Синдром первого курса в белом халате

      Антон после последней пары с тяжелым сердцем поднялся в кабинет литературы. Студент стоял у двери двести шестого кабинета ровно в 17:00 и не решался зайти. В руках была флешка с презентацией и распечатанные листки с докладом. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он всё же толкнул дверь.       Арсений Сергеевич стоял у окна, когда студент вошёл. Преподаватель был одет в брюки и чёрную рубашку с закатанными до локтей рукавами. Вечерний свет из окна золотил его тёмные волосы, делая их почти чёрными, а строгий профиль — ещё более отточенным. На его шее красовалась изящная серебряная цепочка. Антон замер на пороге на секунду — слишком красивый, чтобы быть просто преподавателем. Слишком недосягаемый. Слишком… — Антон, здравствуйте, — медленно произнёс мужчина, усаживаясь за свой стол. Сам Антон перед тем как зайти в кабинет послушно застегнул халат до последней пуговицы и надел шапочку. Взгляд Арсения Сергеевича скользнул по фигуре Антона — от обуви до макушки — задержался на лице, на тёмных кругах под глазами, на подрагивающих губах и алеющих щеках. В голубых глазах мелькнуло что-то — может, оценка, может, насмешка, может, ещё что-то. Антон плохо умел читать этот взгляд. — Здравствуйте, — поздоровался подросток, переминаясь с ноги на ногу. — Проходите, усаживайтесь, — кивнул он на первую парту перед самым учительским столом. Антон направился к ней, стараясь ступать уверенно, хотя внутри всё дрожало.       Усевшись за парту, он потянулся к компьютеру. Руки предательски подрагивали, когда он пытался попасть флешкой в разъём. Попов вместо того чтобы помочь, с лёгкой усмешкой наблюдал за его мучениями. После того как Антон отчаянно цыкнул языком, безуспешно тыкаясь в разъём в четвёртый раз, Арсений накрыл своей прохладной рукой его дрожащие пальцы. Прикосновение было коротким, но обжигающим. Преподаватель аккуратно направил флешку в нужное место, и разъëм послушно щёлкнул. — Спасибо, — выдавил Антон, чувствуя, как жар разливается по лицу. Он поспешно убрал руку и опустил глаза, делая вид, что сосредоточен на листках доклада. Но краем глаза он видел, как Арсений Сергеевич чуть заметно улыбнулся — не насмешливо, а скорее заинтересованно.       Пока запускалась презентация, Антон перекладывал листочки, чтобы хоть как-то занять дрожащие руки. — Не волнуйтесь, — заметил Попов, откидываясь на спинку стула и складывая пальцы домиком. — Я не кусаюсь. По крайней мере, пока.       Антон нервно усмехнулся, сделал глубокий вдох и начал: — Тема моего доклада: «Символика снов в творчестве Ф. М. Достоевского».       Сначала слова давались с трудом. Антон говорил тихо, постоянно сбиваясь, нервно бегая глазами по тексту. Но постепенно, погружаясь в материал, он забывал о страхе. Голос его становился всё увереннее, взгляд — осмысленнее. Он рассказывал о снах Раскольникова — о забитой лошади, о смеющейся старухе, о том, как подсознание героя прорывается сквозь корку рациональных оправданий. Арсений Сергеевич слушал не перебивая. Его пальцы перебирали край рукава — жест, который Антон уже научился замечать. Но взгляд преподавателя был прикован к нему.       Антон знал текст наизусть, но всё равно смотрел в листочки, потому что не знал, куда ещё деть взгляд. Если он посмотрит на литератора, то растеряется, и забудет всё, что учил поздними вечерами.       Первый вопрос Арсения был по теме. — Почему Раскольников не может контролировать свои сны, Шастун?       Антон впервые за всë время оторвал взгляд от листка. Он встретился с голубыми глазами и ответил уверенно: — Потому что он не может контролировать свою совесть. Наяву он придумывает оправдания: «тварь дрожащая», «право имеющий». Но во сне защиты нет. Сны — это его настоящее лицо.       Арсений заинтерестванно наклонился вперёд. — А что такое «настоящее лицо» человека? — То, что он прячет. Страхи. Желания. Стыд. Всё, что не помещается в образ для мира, — медленно проговаривал Антон, думая о том, как же эти тезисы подходят к описанию образа Арсения Сергеевича. Он ведь тоже прячет свои настоящие чувства за этой ледяной маской, и, когда Антон это говорил, он надеялся, что Арсения флешбекнет с таких слов.       