Синдром первого курса в белом халате

Жаль, что мы всё реже стали улыбаться,

Что с близкими людьми приходится расставаться.

Жаль, что за деньги продаётся всё,

Даже чувства.

Ноты стали минорными, стихи грустными.

Жаль, что о стены разбиваются идеи.

Грустно терять дорогих для меня людей.

И навсегда вырывает куски моего сердца,

Грустно мириться, что кончилось моё детство.

Снова одинокий взгляд устремлён вдаль,

жаль, в сердце боль, на душе печаль.

***

      Антон сегодня утром еле поднялся с кровати. Родителей дома уже не было, чему подросток был рад, ведь сегодня придëтся объяснять своё вчерашнее поведение и извиняться. Антону это делать было очень неловко. Вообще ему ужасно некомфортно, когда кто-то видит его в таком слабом состоянии. А потом разговаривать с этим человеком, будто ничего и не было, очень сложно. Шастун как-нибудь себя пересилит и поговорит вечером с родителями. Но это будет вечером, а впереди у него ещё сложный день, потому что сегодня опять будет репетиция, а ещё придётся ведь и объясниться с одногруппниками, которые тоже стали свидетелями его нервозности. А ещё на этой неделе ему рассказывать доклад перед Арсением Сергеевичем. Уже послезавтра, поэтому Антон будет его усердно учить, чтобы не читать с листочка, а говорить, уверенно глядя в глаза учителю. Мысленно распланировав свой день, Антон начал собираться в колледж.       В ванной он долго смотрел на себя в зеркало. Глаза красные, веки припухшие. Он умылся холодной водой — раз, второй, третий. Стало немного легче, но покрасневшие глаза никуда не делись. «Чёрт», — выругался он про себя. Достал капли для глаз, которые купил когда-то для увлажнения. Закапал. Поморгал. Стало чуть лучше. Потом умылся ещё раз, причесался, поправил воротник. В зеркале отражался бледный, измождённый парень с тёмными кругами под глазами. «Сойдёт», — решил Антон и вышел из ванной.

***

— Антон, ты как себя чувствуешь? — спрашивал Егор. Ребята уже со входа в кабинет завалили Антона вопросами о его вчерашнем поведении, его самочувствии. Антона это очень раздражало, потому что было огромное желание сделать вид, будто ничего и не было, а они заставляют вспомнить вчерашний позор. — Всë хорошо, — сдержанно отвечал студент. — Сегодня такого точно не будет, и мы хорошо порепетируем.

