утверждению без остатка. Глаза его закатились на секунду, ресницы дрогнули, и он снова потянулся к губам Хёнджина, требуя продолжения.       Не разрывая жадного, влажного поцелуя, Хёнджин одним движением подхватил Феликса под бёдра, заставляя того инстинктивно обвить его талию ногами. Туфли с тихим стуком упали на пол и теперь Феликс висел на нём, полностью доверившись, прижатый к сильному телу всем весом. Ладони Альфы крепко сжали упругие ягодицы, припечатывая Феликса к себе так, что между их телами не осталось и одной прорехи.       Даже не глядя, на одной лишь мышечной памяти, он двинулся вперёд по тёмному коридору. Шаги были уверенными, так как ноги сами знали, куда ступать, где повернуть, где чуть пригнуться, чтобы не задеть голову Феликса о низкий дверной проём. Пальцы Феликса всё ещё сжимали волосы на его затылке, другая рука обвивала шею, и Хёнджин чувствовал, как ногти легонько царапают кожу, посылая по позвоночнику разряды удовольствия.       Омега тихо выдохнул ему в рот, когда лопатки коснулись дверного косяка спальни — холодное дерево на миг обожгло разгорячённую спину даже сквозь ткань рубашки, — но Хёнджин лишь усилил напор, вжимая его в твёрдую поверхность, продолжая терзать припухшие губы. Поцелуй стал глубже, словно он пытался забрать всего Феликса целиком и без остатка, растворив в себе и впустив под кожу, как самый настоящий наркотик.       В спальне было темно — только лунный свет серебрил широкую кровать, заливая её холодным, призрачным сиянием, и знакомые очертания любимого кресла у окна вырисовывались тёмным силуэтом на фоне светящегося прямоугольника окна. За стеклом мерцал ночной Сеул — тысячи огней, далёких и чужих, равнодушных к тому, что происходило здесь, в этой комнате.       И Хёнджин, вопреки ожиданиям, не направился к постели.       Вместо этого он бережно опустил Омегу в большое, мягкое, обитое тёмно-синим бархатом кресло, в котором тот обожал проводить свободные вечера, укутавшись в плед и уткнувшись носом в очередную книгу. Руки Хёнджина действовали с нежностью, придерживая Феликса за спину, пока тот опускался в уютное кресло.       Контраст был разительным: ещё секунду назад Омегу сжимали в стальных объятиях, прижимали к стене, вдавливали в дверной косяк, а теперь он сидел в своём уютном гнезде, пропитанном запахом дома, книг и его собственного тела. Бархат обивки мягко обнял его со всех сторон, кресло приняло в себя, как принимает уставшего путника. Феликс откинул голову на высокую спинку, запрокинув её так, что открылась длинная линия манящей и тяжело дышал, грудь вздымалась под мятой рубашкой, а припухшие губы, припухшие были приоткрыты. Он смотрел на Хёнджина затуманенными вожделением глазами, в которых плескалась такая смесь предвкушения и желания, что у того перехватило дыхание.       Хёнджин навис над ним, упёршись руками в подлокотники, обитые мягким бархатом, заключая Омегу в ловушку своего тела. Кресло чуть скрипнуло под двойным весом, когда он перенёс на него часть нагрузки, и этот звук показался Феликсу невероятно громким в тишине спальни, нарушаемой только их сбитым дыханием.       Он нехотя, с тихим рычанием, которое родилось где-то в глубине груди и вырвалось наружу вибрацией, разорвал поцелуй. Влажная тонкая ниточка слюны ещё соединяла их губы, прежде чем исчезнуть, оборвавшись и упасть. Альфа тут же переключил внимание на открывшуюся изящную, с бьющейся под кожей голубоватой жилкой, шею.       Горячий язык скользнул по чувствительной коже, находя самое главное: запаховую железу. Этот участок кожи был особенно вкусным, и Хёнджин знал это лучше, чем кто-либо. Он провёл по ней медленно, смакуя, надавливая кончиком языка, чувствуя, как под ним дрожит сама сущность Феликса. И комната мгновенно заполнилась пьянящим ароматом.       Чистый морской бриз — солёный, свежий, с нотками водорослей и далёкого прибоя — смешался со сладкой, спелой, летней дыней, почти приторной в своей соблазнительности. Умопомрачительный, сводящий с ума коктейль, который принадлежал только Хёнджину, который никто и никогда не имел права вдыхать. Аромат ударил в нос, проник в лёгкие, смешался с кровью, и Альфа на мгновение зажмурился от будоражащего наслаждения.       Феликс слегка выгнулся в кресле, подаваясь бёдрами навстречу, низко застонав и срываясь на всхлип в конце. Его пальцы вцепились в плечи мужа — ногти впились в ткань пиджака, который Хёнджин даже не подумал снять, царапая дорогую шерсть, — не столько отталкивая, сколько притягивая ближе, требуя больше.       Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы стащить с мужа рубашку. Пальцы дрожали от нетерпения, когда он рвал неподатливые пуговицы, которые с тихим звоном покатились по паркету, исчезая в темноте под креслом. Никому не было до них дела. Ткань соскользнула с плеч, обнажая бледную, мерцающую в лунном свете кожу. Она казалась фарфоровой, почти прозрачной — Хёнджин видел голубоватую сеточку вен на груди, тёмные кружки сосков, напрягшихся от прохладного воздуха и возбуждения.       Альфа продолжил своё неспешное пиршество, наклоняясь к обнажившемуся телу. Влажный след от его губ опускался всё ниже, оставляя на коже дорожку из поцелуев и лёгких укусов. По острым, изящным ключицам, которые хотелось кусать до красноты, но Хёнджин сдерживался. По розовым, уже напрягшимся бугоркам сосков, каждый из которых он обвёл языком по кругу, чувствуя, как под ним кожа покрывается мурашками, а затем легонько прикусил, заставляя Феликса вскрикнуть и сильнее вцепиться уже в его волосы.       