Преподаватель кивнул, не отводя взгляда. Его пальцы замерли. — Хорошо. Продолжайте.       Видимо не очень подействовало. А может он и понял намёк, просто не подал вида. Антон говорил дальше. О Свидригайлове, о его сне перед смертью. Арсений задавал новые вопросы, и Антон отвечал — уже не заглядывая в листки, глядя прямо в глаза преподавателю. И замечал, как тот наклоняется вперёд, как слушает его с таким вниманием, будто каждое слово имеет значение. — Вижу, мои онлайн лекции, которые вы слушали ночами, не прошли впустую? — улыбнулся Арсений.       Шастун кивнул, немного растерявшись. Он надеялся, что преподаватель больше не поднимет тему, которая его так смущает, но видимо преподавателю было наплевать, смущает он кого-то или нет. Неужели он по-прежнему продолжал наблюдать за активностью Антона на сайте?       Через некоторое время Арсений задал вопрос, от которого Антон несколько растерялся и внутренне сжался. — Скажите, Шастун, почему Раскольников сам себя изолирует? Это наказание или привычка? Может вам знакомо такое состояние?       Антон опустил глаза. — Я не… — начал он отнекиваться, но Арсений перебил. — Я спросил, знакомо ли вам это состояние. Ответьте.       В голосе преподавателя не было грубости — была спокойная, давящая настойчивость. Антон почувствовал, что отмолчаться не получится. — Да, — тихо сказал он. — Знакомо. — Расскажите, — просто сказал Арсений, откидываясь на спинку стула. Будто они обсуждали погоду. Будто Антон не стоял на грани между желанием убежать и желанием выговориться, а он именно на такой грани сейчас и стоял. — Не хочу, — ответил Антон, глядя в сторону. К чему сейчас такие вопросы? Они не о нём ведь говорят, а о Раскольникове. Зачем преподаватель лезет в его душу? — Я не спрашивал, хотите вы или нет, Шастун. — Арсений снова угрожающе наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее требовательным. — Вы ответили, что вам знакомо состояние изоляции. Я хочу знать, что вы вкладываете в эти слова. Это часть доклада. Понимание материала требует понимания себя. Не согласны?       Антон молчал, контраргументов не нашлось. Внутри всё сопротивлялось. Это было слишком лично. Слишком глубоко. Он не готов был отвечать на такие вопросы. Они вгоняли его в ступор, потому что никто никогда настолько личных вопросов ему не задавал, даже родители. — Я… — снова попытался он. — Шастун. — Голос Арсения стал твёрже. — Я задал вопрос. Жду ответа.       Антон поднял глаза. Во взгляде напротив не было насмешки. Не было жалости. Было спокойное, холодное требование. И почему-то именно это заставило его сдаться. — Да, — выдохнул он. — Знакомо. Иногда я чувствую себя одиноким даже среди людей. — Почему? — Потому что… — Антон сглотнул. — Потому что меня не видят. А мне хочется, чтобы кто-то заметил. По-настоящему.       Он замолчал, чувствуя, как щёки горят от стыда.       Арсений не сказал ни слова. Просто смотрел на него долгих несколько секунд. — Продолжайте доклад, — задумчиво сказал Арсений, и напряжение чуть спало.       Антон выдохнул, радуясь, что Арсений Сергеевич никак не стал комментировать его откровения, и продолжил. Говорил теперь с другой интонацией — надломленно, но честно. Он чувствовал, что Арсений забрался туда, куда Антон никого не пускал. И это пугало. Но странным образом — облегчало.       Когда Антон перешёл к подробному анализу сна о забитой лошади, Арсений снова неожиданно перебил: — Как вы думаете, почему этот сон является переломным для Раскольникова?       Антон снова встретился с голубыми глазами преподавателя. Те смотрели очень заинтересовано. — Потому что в нём сталкиваются две его сущности, — ответил он, чувствуя, как азарт поднимается внутри. Кажется, он уже говорит очень увлечëнно, а его глаза сверкают. Он ведь обожал обсуждать литературных персонажей. — Та, которая способна на сострадание, и та, которая подавляет его во имя «высшей цели». Раскольников не хочет быть тем маленьким мальчиком, который плачет над убитой лошадью. Он хочет быть убийцей. Но сон показывает, что это не так просто.       