***

      Вот и наступила сегодняшняя репетиция. Честно, Антону очень не хотелось на неё идти, и вообще хотелось уже отказаться полностью от участия, потому что совсем не было настроения, ведь он вчера поссорился с родителями из-за своей раздражительности, причиной которой был Арсений Сергеевич, так что видеть его точно не хотелось. Так Антон этой ночью ещё и спал всего пару часов, потому что не мог уснуть пол ночи, думая обо всëм, и иногда плача, из-за чего его вид сейчас был очень уставшим. Но и группу подводить и портить отношения с ребятами не хотелось.       Сейчас перед началом репетиции встревоженный и подавленный вид Антона всë ещё не ускользал от ребят. — Антох, ты опять как бледная поганка, — констатировал Егор, прикладывая свою ладонь ко лбу друга, чтобы измерить температуру. — Ты спишь вообще? — Да, Антон, ты какой-то отстранëнный, — констатировала Лиза, поправляя папку со сценарием. — Что случилось, Антон? Может опять Арсений Сергеевич что-нибудь сказал тебе, вы вчера, кажется, в коридоре разговаривали? — предположил Дима, нервно поправляя очки.       Антон вздрогнул при упоминании этого имени. Дима был невероятно наблюдательным. — Да ничего не случилось, просто устал, — в который раз за день отмахнулся он, игнорируя предположение Димы об учителе литературы, но его тон, кажется, никого не убедил. Ему не хотелось нагружать проблемами своих одногруппников, с которыми он только недавно познакомился и ещё даже не осмеливался называть их друзьями. Ещё решат, что он какой-то проблемный, и не захотят с ним общаться. Лучше улыбаться, быть на позитиве и не загружать никого своими проблемами. — Слушай, если что — рассказывай, — неожиданно серьёзно сказал Серёжа, хлопнув его по плечу. — Мы выслушаем. — Спасибо, — тихо и смущённо произнëс Шастун.       В актовый зал они вошли, уже заряженные на работу. Но атмосфера для Антона снова сгустилась, когда через пять минут боковая дверь открылась. Арсений Сергеевич вошёл вместе с куратором, но на этот раз они не сели в задних рядах. Литератор что-то сказал женщине и получил от неë кивок, после чего они вдвоëм устроились прямо в первом ряду. Арсений Сергеевич с интересом уставился на сцену, упираясь подбородком на сложенные руки.       Сердце Антона ёкнуло, но он не опустил глаз. Он встретился с этим взглядом на секунду — холодным, оценивающим, пронизывающим. От него по телу разлилась та же знакомая смесь страха и вызова. «Смотри, — подумал Антон, беря гитару. — Смотри, как я не дрогну». — Так, сегодня давайте порепетируем только песню, а то вчера не получилось, — распорядилась староста.       Студенты выстроились по своим местам и начали петь. Антон сосредоточился на аккордах. Его пальцы немного подрагивали, но он боролся с этой дрожью, уверенно выставляя пальцы на нужные струны. Он слышал, как голоса ребят подхватывают мелодию, как Егор бьёт ритм, но всё это было где-то на периферии сознания. Весь его мир сузился до грифа гитары и до того ледяного взгляда голубых глаз, который он чувствовал на себе, как физическое прикосновение. Можно ли вообще чувствовать взгляд также как физическое прикосновение? Шастун не смотрел в зал, но знал, что Арсений смотрит на него. Впитывает каждый его жест, каждый сбивчивый вдох между куплетами.       И от этого знания, странным образом, стало легче. Антон наслаждался таким вниманием. Появилась даже какая-то дерзость. Он взял чуть более сложный переход, импровизировал, и его голос, обычно тихий, зазвучал громче, увереннее. Ему хотелось, чтобы Арсений Сергеевич почувствовал его уверенность в этом исполнении.