Дорожка продолжилась дальше вниз, по рельефному прессу — каждый идеальный кубик Хёнджин очерчивал языком, чувствуя, как под его ртом напрягаются, дрожат мышцы, как тяжело и прерывисто дышит его прекрасный Омега. Его кожа была солоноватой на вкус и он пил этот вкус, как самый изысканный деликатес. — Хён… — хрипло выдохнул Феликс, запрокидывая голову ещё сильнее, открывая больше бледной шеи, словно предлагая себя целиком, без остатка.       Наконец, подойдя к заветной кромке брюк, Хёнджин полностью опустился на колени. Бархат подлокотника сменился холодным паркетом, но он не чувствовал дискомфорта. В этом жесте не было ни капли унижения — только бескомпромиссный триумф. Он стоял на коленях перед своим Ангелом, и это было именно то место, где он хотел находиться больше всего на свете. В его глазах горел такой откровенный, голодный блеск, и неприкрытый, дикий аппетит, что Феликс невольно сглотнул, и его кадык заметно дёрнулся, выдавая напряжение.       Медленно Хёнджин спустил с него брюки вместе с нижним бельём. Ткань была влажной и пропитанной выступившей смазкой насквозь, липнущей к разгорячённой коже, и когда она, наконец, соскользнула, обнажив всё, что было скрыто, Феликс вздрогнул от контраста температур. Воздух комнаты коснулся влажной, пульсирующей плоти, и он зашипел сквозь зубы.       Когда взгляду Хёнджина открылась полностью твёрдая, налитая кровью плоть, он не сдержался и откровенно, предвкушающе облизнулся, медленно проведя языком по нижней губе, не сводя глаз с открывшегося зрелища. Вкус Феликса уже призрачно заполнял его рот, хотя он ещё не коснулся самого сокровенного. Он смотрел снизу вверх на своего Омегу — распятого в кресле, в лунном свете, такого уязвимого и бесконечно желанного, — и на его губах расцветала удовлетворённая улыбка. — Красиво, — выдохнул он сипло, и в этом шёпоте смешались и бесконечное благоговение и глубокий голод. — Такой красивый, — он провёл пальцем по внутренней стороне бедра Феликса, чувствуя, как под подушечкой дрожит нежная кожа, покрывшаяся мурашками. — И главное — весь мой.       Хёнджин склонился ниже, чувствуя, как напряглись бёдра Феликса в предвкушении. Воздух в комнате стал густым, пропитанным феромонами обоих: морской бриз Омеги смешивался с терпким, древесным запахом Хёнджина, создавая уникальный, пьянящий коктейль, от которого кружилась голова.       Первое прикосновение было обманчиво нежным — кончик языка едва коснулся головки, будто впервые пробуя. Язык был чуть шершавым, и это мимолётное касание заставляло Феликса вздрогнуть всем телом. Сверху раздался прерывистый, сдавленный вздох, сорвавшийся с губ помимо воли, и его пальцы сильнее впились в волосы Альфы, путая их, ища опору в этом падении в бездну удовольствия. — Хён… — выдохнул Феликс, но имя оборвалось тихим гортанным стоном, когда язык Альфы начал медленное, неспешное путешествие. Его голова ещё сильнее запрокинулась назад, ударившись о мягкую спинку кресла, но он не заметил боли — только это горячее, влажное скольжение.       Хёнджин водил языком по всему стволу — от самого основания до набухшей головки и обратно, смакуя каждый миллиметр, каждую складочку, каждую пульсирующую венку. Он чувствовал, как под языком бьётся жилка и напрягаются в нетерпении мышцы. Он собирал языком капельки сладковатой смазки, что прозрачными жемчужинами выступали на головке, каждая капля отдавалась на языке самым умопомрачительным вкусом — морским бризом и спелой дыней, только более концентрированным, абсолютно сводящим с ума вкусом его Омеги, доступным только ему одному во всём мире.       Хёнджин не спешил. Он обводил языком каждую выступающую венку, чувствуя, как под его лаской пульсирует кровь и нарастает напряжение в теле Феликса. Он дразняще точечно нажимал языком в самое чувствительное место, заставляя того выгибаться в кресле и тихо поскуливать от смеси наслаждения и мучительной нехватки. Бёдра Феликса непроизвольно подавались вперёд, ища большего, того, что мог дать только Хёнджин. — Пожалуйста… — сорвалось с его губ отчаянным шёпотом. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила лёгкая испарина, волосы прилипли к вискам, глаза закатились от удовольствия, открывая лишь белки, блестящие в лунном свете. — Хёнджин-и, пожалуйста… — в этом «пожалуйста» было всё: и мольба, и требование.       И Хёнджин победно сдался.       Дюйм за дюймом, он начал вбирать в себя всю длину. Губы плотно сомкнулись вокруг ствола, язык продолжал работать, массируя даже когда рот был заполнен почти полностью. Альфа чувствовал, как головка упирается в нёбо, пульсирует плоть на языке и напрягается каждая мышца Феликса в ожидании. Он взял тот темп, который хотел — сначала мучительно медленно, вынимая почти до конца, чтобы тут же вобрать снова, но уже чуть глубже, создавая ритм, от которого у другого подгибались пальцы на ногах.       Феликс выгнулся в кресле, запрокинув голову так, что тёмные волосы рассыпались по бархатной спинке, обнажая длинную линию шеи с бьющейся под кожей жилкой. Из его груди вырвался длинный, вибрирующий стон, полный такого откровенного, неприкрытого наслаждения, что у Хёнджина внутри всё переворачивалось от первобытной гордости.       Только он заставлял своего Ангела петь именно так.       Темп ускорялся. Хёнджин ритмично двигал головой, то глубоко заглатывая, почти касаясь носом аккуратно выбритого лобка Феликса, то выпуская, чтобы тут же медленно, дразняще провести языком по пульсирующей головке, обвести чувствительный край, надавить на уздечку, и снова нырнуть в этот жаркий, идеальный ритм.       