Арсений чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. Его пальцы перестали перебирать рукав — теперь всё его внимание было сосредоточено на Антоне. Он залюбовался его вовлечëнностью. — А что, по-вашему, значит образ лошади? — спросил он. Попов невольно залип на этот блеск зелёных глаз. Давно он не видел, чтобы кто-то так увлечённо обсуждал с ним его любимый предмет. Это очень подкупало, преподаватель даже немного оттаял и позволил себе искренне улыбнуться. — Это проекция. Раскольников видит себя в этой лошади — беззащитного, забитого, уничтоженного несправедливостью. Но он не хочет признавать свою уязвимость, поэтому давит жалость. И это его главная трагедия — он воюет сам с собой.       Преподаватель кивнул, не отводя взгляда. — Продолжайте, — тихо сказал литератор.       Антон выдохнул — он не заметил, что задержал дыхание — и продолжил. Арсений задавал новые вопросы — не только по тексту, но и затрагивающие психологию. Антон отвечал уверенно, иногда даже не дожидаясь окончания вопроса. Он поймал себя на том, что ему нравится этот диалог. Нравится, когда его спрашивают. Нравится, когда его так заинтерестванно слушают. Нравится, когда искренне интересуются его состоянием. И нравится, когда понимают. — Скажите, Шастун, — Арсений снова взял паузу, и Антон почувствовал, что сейчас последует что-то важное. — Вы правда чувствовали себя лишним? Ненужным? Как Раскольников после убийства — вроде бы среди людей, но при этом абсолютно один?       Антон замер. Вопрос попал в самую точку. — Да, часто, — тихо сказал он.       В кабинете повисла тишина. Арсений смотрел на него долгих несколько секунд, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое — почти человеческое. — Такое чувство мне знакомо, — сказал он, и это прозвучало как признание. Не лекция, не нравоучение — просто слова человека, который тоже через это прошёл. Он не развил мысль, не раскрыл деталей. Просто замолчал, отвёл взгляд и посмотрел в окно, будто вспоминал что-то болезненное. Шастун видел его таким уязвимым впервые.       Антон смотрел на него и вдруг понял: перед ним не просто строгий преподаватель, который ставит четвёрки, придирается и читает нотации. Перед ним человек. Со своей болью. Со своей историей. С чем-то таким, что он прячет за этой маской холодности. Антон увлëкся своей новой догадкой и даже осмелился задать вопрос: — Вы чувствовали себя лишним? — вопрос вырвался сам, прежде чем Антон успел его остановить и подумать.       Арсений медленно перевёл взгляд на него. Несколько секунд он молчал, изучая лицо Антона. — Достоевский, Шастун. Мы говорим о Достоевском. — В его голосе не было строгости, скорее — мягкое предупреждение: что Антон уже лезет в запретную зону. Ну конечно, Антона так он заставляет ответить, даже если тот не хочет, а сам уходит от ответа. Но Антон заметил: преподаватель не сказал «нет». Он лишь ушёл от ответа, потому что может себе позволить. А вот Шастун так не может. Преподаватель вынуждает его отвечать на такие вопросы. — Извините, — тихо произнёс Антон, опуская глаза. Но внутри всё ликовало. Он коснулся чего-то настоящего. Увидел трещину в ледяной маске. — Продолжайте, — сказал Арсений, и Антон послушно вернулся к докладу. Говорил он уже более свободно, почти доверительно. Как будто между ними установилась какая-то невидимая связь.       Когда он закончил, в кабинете снова воцарилась тишина. Арсений Сергеевич откинулся на спинку кресла, пальцы его замерли на подлокотнике. — Хорошо, — наконец сказал он. — Закрывайте презентацию.       Антон послушно свернул файл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он ждал вердикта. — Вы проделали большую работу, Шастун, молодец, — медленно произнёс Арсений. — Я подумаю над оценкой.       Антон кивнул, не решаясь спросить больше. Он начал собирать листочки, вытащил флешку. Внутри всë ликовало. Арсений Сергеевич его похвалил. Прям сказал это слово: «молодец». Антон как мог сдерживал победную счастливую улыбку, но знал, что, как только выйдет из кабинета, улыбка не будет сходить с его лица очень долгое время. — И, Шастун… — преподаватель встал из-за стола и подошёл к окну, повернувшись спиной к студенту. — По вторникам и четвергам после пятой пары я иногда задерживаюсь. Если у вас будут вопросы — можете заходить.       