***

      Арсений Сергеевич сидел в первом ряду, подперев подбородок сложенными пальцами. Анастасия Сергеевна что-то говорила ему о предстоящем концерте, но он не слушал. Вернее, слушал краем уха, кивал в нужных местах, но всё его внимание было приковано к сцене. К одному человеку на сцене.       Антон стоял в серединке впереди остальных, с гитарой в руках. Сегодня он выглядел особенно бледным — даже в тусклом свете софитов было видно, как под глазами залегли тёмные тени. Губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены, пальцы на грифе гитары сжаты чуть сильнее, чем нужно. «Ты опять не спал», — подумал Арсений. — «Из-за чего же? Из-за учёбы? Из-за доклада? Может быть из-за меня, конкретно из-за вчерашнего?»       «И почему же ты меня так волнуешь? — мысленно спросил Арсений, глядя на Антона. — Почему именно ты? Я преподавал у сотни студентов, и ни один… ни один не заставлял меня терять контроль. А ты… ты просто смотришь на меня своими зелёными глазами, краснеешь, дрожишь — и я готов забыть обо всём. О правилах. О принципах. О том, что правильно. Что с тобой не так? Что со мной не так?»       Арсений всегда настраивал себя, что не следует привязываться к ученикам. Он учил этому и студентов-медиков: что не следует привязываться к своим пациентам. «Вы будете работать с людьми, — говорил он каждому потоку студентов. — С живыми, страдающими, иногда умирающими. Если вы пропустите через себя каждого — вы не протянете и года. Учитесь отключаться. Сочувствие — не то же самое, что сопереживание. Вы можете понять боль пациента, но не обязаны принимать её на свой счёт».       Не нужно долго думать о пациентах, переживать их эмоции, иначе быстро перегоришь к своей работе, растратишь весь свой запас эмоций и сил и, разочаровавшись, больше не захочешь этим заниматься. Его бесило, когда студенты на его занятиях вели себя слишком сентиментально, сочувствуя героям, оправдывая их чувства. Прямо также, как и поступал Антон. Он его особенно бесил, ещё с их первого урока. Этот мальчишка с его горящими глазами, с его дрожащим голосом, с его предательским румянцем на щеках. Он слишком остро всё воспринимал. Слишком глубоко погружался. Слишком сильно чувствовал. В медицине так нельзя. Также и в преподавательстве.       «Он перегорит, — думал Арсений. — Он растратит себя. Сначала на учёбе, потом в работе. Он будет тащить на себе чужие боли, чужие страдания, а потом сломается. И никто не сможет ему помочь».       Попов не хотел, чтобы такой чувственный мальчик как Антон быстро перегорел и угас. Ведь он сам был таким же.       Арсений закрыл глаза, и перед ними, как на старой, потрёпанной киноплёнке, замелькали обрывки прошлого. Он не любил туда заглядывать. Слишком больно. Слишком свежо, даже спустя столько лет.       Молодой, полный иллюзий, веры в людей, желания заниматься тем, к чему лежит душа. А потом — чужие решения, чужие «так надо», чужая логика, в которой чувствам не было места. Деньги решают всё, а эмоции — это глупости, которые нужно перерасти.       Он перерос. Научился. Задвинул свои желания глубоко, туда, где они не мешали жить «правильно».       А потом опять появилась такая надежда, только уже не в Арсении, а в лице другого человека. Арсений не любил вспоминать. Он загнал эти воспоминания глубоко, под замок, в ту часть сознания, которую посещал только в самые тёмные ночи, когда сон не шёл, а тишина давила на барабанные перепонки. Он не хотел думать о том, как впитывал чужие эмоции, как они становились его собственными, как он жил чужой болью, страхами, отчаянием. Как верил, что если очень постараться, то всё будет хорошо.       Арсений не любил думать о том, как чужая воля, чужие решения, чужая логика сломали всë.       Но не сейчас об этом вспоминать. Сейчас важно сохранить принцип: ни к кому не привязываться, для своего же блага, иначе потом будет хуже.       