Из уголков губ потекла слюна, смешанная с прозрачной солоновато-сладкой смазкой Феликса, стекая по подбородку Хёнджина, капая на его собственную рубашку, на паркет, но ему было абсолютно плевать. Всё, что существовало для него сейчас в этом мире — это вкус его мужа, заполняющий рот, его стоны, разбивающие тишину спальни, его пальцы, сжимающие волосы до лёгкой, приятной боли у корней, и это сводящее с ума, дурманящее чувство безраздельного обладания. — Правильно, — хрипло выдохнул Альфа, на секунду отрываясь от своей сладкой пытки — рот покинул плоть с тихим, влажным чмоканьем, и холодный воздух комнаты коснулся разгорячённой, влажной кожи Феликса, заставляя того снова вздрогнуть и тихо заскулить от потери, — чтобы взглянуть на мужа.       То, что он увидел, стоило бы всех банкетов мира, скучных вечеров и назойливых Омег в лавандовых костюмах, вместе взятых, умноженных на тысячу, с лихвой покрывая любые будущие страдания.       Раскрасневшийся, тяжело дышащий Феликс смотрел на него сверху вниз затуманенным, влажным взглядом. Зрачки расширились настолько, что тёмная радужка превратилась в тончайший ободок вокруг бездонной черноты, в которой утопало всё — весь мир, все мысли, сам Хёнджин. На длинных и пушистых ресницах, дрожали и блестели в лунном свете слёзы наслаждения. появляющиеся только тогда, когда тело уже не справляется с накалом ощущений, а удовольствие переливается через край, ища выхода. Губы, искусанные за вечер, припухли и покраснели. Грудь часто вздымалась, рёбра проступали под бледной, покрытой испариной кожей, и каждый выдох сопровождался глубоким, грудным стоном, вырывающимся словно помимо воли. — Направляй меня, как хочешь ты, мой прелестный Ангел, — Хёнджин провёл мокрыми, блестящими губами по внутренней стороне бедра, не сводя глаз с лица горячо любимого мужа, ловя каждую эмоцию. — Делай со мной что хочешь. Я весь в твоей безграничной власти, — в его тоне вибрировала такая степень обожания и самоотдачи, что воздух между ними, казалось, загустел, превращаясь в нечто осязаемое, плотное, наполненное электричеством.       Ответом ему был лишь короткий всхлип, вырвавшийся из груди Феликса, и то, как пальцы Омеги, до этого просто сжимающие волосы, вдруг натянули их сильнее, притягивая обратно к пульсирующей, влажной плоти, требуя продолжения, не позволяя ни секунды паузы.       И Хёнджин с готовностью — с благодарностью за то, что ему позволяют это делать, доверяя эту власть и даря своему Ангелу такое наслаждение, — тут же подчинился. Он опустился обратно, вновь принимая в себя жар, начиная ритмичное, глубокое движение, и комната наполнилась влажными звуками, прерывистым дыханием и тихими, удовлетворёнными стонами двоих, нашедших друг в друге своё единственное убежище от всего мира.       Он возобновил ласку с удвоенной страстью, не сбавляя ни темпа, ни напора. Ритм, заданный ранее, теперь стал почти неистовым — глубокие, размеренные движения, от которых у Феликса подгибались пальцы на ногах и мутнело в глазах. Язык работал без устали: обводил головку по кругу, давил на уздечку, скользил по стволу, заглатывая, когда голова Хёнджина опускалась особенно низко, почти касаясь носом влажной от пота кожи лобка. Но Альфе этого было мало. Он хотел большего — чтобы осталось только это всепоглощающее, разрушающее реальность удовольствие.       Не прерывая ритмичного скольжения рта по пульсирующей плоти, он плавно просунул свободную руку под ягодицы Омеги. Ладонь легла на упругую, напряжённую плоть, пальцы сжались, приподнимая бёдра Феликса чуть выше, открывая себе лучший доступ, меняя угол так, чтобы каждое движение рта становилось ещё глубже. Мышцы под пальцами дрожали мелкой, непрерывной дрожью — тело Феликса было натянуто как струна, готовая лопнуть в любой момент.       Пальцы скользнули по влажной, горячей дырочке — скользкой от выступившей смазки, которая текла обильно, не переставая, пропитывая всё вокруг, — и без предупреждения, но с идеальной точностью, выверенной годами близости, один палец проник внутрь.       Феликс выгнулся дугой. Спина оторвалась от кресла, грудь подалась вверх, голова запрокинулась так сильно, что, казалось, ещё немного — и хрустнут шейные позвонки. Из горла вырвался звук, не похожий ни на стон, ни на крик — нечто среднее.       Сочащаяся смазкой дырочка приняла палец легко и жадно — мышцы расслабились мгновенно, словно только и ждали этого момента, голодая всё это время. Хёнджин застонал прямо в самую плоть, что сейчас была у него на губах, и вибрация этого стона передалась Феликсу, заставляя его вздрагивать ещё сильнее, — от ощущения этой жаркой тесноты вокруг своего пальца.       Идеально.       Он двигался в идеальный такт движениям головы. Вход — ртом, выход — ртом, и на каждый вход пальцы погружались глубже, на каждый выход — почти выскальзывали, дразня растянутые, набухшие края. То почти полностью выходил, позволяя мышцам сжаться вокруг кончика пальца, чувствуя, как они умоляют вернуться, и снова погружался на всю длину, до самого основания, чувствуя, как внутренние стенки сжимаются и обхватывают его, не желая отпускать.       Двойная стимуляция обрушилась на Феликса сокрушительной, сметающей все барьеры сознания, лавиной, от которой не было спасения. — Ах… Хён… да… пожалуйста… ещё… — слова разбивались на слоги, тонули в собственном дыхании и теряли смысл.       