Антон замер. В этой фразе не было ничего личного. Никаких обещаний. Просто приглашение. Но почему-то внутри всё перевернулось. — Спасибо, — тихо сказал он.       Антон вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и прислонился к стене в коридоре. Дрожь накрыла его с головой. Про свою оценку он почему-то не решился спросить. Он и так рассказал этому человеку кое-что личное, и от этого было неловко. Ведь теперь его враг знает его некоторые слабые стороны. Но Шастуну будто стало легче после этого разговора. Он почувствовал спокойствие. Его с такой внимательностью выслушали, и даже, кажется, немного похвалили? Антон, наконец, растянулся в довольной улыбке.       «Если у вас будут вопросы», — повторил он про себя. «Какие вопросы? По литературе? По Достоевскому? Или… о том, что значит быть одиноким?»       Он не знал. Но знал одно — он обязательно вернётся. Во вторник. Или в четверг. Или в любой другой день, когда этот человек будет здесь.       Потому что впервые за долгое время кто-то спросил его не об учёбе. О нём. О том, что у него внутри. И Антону безумно понравилось, как это было. Он захотел ещё таких разговоров и именно с этим человеком, который, кажется, его понимает. Вот только понять бы ещё Арсения Сергеевича.       А в 206 кабинете Арсений Сергеевич сидел, глядя на закрытую дверь. Он провёл рукой по лицу, снимая невидимую усталость.       «Зачем ты это сказал? — думал он. — Зачем позвал?»       Но ответа не было. Только этот образ перед глазами — бледный мальчишка с дрожащими губами и горящими глазами, который так отчаянно хотел быть увиденным и который так увлечённо рассказывал.       «Заходи, — мысленно повторил он. — Заходи. Поговорим».       Он открыл журнал, посмотрел на пустую клетку напротив фамилии Шастун. Потом закрыл и отодвинул в сторону.       «Пятёрка. Но пусть подумает, что я раздумываю. Пусть придёт спросить. Пусть…»       Он не закончил мысль. Потому что она была слишком опасной даже для его собственного сознания.

***

      Сегодня была особенная пятница. Актовый зал колледжа в день выступлений первокурсников преобразился.       Вход украшала арка из красных и белых воздушных шаров — цветов учебного заведения. Сцена была задрапирована тканью, повсюду мерцали гирлянды, а за кулисами суетились ведущие и организаторы. Пахло свежестью и предпраздничной суетой.       За кулисами, в гримёрке, где висели большие зеркала, собралась вся их группа, а помимо их ещё несколько паралельных груп. Девчонки окружили зеркало и шумно переговаривались, поправляя макияж и укладки. — Я первый раз за месяц без медицинского халата, — радовалась Лиза, крутясь перед зеркалом в изящном платье. — Забыла, каково это — чувствовать себя девушкой! — Не говори, — смеялась Света, поправляя ей локон. — Ещё целый вечер впереди.       Катя наносила тушь, высунув язык от усердия, и то и дело поглядывала на парней, которые ждали своей очереди у зеркала. Серёжа пришёл в строгом костюме, но уже успел расстегнуть пиджак и закатать рукава. Дима поправлял очки и волновался, что забудет текст. Артём, сияя рыжими кудрями, о чём-то перешёптывался с Егором. Егор тоже сегодня выглядел особенно. Чёрные джинсы, кожаная куртка, цепь, привычно красующаяся на шее. Он ловил восхищённые взгляды девчонок и подмигивал им.       Антон стоял рядом с ними, прислонившись к стене. На нём были чëрные брюки, простая белая футболка, как обычно на размер больше, на неё накинута рубашка в клетку. Он старался причесаться, но кудрявые пряди всё равно падали на лоб, и он то и дело нервно их поправлял.       Гитара в чехле стояла рядом. Он то и дело поглядывал на неё и чувствовал, как внутри нарастает глухая паника. — Ты чего? — Егор обратился к нему и дружески хлопнул по плечу. — Трясёшься? — Нет, — соврал Антон. — Врёшь, — усмехнулся Егор. — По глазам вижу. Но ты не парься. Мы с тобой. Если что — подпоём так, что наших криков никто не разберёт, даже если ты струну порвёшь.       Антон слабо улыбнулся. — Спасибо. — Кстати, — Егор понизил голос и кивнул в сторону зеркала, где девчонки уже заканчивали свои сборы. — Лизка сегодня — огонь. Ты видел?       