Ведь Арсений научился отключаться. Научился быть холодным, циничным, требовательным. Научился не замечать слёз, не обращать внимания на дрожащие голоса, не реагировать на просьбы о помощи.       И вот теперь появился этот мальчишка. С его горящими глазами. С его предательской дрожью. С его глупой, трогательной верой в то, что если очень стараться, то всё получится.       И Арсений почувствовал, как трещина, которую он так тщательно замазывал годами, снова дала о себе знать.       «Не привязываться, — снова и снова повторял он себе. — Не думать. Не чувствовать. Иначе будет хуже. Ты же знаешь».       Он знал. Он помнил. Он не хотел повторять.       Но когда он видел Антона — бледного, с тёмными кругами под глазами, с дрожащими губами, с этим отчаянным желанием быть замеченным — внутри что-то обрывалось. Ему хотелось подойти, взять за плечи, прижать к себе и сказать: «Ты не один. Я здесь. Я вижу тебя. И ты справишься».       Но он не мог. Потому что, если позволит себе это хотя бы раз — он пропал. Он снова станет тем молодым, наивным дураком, который верил, что может всех спасти. Который верил, что его забота и любовь способны изменить чужую судьбу.       А судьбу нельзя изменить. Она всегда побеждает.       Нужно остановиться, пока Арсений не стал зависим от этого студента, если уже не стал.       Он знал это. Но не мог остановиться.       Может потому что в глубине души, в том самом месте, которое он так старательно прятал от всего мира, ему хотелось, чтобы этот мальчишка сломал все его барьеры. Чтобы заставил его снова чувствовать. Даже если потом будет больно. Даже если всё повторится.       Он заметил, как Антон на секунду встретился с ним взглядом — и тут же отвёл глаза. Внутри кольнуло. Не то чтобы больно. Скорее — сладко и тревожно одновременно. Ему хотелось, чтобы Антон смотрел на него. Смотрел и не отводил взгляд. Выдерживал этот поединок, который они вели уже несколько недель.       Антон играл. Пальцы его дрожали, но звук был чистым. Арсений смотрел на его руки — длинные, тонкие пальцы, на которых так изящно смотрятся различные серебряные колечки. Эти запястья он сжимал в своих. Он помнил это прикосновение. Помнил, как бился пульс под его пальцами — быстро, испуганно. И сейчас ему хотелось снова. Снова схватить это запястье, прижать к стене, наклониться к самому уху и прошептать что-то такое, от чего этот мальчишка покраснеет до корней волос.       «Ты с ума сошёл», — сказал он себе. — «Он твой студент. Ему шестнадцать. Ты не имеешь права».       Он смотрел, как Антон поёт — губы приоткрыты, глаза полуприкрыты, на щеках играет румянец. Голос его звучал громче, увереннее, чем в прошлый раз. «Растёшь», — подумал Арсений с каким-то странным, почти отцовским удовлетворением. — «Стараешься. Для кого? Неужели это я так повлиял?»       От этой мысли стало тепло. И страшно.       Куратор что-то спросила у него, и он ответил, не расслышав вопроса — просто кивнул и сказал «да». Женщина удовлетворённо улыбнулась и отвернулась. Арсений выдохнул и снова перевёл взгляд на сцену.       Антон играл всё увереннее. Его голос окреп, пальцы перестали дрожать. Он даже позволил себе небольшую импровизацию — сложный переход, которого не было в оригинале. Арсений почувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются. «Умный. Дерзкий. Талантливый. И такой… такой недоступный. Потому что нельзя. Потому что нельзя».       Он представил, что будет, если он сейчас встанет, поднимется на сцену, возьмёт Антона за руку и уведёт за кулисы. Что скажет? Что сделает? Арсений зажмурился на секунду, отгоняя эти мысли.       Но когда Антон закончил петь и поднял глаза — прямо на него, в зал, — Арсений почувствовал, как сердце пропустило удар. В этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось забыть обо всём. О возрасте. О статусе. О правильности.       Он увидел, как на лице мальчишки мелькнула тень улыбки. Такой короткой, что можно было не заметить. Но он заметил.