Хёнджин смотрел снизу вверх на своего Ангела, раскрывшегося перед ним в самой уязвимой, но самой прекрасной позе, полностью отдавшегося во власть наслаждения, доверившегося ему без остатка. На лбу Феликса блестела испарина — крупные капли стекали по вискам, теряясь в волосах, скатывались по шее в ямочку между ключиц. Серебристые пряди прилипли ко лбу и вискам, обрамляя бледное, раскрасневшееся лицо. Глаза были плотно зажмурены — длинные ресницы дрожали, слипшись от слёз, — но даже сквозь сомкнутые веки было видно, как мечутся под ними зрачки в бешеном ритме, в такт каждому толчку пальцев и движению языка. Припухшие, искусанные, губы были приоткрыты в беззвучном крике, и оттуда рвано, хрипло вырывалось это бесконечное, сводящее с ума: — Да-а, ещё, пожалуйста, ещё, Хёнджин-и, не останавливайся, пожалуйста, я… я…       Слова захлебнулись новым стоном, когда Альфа, повинуясь какому-то внутреннему чутью, добавил второй палец, растягивая тугое колечко мышц, чувствуя, как они сначала сопротивляются, а потом сдаются, принимая и обхватывая оба пальца с той же жадной благодарностью. Ритм стал почти неистовым — рот двигался в одном темпе с пальцами, язык работал без остановки, и Хёнджин чувствовал, как напряжение Феликса нарастает, мышцы живота сводит судорогой, а дыхание останавливается на выдохе всё чаще.       И Хёнджин поймал себя на приятной мысли, разливающейся где-то в груди тягучим мёдом: он готов вечно сидеть вот так. На коленях, которые давно затекли и онемели от давления паркета, но боль казалась далёкой, неважной, несуществующей; с ноющими от напряжения мышцами шеи, которые уже начинали противно ныть от непривычного угла наклона; с текущей по подбородку слюной, смешанной со смазкой, и с пальцами внутри самого дорогого существа во Вселенной, — лишь бы видеть эту картину каждую секунду своей бесконечной жизни и знать, что этот восторг, застывший на прекрасном лице, принадлежат только ему и никому больше.       Только Хван Хёнджину.       — Давай, Ангел, — прорычал он низко, на секунду выпуская пульсирующую, налитую до предела, плоть изо рта, но продолжая работать пальцем, входя на всю длину, задевая ту самую точку, от которой у Феликса каждый раз подгибались колени. — Кончи для меня. Покажи мне, как тебе хорошо.       И Феликс сдался.       Громкий, не контролируемый ничем, вскрик разорвал пространство спальни, когда его тело выгнулось в последнем, судорожном рывке. Спина оторвалась от кресла, грудь подалась вперёд, голова запрокинулась так, что, казалось, он вот-вот сломает себе шею. Мышцы живота свело судорогой, рёбра проступили под тонкой кожей, и Хёнджин физически ощутил, как по телу Феликса прошла мощная, сокрушительная волна оргазма.       Семя выплеснулось сильными толчками, пачкая идеально белую рубашку Хёнджина, влажным контрастом проступая на дорогой итальянской ткани, и на лицо самого Альфы, который даже не думал отворачиваться, отстраняться или закрываться руками. Он принял это как награду — честное, заслуженное «спасибо» за свои старания. Капли попали на щёку, на подбородок, на губы — тёплые, солоновато-сладкие, с привкусом моря и дыни, — и Хёнджин чувствовал, как от этого зрелища и вкуса, у него самого темнеет в глазах от неосвобождённого возбуждения.       Хёнджин замер на мгновение, чувствуя, как пульсирует на языке плоть мужа в последних, затихающих спазмах, а всё тело Омеги сотрясает мелкая дрожь, пробегающая волнами от макушки до кончиков пальцев ног. Он ловил каждое мгновение этого апофеоза, впитывал, запоминал, складировал в самой глубокой части памяти.       И только когда Феликс, наконец, безвольно, как тряпичная кукла, из которой вынули весь каркас, обмяк в кресле, тяжело дыша открытым ртом, с влажными, слипшимися ресницами, глядя в потолок абсолютно счастливыми, ничего не соображающими глазами, — только тогда Альфа позволил себе с явным, неприкрытым наслаждением, выпрямиться. Колени хрустнули, мышцы спины противно заныли после долгого напряжения, но он не обратил внимания.       Он со вкусом облизнул губы, собирая языком капли чужого семени с уголков рта, с подбородка и верхней губы, не пропуская ни капли этого драгоценного нектара. Затем наклонился к всё ещё подрагивающему, влажному от пота и спермы животу Феликса, и провёл языком по разгорячённой коже, слизывая то, что попало туда, проводя широкую, влажную полосу от пупка до самой груди. — Хороший, Ангел, — прошептал он, касаясь губами плоского живота и чувствуя как тело Феликса постепенно возвращается к реальности из небытия. — Такой хороший Ангел. — Он провёл языком по влажной дорожке, которую сам же оставил минуту назад, смакуя послевкусие. — И такой вкусный. Самый вкусный во всём мире.       Казалось бы, на этом можно было и закончить. Кульминация, достойная отдельного кадра в самом красивом фильме. Феликс явно был удовлетворён — это читалось в его расслабленной, почти тряпичной позе, в том, как безвольно откинулась голова на бархатную спинку кресла, открывая длинную линию шеи с бьющейся жилкой, в прикрытых глазах, длинные ресницы которых отбрасывали тени на раскрасневшиеся скулы, а руки безвольно повисли вдоль подлокотников.       Но Хёнджин знал своего мужа лучше, чем кто-либо. Даже лучше, чем самого себя.       Он знал, что для полного удовлетворения его Ангелу нужно кончить минимум дважды, а иногда и трижды — пока последние искры удовольствия не погаснут в глубине этих бездонных глаз, а тело не перестанет вздрагивать от каждого прикосновения. Только тогда Феликс превращался в самое что ни есть мурлыкающее, ласковое создание, ради которого хотелось сворачивать горы, осушать моря и уничтожать тысячи скучных банкетов с назойливыми Омегами. И Хёнджин не собирался останавливаться на полпути.       Он выпрямился и одним стремительным движением избавляясь от собственной одежды. Пальцы рванули ворот рубашки — очередные пуговицы жалобно звякнули где-то в темноте, разбегаясь по паркету, но кому какое дело до этих крошечных кусочков одежды, когда в кресле развалилось самое прекрасное существо на свете? Ткань соскользнула с плеч, обнажая широкую грудь, напряжённые мышцы пресса, дорожку тёмных волос, уходящую вниз. Брюки вместе с нижним бельём присоединились к рубашке через секунду — Хёнджин просто стянул их одним движением, отбросив ногой куда-то в сторону, туда же, где уже валялась одежда Феликса, смешавшись в единую кучу на полу.       