Антон посмотрел на старосту. Она действительно выглядела иначе — не вечно озабоченная учëбой девушка со строгими глазами, а красивая, смеющаяся девушка. Но мысли Антона были далеко. — Видел, — ответил он, просто чтобы ответить.       Когда объявили их выход, Антон почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Наша сценка первая, — скомандовала Лиза, забыв о макияже и снова став старостой. — Построились!       Сценка прошла на ура.       Зал хохотал над шутками про зачëты, которых у первокурсников ещё не было, но они уже так искусно про них шутят, над вечно спящим студентом, которого блистательно сыграл Дима, над строгой преподавательницей, роль которой великолепно исполнила Света. Они раскланялись под аплодисменты, смеясь и подталкивая друг друга локтями. Это был успех. Настоящий, живой, общий. Вот что точно сближает коллектив.       А потом наступил момент, которого Антон боялся больше всего. — А теперь — музыкальный номер! — объявила ведущая. — Встречайте! Группа 116!       Свет в зале приглушили. На сцене зажглись софиты, и под одобрительные крики зала их группа вышла на сцену. Антон шёл последним. В руках — гитара. Прямо посередине сцены для него поставили высокий стул и микрофон. Никто не пел с ним в один микрофон — он был солистом. Он отвечал за голос, за аккорды, за то, чтобы всё звучало идеально. У него очень ответственная задача.       Он сел на стул, поставил гитару на колено и поднял глаза.       Зал был огромен. Все места были заняты. Мелькали лица, вспышки камер, кто-то махал руками из первого ряда. И в этом море лиц — одно. В седьмом ряду, с краю, в сером пиджаке, с привычным холодным выражением лица.       Арсений Сергеевич.       Антон почувствовал, как дыхание перехватило. Пальцы, лежащие на струнах, начали предательски подрагивать. Он смотрел в этот невозможный, ледяной взгляд, и перед глазами вдруг всплыло — тот разговор в коридоре, эти слова, от которых до сих пор бросало в дрожь: «Мир полон зрителей. И некоторые из них будут смотреть на тебя куда менее дружелюбно, чем я. Ты должен учиться работать вопреки. А не устраивать побег с поля боя».       Антон закрыл глаза.       Он сделал глубокий вдох. Представил, что никого вокруг больше нет. Ни такого большого количества человек. Ни софитов. Ничего. Только гитара и его голос.       Он открыл глаза. Но он также знал, что из этих всех людей, которые сейчас с таким вниманием смотрят на сцену, его волнует только один взгляд голубых глаз в седьмом ряду, и Антон непроизвольно каждый раз поглядывал в эти глаза на протяжение всей песни.       Пальцы тронули струны.       Звук был чистым, сильным, уверенным.       Антон запел. Его голос в первые секунды дрожал, но уже через несколько аккордов он почувствовал, как страх отступает. Ребята подхватили песню, а он — он играл. Он играл так, как никогда не играл. Для себя. Для них. И для этого одного человека в седьмом ряду, который, кажется, даже не моргал, глядя на сцену.       Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел. Кто-то кричал «Браво!»       Антон поднял голову и посмотрел туда, в седьмой ряд. Арсений Сергеевич не аплодировал. Он просто сидел, скрестив руки на груди, и смотрел. Но в его взгляде — на секунду, всего на долю секунды — Антону показалось, что он увидел не холодную оценку, а что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, от чего внутри всё перевернулось.       Егор подбежал к нему и обнял прямо на сцене, под крики зала. — Ты красава! — заорал он. — Я говорил, ты справишься!       Их группа столпилась в центре сцены, обнимаясь, смеясь, аплодируя друг другу. Антон чувствовал тепло их тел, их поддержку, их радость. Но краем глаза всё равно смотрел в седьмой ряд.       Арсения Сергеевича там уже не было. «Он ушёл, — подумал Антон. — Ушёл, потому что… потому что что? Досмотрел? Или…»       Он не успел додумать. Его потащили за кулисы.       Но где-то глубоко, под слоем адреналина и восторга, жила одна мысль: он видел. И не отвернулся. Антон был горд за себя, что он не потерялся под этим взглядом. Этого пока было достаточно.