***

      Когда репетиция закончилась, и все стали расходиться, Антон, всё ещё на взводе, стал аккуратно укладывать гитару в чехол, попутно улыбаясь похвале ребят, делая в ответ какие-то комплименты и прощаясь с ними. Он чувствовал, что сейчас что-то должно произойти. Он ждал. — Шастун, — раздался ровный голос. Арсений Сергеевич стоял у края сцены. Сегодня как и всегда он выглядел очень красиво в своей белой рубашке с закатанными рукавами и брюках — Задержитесь на минутку.       Ребята переглянулись. Лиза бросила на Антона ободряющий взгляд. Он кивнул, давая понять, что всё в порядке, и они, нехотя, потянулись к выходу.       Когда дверь за студентами и куратором закрылась, в зале остались только Антон с литератором. Арсений поднялся на сцену. Он подошёл так близко, что Антон снова почувствовал знакомый запах его тела. — Лучше, — произнёс Арсений просто. Никакой оценки, никакой насмешки. Констатация факта. — Намного лучше. Видимо, мои слова в прошлый раз возымели эффект.— Преподаватель вновь перешёл на другой тон, который уже стал их личным.       Антон молчал, сжимая ремешок чехла. — Покраснел, правда, — продолжил Арсений, переходя на «ты», и его голос стал тише, интимнее. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Но это… мило. Выдаёт твоë волнение и неопытность.       Он протянул руку и поправил несуществующую складку на рукаве Антона. Пальцы лишь на мгновение коснулись ткани.       Антон сглотнул, чувствуя, как жар с новой силой подступает к щекам. — Продолжай напрягаться подобным образом, — сказал Арсений, и в слове «напрягаться» слышался явный, двусмысленный оттенок. — Доклад свой готовишь? Я жду его с особым нетерпением. Уже послезавтра. Мне интересно, как далеко ты зайдёшь в своей подготовке. Насколько глубоко погрузишься в материал.       Он наклонился чуть ближе, и его губы оказались рядом с ухом Антона. Шёпот был горячим и обволакивающим: — И постарайся, Антон, чтобы эта новая собранность не покидала тебя. Ни на сцене, и нигде более.       Потом учитель выпрямился, взглядом в очередной раз скользнув по его залитому румянцем лицу и напряжённо сжатым пальцам. Антон стоял, разглядывая такие красивые голубые глаза литератора, которые приковывали к себе внимание, и от них было тяжело оторваться. Подросток чувствовал, как горит точка на руке, которой коснулись пальцы преподавателя, и как в ушах звенит от того шёпота. Это был не выговор. Это было что-то вроде… поощрения? Извращённого, опасного, пропитанного скрытыми смыслами, от которых кружилась голова.       Антон чувствовал как каждая клетка его тела реагирует на эту близость и на эти слова. Он бы опустил глаза, промолчал или пробормотал что-то несвязное. Но что-то внутри — та же самая струна, что зазвучала увереннее на сцене, — натянулась и заставила его поднять взгляд. Он не отводил его, глядя прямо в холодную синеву глаз Арсения. — Если вы по-прежнему не заметили, я всегда стараюсь напрягаться на ваших занятиях, Арсений Сергеевич, — произнёс он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал ровно, лишь с лёгкой, намеренной хрипотцой.       Он сделал крошечную паузу, давая этим словам повиснуть, и увидел, как в глазах преподавателя мелькнула искра — не ярости, а живого, заинтересованного удивления. — А что касается внимания… — Антон продолжил, слегка наклонив голову, будто размышляя. — Когда за тобой так внимательно следят, сложно не краснеть. Или не стараться в два раза больше. Чтобы это внимание оправдать. Или, может, заслужить что-то большее, чем просто оценку в журнале.       Он сам не понял, откуда взялась эта дерзость. Может, от бессонных ночей, может, от накопившейся злости, а может, от этого пьянящего, запретного чувства, что их разговор снова вышел за рамки учебных. Он видел, как брови Арсения чуть приподнялись, а губы слегка распахнулись. — «Что-то большее»? — тихо, растягивая слова, повторил Арсений. Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. Он явно неправильно понял подростка, — Интересная постановка вопроса. А что, по-твоему, большего может заслужить студент у своего преподавателя? Особенно такой упорный и восприимчивый студент?       Это была ловушка. И Антон это понимал. Но отступать было поздно. — Наверное, признание, — ответил он, не опуская глаз. — Что его усилия замечены. Что его понимание материала ценится не меньше, чем умение его пересказать.       Он сказал это, и внутри всё сжалось. Ему казалось, что он перешёл какую-то черту. Арсений несколько секунд молча смотрел на него, и в его взгляде было что-то нечитаемое — оценка, удивление, может, даже одобрение. — Очень амбициозно, — наконец произнёс Арсений, и его голос снова стал деловым, и в нём теперь звучала металлическая нота. — Что ж. Тогда я с ещё большим нетерпением буду ждать вашего доклада, Шастун. Это будет лучшим доказательством ваших амбиций. И вашего понимания.       