Обнажённый, возбуждённый до предела — член стоял твёрдый, налитой кровью, пульсирующий в такт бешеному сердцебиению, — с всё ещё влажным от смазки и слюны лицом, на котором блестели в лунном свете разводы чужого удовольствия, Хёнджин наклонился к разомлевшему Омеге. Его тень накрыла расслабленное тело, создавая полумрак внутри кресла. — Отдыхаешь? — хрипло усмехнулся он, и в этом вопросе зазвенело откровенное, неприкрытое предвкушение. Усмешка тронула уголки губ, обнажая край белых зубов. — Рано, мой хороший. — Он провёл пальцем по щеке Феликса, стирая дорожку от слезы, спустился ниже, очертил линию подбородка, задержался на ямочке над верхней губой. — Я ещё не закончил. Мы только начали.       И прежде чем Феликс успел возразить — хотя возражать он явно не собирался, судя по тому, как снова расширились его зрачки, превращая глаза в два чёрных омута предвкушения, и как дрогнули губы в ответной, чуть сонной, но знакомой хулиганской улыбке, — Хёнджин подхватил его на руки в стиле принцессы, прижимая к груди обнажённое, всё ещё слегка подрагивающее после оргазма тело.       Феликс был расслабленным, пахнущим морем и сексом, и Альфа вдохнул этот запах полной грудью, чувствуя, как от него кружится голова. Феликс обвил руками шею мужа, его пальцы сплелись в замок на затылке, поглаживая влажную после поцелуев кожу, и прижался щекой к его влажной, разгорячённой груди, прямо туда, где бешено колотилось сердце. Хёнджин чувствовал, как щекочут кожу ресницы Омеги, а его всё ещё неровное дыхание согревает мокрую от пота кожу.       Несколько шагов и он оказался у кровати. Хёнджин опустил Феликса на чёрные, как ночное небо без единой звезды, простыни из плотного шёлка с почти благоговейной осторожностью, словно то, что он держал в руках, было величайшей и бесценной драгоценностью мира. Пальцы разжались нехотя, отпуская тепло разгорячённой кожи, и тело Феликса мягко утонуло в тёмной глубине постели, словно звёздочка появилась на ночном небе.       А затем Хёнджин навис сверху, опираясь на вытянутые руки по обе стороны от головы мужа — мышцы плеч напряглись, перекатываясь под кожей, удерживая вес тела, — укрывая его своей тенью, словно для защиты от всего мира, который не имел права даже смотреть на это сокровище. Его широкие плечи заслонили лунный свет, погружая лицо Феликса в интимный полумрак, где блестели только его глаза.       И замер, любуясь.       Контраст, в который раз открывшийся его взгляду, был настолько совершенным и эстетически безупречным, что Хёнджин забыл всё, кроме этой картины. Чёрный, как космос, шёлк простыней оттенял молочно-белую, с голубоватым отливом в ложбинках, на внутренней стороне бёдер, в ямочках под ключицами, кожу Феликса. На этой коже кое-где ещё сохранились розоватые пятна и Хёнджин с гордостью собственника отмечал каждую метку, оставленную им на этом прекрасном теле.       Серебристые волосы Омеги разметались по тёмной подушке светлым, почти светящимся в полумраке ореолом — влажные пряди переливались, подобно нитям расплавленного металла, обрамляя бледное, раскрасневшееся лицо, касаясь острых скул, падая на лоб и прилипая к вискам. Этот нимб делал Феликса похожим на настоящего падшего Ангела, что осмелился бросить вызов небесам и теперь лежал, распятый на чёрном шёлке, в ожидании своего искупления. А в глазах — в этих бездонных, тёмных от расширенных зрачков глазах, — плескалась такая сложная, многогранная смесь чувств, что сердце Хёнджина пропустило гулкий удар, а потом забилось в бешеном ритме.       Божество.       Настоящее, живое божество, сошедшее с какого-то неведомого олимпа, которое по какой-то невероятной, счастливой прихоти судьбы позволило ему — простому смертному — не просто смотреть на себя, но и прикасаться.       Любить, обладать и доводить до исступления, собирая по кусочкам обратно. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Хёнджин, севшим от переполняющих эмоций голосом, глядя прямо в эти поглощающие всё глаза, не в силах оторваться и даже моргнуть, боясь упустить хоть миллисекунду этого зрелища, — как я хочу вечно тебе поклоняться, — было произнесено, как клятва на алтаре. — Ты — единственное, чему я готов молиться до конца своих дней.       Он склонился, касаясь губами виска Феликса. Затем закрывшегося века — ресницы дрогнули, щекоча кожу. Кончика носа — тёплого, чуть припухшего. И наконец — припухших, искусанных губ, которые приоткрылись навстречу в беззвучном вздохе.       Поцелуй вышел нежным, даже целомудренным — разительный контраст с тем, что творилось в кресле несколько минут назад, когда они рвали друг друга в клочья от голода и страсти. Губы едва касались, но в этой нежности было не меньше страсти. Просто другой её вид.       Поклонение. — Так бы и съел всего, — прошептал Хёнджин, с трудом отрываясь от припухших губ своего мужа — они словно приклеились, не желая расставаться, — и встречаясь взглядом с глазами, в которых уже вовсю полыхало новое, жадное возбуждение, готовое разгореться в пожар с новой силой. — Подожди пару секунд, Ангел.       Он заставил себя разорвать этот гипнотический контакт и потянулся к прикроватной тумбочке. Дерево было прохладным под пальцами, когда он нашарил ручку ящика, потянул на себя, и внутренности тумбочки открылись взгляду: несколько книг в мягком переплёте, забытая заколка для волос Феликса, флакон с лубрикантом и коробка с презервативами.       