Преподаватель развернулся и ушёл. Антон остался стоять, чувствуя, как дрожь наконец-то накрыла его с головой, но теперь это была дрожь не от страха, а от адреналина. Он ответил. Не спасовал. И, кажется, даже немного поставил в тупик самого Арсения Сергеевича. Это была маленькая, но значимая победа. И она придавала силы для самой важной битвы — подготовки того самого доклада. Теперь он точно знал: это будет не просто учебная работа. Это будет его заявка на то самое «что-то большее».       Антон вышел из актового зала, чувствуя, как ноги подкашиваются. Сердце колотилось где-то в горле, на лбу выступила испарина, а в ушах всё ещё звенел шёпот Арсения Сергеевича: «Продолжай напрягаться подобным образом…»       Он прислонился к стене в коридоре, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Грудь ходила ходуном, в висках стучало. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал стометровку. Или — будто его только что поймали за чем-то постыдным. — Ну что? — раздался голос Егора поблизости.       Антон вздрогнул и открыл глаза. Егор стоял у окна, прислонившись к подоконнику. — Ты чего не ушёл? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. — Ждал тебя. — Егор подошёл ближе. Его лицо было серьёзным, даже немного взволнованным. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Егор остановился в шаге от него и внимательно посмотрел в глаза. — Ты бледный, руки дрожат, глаза красные. И этот… он опять что-то сказал? Я видел, как вы разговаривали. Как он к тебе наклонился. Что он тебе сказал? — Ничего, — Антон смущённо отвёл взгляд. Он очень не хотел, чтобы кто-то был свидетелем их с Арсением Сергеевичем разговоров. Мало ли что подумают. — Обычное. Про доклад. — Не похоже это на «обычное», — Егор покачал головой. — Ты после разговора с ним всегда как выжатый лимон. Или наоборот — на взводе.       Антон молчал. Он не знал, что ответить. Не мог же он сказать: «Он сказал, что я мило краснею. Он сказал, чтобы я продолжал напрягаться. Он смотрел на меня так, будто хотел…» Он не закончил мысль. Даже думать об этом было страшно. — Антон, — Егор взял его за плечо. — Ты мой друг. Ну, я надеюсь. Я не лезу в душу, но если тебе плохо — скажи. Я, может, и не профессор психологии, но слушать умею.       Антон поднял глаза. В лице Егора не было насмешки, не было любопытства — только искреннее беспокойство. Это тронуло. Но открыться было страшно. Они пока не слишком близко общаются, чтобы Шастун смог рассказывать, что у него внутри. Не может он довериться и всё. — Спасибо, — тихо сказал Антон. — Правда. Спасибо. — Пойдём, до остановки же нам вместе идти, — Егор хлопнул его по плечу и направился к выходу.       Они шли молча. В коридорах уже было пусто, только охранник кивнул им на прощание. На улице вечерело, фонари начинали зажигаться, разливая по асфальту золотистые лужи света. Егор с Антоном почти не разговаривали по дороге, только молча курили. — Егор, — позвал Антон, когда они уже подходили к остановке. — М? — Ты когда-нибудь чувствовал, что не можешь контролировать свои чувства? Что они сильнее тебя? И что ты делал?       Егор задумался. Его этот завуалированный вопрос явно поставил в тупик. Помолчал. Потом ответил: — Чувствовал. Ничего не делал. Просто жил с этим. Иногда чувства проходят сами. Иногда — нет. Иногда они становятся частью тебя, и ты просто учишься с ними жить. Не бороться, а принимать. — Он посмотрел на Антона. — Это не ответ, да? — Не знаю, — честно сказал Антон, задумавшись. — Но мне легче. — Ну и хорошо, — Егор улыбнулся своей обычной, немного хулиганской улыбкой. — Тогда я свою задачу выполнил.       Подъехал автобус. Егор махнул рукой и заскочил в салон. Антон остался один, глядя вслед удаляющимся огням.       «Не бороться, а принимать», — повторил он про себя. — «А если я не хочу принимать? Если я хочу, чтобы это прошло?»       Автобус подъехал через пять минут. Антон сел, уткнулся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. В голове крутились обрывки разговоров — с Егором, с Арсением Сергеевичем, с одногруппниками. Все говорили что-то важное. Но никто не сказал того, что ему было нужно.       «Обнимите меня», — подумал он. — «Кто-нибудь. Пожалуйста. Просто обнимите и побудьте рядом».       Но обнимать было некому.       Он открыл глаза, когда автобус подъехал к его остановке. Вышел, побрёл к дому. В окнах горел свет — родители были дома. Антон вздохнул, набрал в грудь воздуха и зашёл в подъезд.       Впереди был ещё один разговор. Ещё один, в котором он будет извиняться и слышать, что он слабый. Что он должен взять себя в руки. Что мужчины не плачут.       «А кто сказал, что я мужчина?» — подумал Антон, поднимаясь на лифте. — «Мне всего шестнадцать. Я имею право быть слабым. Имею право плакать. Имею право хотеть, чтобы меня обняли. Почему никто этого не понимает?»       