Пальцы нащупали знакомый пакетик в глубине ящика, достали его, и Хёнджин ловким, отточенным до автоматизма движением разорвал упаковку зубами. Край фольги скользнул по губам, оставляя лёгкий металлический привкус, но Альфа не обратил внимания. Все его чувства были сосредоточены на другом.       Пока он раскатывал латекс по своему напряжённому, пульсирующему члену, взгляд ни на секунду не отрывался от распластанного перед ним тела. Хёнджин смотрел жадно, впитывая каждую деталь, каждую тень и блик лунного света на бледной коже.       Пальцы Феликса уже нетерпеливо комкали ткань простыни в предвкушении того, что должно было произойти. Он смотрел на того снизу вверх затуманенным, влажным взглядом, в котором плескалась такая смесь нетерпения и обожания, что у Альфы дёргался кадык от желания наконец начать.       Дополнительная растяжка Феликсу не требовалась — Хёнджин знал это точно, как таблицу умножения, собственное имя и расположение каждой родинки на теле мужа. Они занимались любовью только утром, перед этим дурацким банкетом. И именно любовью — Хёнджин всегда мысленно подчёркивал это слово, потому что то, что было между ними, не вязалось с грубым, приземлённым «сексом». Всего двенадцать часов назад он уже был в этом теле: чувствовал, как оно сжимается вокруг него в ритмичных, жадных спазмах и слышал стоны наслаждения, срывающиеся на всхлипы. Тело Феликса всё ещё помнило и было готово с лёгкостью принять его снова.       Хёнджин крепко, но не больно сомкнул пальцы на широко расставленных, призывно разведённых в стороны для него, бёдрах Омеги. Пальцы сжались, чувствуя, как под ними перекатываются напряжённые мышцы. Большие пальцы поглаживали нежную кожу с внутренней стороны бёдер — там, где она была тоньше всего, с голубоватой сеточкой вен, — и он чувствовал, как под подушечками бьётся бешеный пульс и дрожит каждая клеточка тела в ожидании.       Он подался вперёд, приставляя головку к мокрому и горячему входу. Латекс передавал тепло, но притуплял остроту ощущений — неизбежная жертва безопасности, — но даже сквозь него Хёнджин чувствовал жар, исходящий от тела Омеги. Головка коснулась пульсирующего колечка мышц, и он замер на мгновение, чувствуя, как оно вздрагивает в ответ, сжимаясь в предвкушении.       И еле сдержался, чтобы не войти сразу на всю длину.       Это было едва ли не самым сложным испытанием за весь этот вечер. Инстинкты кричали: возьми, ворвись, заполни собой, растяни до предела, покажи, докажи, напомни, кому принадлежит этот Ангел. Кровь стучала в висках, член пульсировал от напряжения, требуя немедленного погружения в эту горячую, влажную тесноту.       Но Хёнджин уже давно научился слушать не только инстинкты, но и своего Омегу. Пять лет совместного проживания научили его читать каждое движение, вздох, взгляд своего мужа лучше любой книги. А Феликс любил, когда сначала было томительно медленно, чтобы можно было прочувствовать каждое проникновение до самого основания. Чтобы растянуть предвкушение и заставить тело дрожать от нетерпения.       Альфа начал аккуратно входить, чувствуя, как тугие стенки раздвигаются, принимая его и сжимаясь в сладком плену. Головка вошла, скользнув внутрь, и Феликс зашипел сквозь зубы от этого всепоглощающего, почти болезненного ощущения узости. Веки прикрылись на секунду, чтобы пережить эту первую волну тянущегося наслаждения, прокатившуюся по позвоночнику от копчика до самого затылка, оставляя после себя дрожь в коленях и сладкую тяжесть внизу живота.       Хёнджин задержался на несколько секунд, мышцы его ног дрожали от напряжения, удерживая вес тела, член пульсировал внутри, чувствуя, как внутренние стенки сжимаются вокруг него. Он дал Феликсу время привыкнуть к вторжению, а себе — время не кончить слишком рано от одной только мысли, что он снова внутри этого божественного тела. Пот выступил на лбу, скатываясь по виску, но Хёнджин не замечал ничего, кроме жара, сжимающего его плоть.       А затем начал плавно двигаться. Вперёд — погружаясь глубже, скользя по горячей плоти, ощущая, как стенки раздвигаются всё шире, принимая его целиком, до самого упора, и до соприкосновения бёдер с упругими ягодицами Феликса. Затем назад — почти полностью выходя, оставляя внутри только самую головку, чтобы дать почувствовать пустоту, — и тут же снова начать это яркое, обжигающее путешествие вглубь, заставляя другого вздрагивать каждым нервом.       Феликс выгнулся под ним, запрокидывая голову так, что серебристые волосы рассыпались по подушке серебряным веером, открывая длинную линию шеи с бьющейся под тонкой кожей голубоватой жилкой, пульсирующей в бешеном ритме. Из его груди вырвался протяжный, низкий стон, что прокатился по комнате, разбиваясь о стены и возвращаясь эхом, усиливая ощущение интимности момента, замыкая их в отдельную вселенную, где не существовало ничего, кроме двоих.       Пальцы Омеги вцепились в чёрные простыни с такой силой, что дорогая ткань жалобно затрещала, готовая разорваться в любую секунду под натиском его ногтей. Костяшки побелели от напряжения, вены на тыльной стороне ладоней вздулись, выдавая степень накала. Всё тело Феликса было натянуто как струна — каждый нерв вибрировали в унисон с толчками Хёнджина, создавая единую симфонию движения. — Быстрее… — выдохнул он, и его глаза распахнулись резко, словно он вынырнул из глубокого омута, и вперились в Альфу горящим, требовательным взглядом из-под полуопущенных, влажных ресниц. В этом тёмном взгляде со зрачками, расширенными настолько, что радужка превратилась в тончайший ободок, читалось чёткое, без возможности ослушаться: «Ты же обещал быть в моей власти. Так делай это и не заставляй меня ждать».       И кто такой Хёнджин, чтобы ослушаться своего Ангела?       