Он зашёл в квартиру, повесил куртку, прошёл на кухню. Родители сидели за столом — папа с ноутбуком, мама с телефоном. — Привет, — тихо сказал Антон. — Привет, — ответила мама, не оборачиваясь.       Повисла неловкая тишина. Антон стоял в проходе на кухню, не зная, с чего начать. Вчера он накричал на них просто потому, что внутри всё кипело, а выплеснуть было некуда. — Я… — начал он и замолчал.       Папа поднял голову от ноутбука. Его взгляд был тяжёлым, усталым. — Ты извиниться пришёл? — спросил он без лишних предисловий.       Антон кивнул. — Да. Извините. Я вчера наговорил лишнего. Сорвался. Просто устал, нервничаю из-за учёбы, из-за… всего. — Из-за учёбы? — переспросил отец, закрывая ноутбук. — Антон, мы понимаем, что ты много занимаешься. Мы ценим это. Но истерики в доме — это не способ решения проблем.       Мама подняла на него взгляд. Её лицо было напряжённым. — Мы не заслужили такого отношения, — добавила она. — Мы работаем, стараемся для тебя, обеспечиваем… — Я знаю, — перебил Антон, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. Он подавил её. — Знаю. Я извинился. Чего вы ещё хотите? — Хотим, чтобы ты взял себя в руки, — жёстко сказал отец. Он встал из-за стола и подошёл к Антону. — Ты уже взрослый, а ведёшь себя как ребёнок. Эти твои перепады настроения, эта вечная усталость, недосып… Мы с матерью не можем постоянно следить за твоим состоянием. — Я и не прошу следить, — тихо сказал Антон, глядя в пол. — Тогда возьми себя в руки сам. — Отец говорил холодно, без тени сочувствия. — И запомни: никаких больше истерик. Это тупо. И это слабо. Мужчина должен уметь справляться со своими эмоциями, а не разбрасываться ими как фантиками. Ты понял меня?       Антон кивнул, сжимая кулаки. Внутри всё кипело — обида, злость, горечь. «Вы даже не спросили, что со мной происходит, — подумал он. — Не спросили, почему я сорвался. Просто сказали, что я слабый. Тоже самое говорил и Арсений Сергеевич». — Я не просто так сорвался, — сказал Антон, чувствуя, как внутри закипает. — Я… мне иногда кажется, что меня в этом доме никто не замечает. Вы постоянно на работе, а когда дома — сидите в своих ноутбуках. Я прихожу, говорю «привет», вы отвечаете «привет, ужин в холодильнике». И всё. — Антон, прекрати, — перебил отец. — Мы работаем, чтобы ты ни в чём не нуждался. У тебя есть всё: компьютер, телефон, хорошая одежда, деньги на карманы. Чего тебе ещё не хватает? — Вас, — тихо сказал Антон. — Мне не хватает вас.       В кухне повисла тишина. Антон нечасто такое говорил. Мама замерла. Отец отвернулся к окну. — Не начинай, — сказал он глухо. — Мы это уже проходили. У нас нет времени на сантименты. Ты взрослый человек. Привыкай. Антон кивнул, хотя внутри всё кричало. Он привык. Он уже привык. Но легче от этого не становилось.       Антон развернулся и вышел из кухни. Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. В ушах всё ещё звучали слова отца: «тупо», «слабо», «мужчина должен». Те же слова, что вчера говорил Арсений Сергеевич. Те же.       Он подошёл к кровати, упал на неё лицом в подушку и замер.       Слёз не было. Он выплакал их вчера.       Было только пустота и чувство, что его никто не понимает. Ни родители, которые видят в нём только раздражителя. Ни друзья, которым он не решается открыться. Ни тот, чьё мнение стало таким важным, — потому что тот смотрит на него свысока и считает слабаком.       «Никому нет дела», — снова всплыли в памяти слова Арсения Сергеевича.       И сейчас, в тишине своей комнаты, Антон начал верить, что это правда.       Он пролежал так минут двадцать, а потом заставил себя сесть за стол. Доклад. Послезавтра. Нужно учить.       Он открыл ноутбук, нашёл файл, перечитал написанное. Слова о Раскольникове, о снах, о подавленной совести. Всё это вдруг показалось таким близким, таким своим.       «Он давит в себе жалость, потому что считает её слабостью».       «Он хочет доказать, что он — не тварь дрожащая, а право имеющий».       «Его сны — это место, где подавленная совесть получает голос».       Антон усмехнулся горько.       Он учил почти до полуночи. Пересказывал сам себе, смотрел в зеркало, представляя перед собой ледяные голубые глаза. Говорил вслух, чётко, уверенно, чтобы голос не дрожал.       «Я справлюсь, — думал он. — Я докажу. Всем. Им. Ему. Главное себе».       Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды и решимости, жил маленький, тихий голос, который спрашивал: «А что, если ты докажешь? Что изменится? Поставит он тебе пятёрку — и что? Обнимет? Скажет, что гордится?»       Ответа не было.       Антон закрыл ноутбук и лёг на кровать. Он заставил себя закрыть глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков лекций, холодных улыбок и чужих пальцев на запястье.