Он хищно улыбнулся, обнажая край белых зубов. что свернули от лунного света, и, без тени сомнения вперемешку с радостью выполнения приказа, подчинился. Темп ускорился мгновенно, словно кто-то переключил рычаг скорости внутри его тела. Медленная, тягучая нежность, которая была только что, исчезла без следа, сменившись ритмичными, глубокими, почти грубыми толчками, от которых кровать начала ритмично поскрипывать в такт движениям.       Хёнджин больше не выходил полностью — теперь каждое движение вперёд было до самого основания, до соприкосновения влажных, разгорячённых бёдер, до момента, когда Феликс вскрикивал и впивался ногтями теперь уже не в простыни, а в его плечи, оставляя на разгорячённой коже красные, жгучие полосы — длинные, параллельные следы от коротких, идеально ухоженных ноготков. Меток, которые Альфа обожал получать в такие моменты больше всего на свете. Без них всё казалось неполным, словно в картине не хватало последнего, самого важного мазка.       Назад — лишь для того, чтобы набрать инерцию и тут же вонзиться снова, ещё глубже, ещё сильнее, заставляя Феликса вскрикивать и выгибаться дугой, ловя ртом воздух. Чёрные простыни, ещё недавно гладкие, теперь сбились под ними в хаотичные комки, смятые судорожными пальцами Феликса. Дорогой шёлк превратился в мятое полотно, фиксирующее каждое движение и рывок их сплетённых тел.       Голова Омеги металась по подушке из стороны в сторону — серебристые волосы разлетались во все стороны влажными прядями, создавая вокруг его раскрасневшегося лица сияющий, отчасти божественный ореол в лунном свете. Губы, припухшие до невозможности, искусанные до крови в особо острые моменты, влажно блестели и шептали бессвязные, рваные мольбы, перемежающиеся с именем мужа, сорванным голосом: — Хён… Хёнджин… ещё… пожалуйста… ещё… — Да, Ангел? — низко пророкотал Хёнджин, наклоняясь к самому уху Феликса.       Каждое последующее слово сопровождалось особенно глубоким, сильным толчком, от которого тело Феликса чуть ли не подбрасывало на кровати, а глаза закатывались от наслаждения: — Чего ты хочешь? Чтобы я входил резче? — толчок, от которого Феликс вскрикнул. — Или глубже? — ещё один, до самой глубокой точки.       В ответ он получил только гортанный стон, сорвавшийся с приоткрытых губ, и то, как ноги Феликса, до этого просто лежащие на простынях, резко сомкнулись у него на пояснице, скрестившись в районе копчика. Пятки вдавились в ягодицы Хёнджина, притягивая ближе, заставляя войти ещё глубже, практически слиться в одно целое, не оставляя между ними ни миллиметра пространства.       И Хёнджин понял — всё правильно. Именно так хочет его прекрасный, требовательный, бесконечно обожаемый Ангел.       Спальню заполнили звуки, от которых у любого постороннего закипела бы кровь в жилах от смущения, а у особо чувствительных подкосились бы колени. Ритмичные, хлёсткие, сочные шлепки влажной кожи о кожу задавали неумолимый темп этой древней как мир симфонии.       Каждый толчок Хёнджина отзывался громким, беззастенчивым, разбивающим тишину ночи на осколки, звуком. Тяжёлое, рваное дыхание двоих сплеталось в один лихорадочный, сбитый ритм, перемежаясь с глубокими, грудными стонами наслаждения, что срывались с губ Феликса при каждом особо глубоком толчке, задевающем заветную точку внутри, от которой в глазах вспыхивали искры. И поверх всего этого — влажное, хлюпающее звучание смазки, которой было так много, что она пропитала не только их самих — стекала по внутренней стороне бёдер Феликса, смешивалась с потом на груди Хёнджина, — но и чёрные простыни под ними, делая каждое движение скользким.       Запахи, что витали в комнате, свели бы с ума даже Бету с напрочь заблокированными рецепторами. Два феромонных коктейля — свежий морской бриз Феликса, сочный и сладкий, с яркими нотками спелой дыни, которые становились тем интенсивнее, чем ближе Омега подбирался к развязке, — и терпкий, дымный, обжигающий аромат жжёной влажной древесины Хёнджина, с горьковатыми нотками кофе и тёмного шоколада, — смешались в воздухе, проникли друг в друга, переплелись на молекулярном уровне, создав нечто третье, абсолютно уникальное, неповторимое, принадлежащее только им двоим.       Этот удивительный, одуряющий, сводящий с ума коктейль заполнил лёгкие до отказа, туманил рассудок, затушёвывал границы реальности и заставлял инстинкты брать верх над всем, что составляло их дневные личности. Им обоим казалось, что они вдыхают не просто запахи, а саму суть друг друга — до того момента, когда уже непонятно, где заканчивается один и начинается другой.       Хёнджин чувствовал каждую клеточку тела Феликса под собой. Как напрягаются мышцы бёдер под его пальцами, готовые взорваться в любой момент, — стальные жгуты перекатывались под влажной, горячей кожей. Как выгибается спина, отрываясь от сбитых простыней, — каждый позвонок проступал под бледной кожей, создавая идеальную арку, доступную только его взгляду. Как внутренние стенки пульсируют вокруг него, сжимаясь всё сильнее с каждым толчком, словно пытаясь удержать его внутри навсегда и оставить в себе часть его существа.       Он ощущал, что Омега уже на грани — это читалось в каждой линии напряжённого тела. Участившееся дыхание сбилось на отдельные, рваные всхлипы. Высокие, почти жалобные ноты стонов сменили грудные звуки — теперь Феликс поскуливал, постанывал, всхлипывал, и эти звуки резали слух своей откровенностью. Ногти впивались в широкие плечи с такой силой, что, казалось, ещё немного — и проткнут кожу насквозь, оставляя багровые полумесяцы, которые будут заживать неделю, напоминая о каждой секунде этой ночи.       Хёнджин ускорился, начав вбиваться в податливое тело с новой, почти неистовой силой. Бёдра работали как поршни, каждый толчок был точен — он целился в заветную точку внутри, которую изучил за годы их близости досконально, с точностью кардиохирурга, знающего расположение каждого нерва.       Из груди Феликса вырывались такие невероятные, бесстыдные звуки наслаждения — не стоны даже, а какая-то неповторимая музыка, состоящая из гласных, хрипов и всхлипов, — что Хёнджин готов был молиться на них вечно. Поставить в своей личной религии эти звуки на место самого святого гимна, повторять их как мантру, умирать и воскресать под них. — Да… вот так… ещё… — бормотал Феликс бессвязно, уже не контролируя ни слова, ни слоги, ни собственное дыхание.       Ещё несколько фрикций — и его тело выгнулось дугой, застыло на одну бесконечную секунду в этом немыслимом прогибе, когда пятки касаются ягодиц, а затылок — подушки, а между ними — только спина, напряжённая до предела, готовая лопнуть.       А затем тело Феликса разорвала судорога второго оргазма — более мощного и сокрушительного. Он кончил густо, обильно, горячими толчками, пачкая свой собственный живот, грудь, на которой выступила испарина, даже Хёнджина, который всё ещё был внутри, чувствуя, как бешеные спазмы внутренних мышц выжимают из него последние капли разума, выдаивают до донышка и забирают себе без остатка.       И почти сразу же, подхваченный этой волной пульсации вокруг себя и криком любимого, сорвавшимся с искусанных губ, Хёнджин кончил следом.       Он низко зарычал, уткнувшись лицом в изгиб шеи Омеги, прямо в пахнущую морем и дыней запаховую железу, вдыхая этот аромат так глубоко, как только позволяли лёгкие. Толчками, один за другим, он изливался внутрь, чувствуя, как презерватив наполняется горячим, распирая изнутри латекс, а тело Феликса продолжает сжиматься вокруг него в последних, затихающих спазмах.       Несколько секунд — или минут, или часов — они лежали неподвижно, пытаясь отдышаться, вернуть контроль над собственными телами, и вспомнить, как работает дыхательная система. Хёнджин всё ещё бережно нависал над Феликсом, боясь придавить своим весом его обессиленное, расслабленное тело, упираясь дрожащими от напряжения руками по обе стороны от его головы. Мышцы плеч и предплечий горели огнём, требуя отдыха, но Хёнджин не обращал внимания — всё его существо было сосредоточено на лице внизу.       Крупные капли пота срывались с его лба и падали на раскрасневшиеся скулы Омеги, смешиваясь с испариной на его коже, стекая по вискам, теряясь в серебристых прядях волос, разметавшихся по подушке. Феликс не открывал глаз — длинные ресницы лежали на щеках тёмными полумесяцами, слипшиеся от слёз, — но на его губах блуждала лёгкая, расслабленная, невероятно счастливая улыбка, ради которой Хёнджин готов был каждый вечер терпеть любых Чонхва и любые банкеты.       Свой акт доказательства верности Хёнджин решил закончить так, как и начинал — с нежности. Потому что страсть — это только вершина айсберга, а основание, то, что держит их вместе уже пять лет, — это вот это.       Умение после бури возвращаться в тихую гавань.       Он вышел так осторожно, чтобы не причинить дискомфорта и продлить ощущение близости ещё на несколько секунд. Когда его член покинул тело Феликса, тот тихо, почти беззвучно вздохнул. Хёнджин отбросил использованный презерватив куда-то в сторону, не глядя, — потом, всё потом, уборка подождёт, — и даже не посмотрел, куда тот приземлился.       А затем наклонился и накрыл губы мужа медленным, чувственным, бесконечно нежным поцелуем.       Никакой бешеной спешки. Только приятное, расслабленное скольжение губ, и дыхание, медленно и лениво перетекающее из одних лёгких в другие, смешиваясь, становясь общим. Феликс лениво, но с готовностью ответил — его губы двигались в том же уставшем ритме, не требуя, просто принимая и отдавая нежность. Руки, уже не царапающие, а просто бессильно лежащие на плечах Хёнджина, лениво поглаживали влажную, разгорячённую кожу кончиками пальцев — едва касаясь, словно крылья бабочки.       Этот поцелуй длился долго, потому что время попросту потеряло смысл.       И никакие самые красивые и пылкие слова о любви, никакие стихи, никакие признания при луне никогда не смогут заменить те чувства, что каждый раз вкладываются в такие, казалось бы, простые, но бесконечно много говорящие поцелуи. Когда языки говорят без слов — медленно, лениво, перебирая воспоминания о вкусе друг друга. Когда губы помнят вкус счастья — солоноватый от пота, сладкий от смазки, терпкий от самого естества. Когда дыхание становится общим на двоих, переплетается, смешивается, и уже невозможно понять, где заканчивается вдох одного и заканчивается выдох другого.       Хёнджин оторвался от губ Феликса только для того, чтобы взглянуть в его глаза — те наконец-то открылись, тёмные, влажные, со зрачками, всё ещё расширенными после оргазма. Он смотрел на него снизу вверх с таким выражением, от которого у Хёнджина каждый раз сжималось сердце, даже спустя пять лет. — Ты же знаешь, что ты моё всё? — прошептал Хёнджин одними губами, касаясь лба Феликса, его виска, закрывшегося века, кончика носа, скул, покрытых веснушками, — выцеловывая каждый миллиметр любимого лица, как самую драгоценную карту в мире.       Омега улыбнулся сонной улыбкой и чуть заметно кивнул, прижимаясь щекой к его губам. — Знаю, — шепнул он так же тихо. — А ты — моё. Но теперь дай мне поспать, красавчик. Я устал.       Хёнджин тихо рассмеялся и, наконец, позволил себе опуститься рядом, прижимая обессиленное тело Феликса к себе, укрывая его своим теплом. За окном всё так же мерцал ночной Сеул, а в спальню всё так же лился лунный свет, но для них двоих сейчас существовала только эта кровать, скомканные простыни и тихое, ровное дыхание друг друга.