***

      После концерта должна быть дискотека, и студенты переместились в столовую, где предварительно уже раздвинули столы, освободив место для танцпола. Зажглись софиты, разноцветные огни, из колонок заиграла энергичная музыка. Студенты, освобождённые от напряжения выступлений, наконец расслабились. Было приятно расслабится после такого трудного адаптационного первого месяца учëбы. Сейчас первокурсники уже не были смущëнными, зажатыми, многие из них уже нашли себе компании и не чувствовали себя одиноко. Ребята сейчас выбегали в центр зала отплясывать под зажигательные хиты.       Девчонки из их группы, наконец-то в полной мере ощутив себя не уставшими студентками в белых халатах, а просто девушками в красивых нарядах, кружились в водовороте танцев. Катя показывала какие-то замысловатые движения, Света хохотала, пытаясь повторить, а Лиза, запрокинув голову, просто двигалась в такт музыке, улыбаясь чему-то своему.       Парни сначала стояли чуть поодаль, у стены, но чуть позже раскрепостились. Серёжа уже успел пригласить Свету и теперь довольный танцевал с ней какой-то быстрый танец. Дима и Артём, переглянувшись, тоже отправились покорять танцпол, девчонки встретили их радостно.       Антон пока остался стоять, прижавшись спиной к прохладной стене. Гитара осталась за кулисами, и он чувствовал странную пустоту без неё — будто лишился защиты. Музыка гремела, но он почти не слышал её. В голове всё ещё крутились аккорды, лицо Арсения Сергеевича в седьмом ряду и его нечитаемый взгляд. Он не мог так быстро отойти от своего выступления. Кажется, это было очень даже неплохо. Ребятам понравилось, они были довольны, и зал аплодировал. Все поводы порадоваться имеются. Только вот Антона не покидала мысль: «Интересно, Арсений Сергеевич скажет что нибудь насчёт его выступления?» — Чего скучаешь? — спросил Егор, подойдя к нему и толкнув локтем.       Антон растеряно пожал плечами. — Иди танцуй, — Егор кивнул в сторону центра зала. — Расслабься. Сегодня же праздник. Мы выступили. Завтра выходной, можно спать до обеда.       Антон покачал головой: — Не умею я танцевать. — А кто умеет? — усмехнулся Егор. — Все делают вид. Давай, шевели конечностями. Ты вон как круто тогда в клубе танцевал.       Но Антон упёрся. Он действительно не умел. В школе он был тем парнем, который сидел на стуле во время дискотек, которые там были не так часто, и делал вид, что ему скучно, хотя на самом деле ему было стыдно своей неуклюжести. А тогда в клубе они выпивали, поэтому и танцевал хорошо.       Егор пожал плечами и ушёл в центр зала, ловко протиснувшись между танцующими парами.       Антон остался один у стены.       Через некоторое время музыка сменилась. Быстрые ритмы затихли, динамики заиграли что-то медленное, тягучее, романтичное. Лампы приглушили, и зал погрузился в мягкий полумрак.       Пары начали образовываться сами собой. Кто-то приглашал смело, кто-то робко, кто-то просто протягивал руку и ждал.       Серёжа уже кружил Свету, от которой не отходил всë это время, в медленном танце, что-то шепча ей на ухо — она хохотала и отмахивалась. Артëм обнимал за талию Юлю. Дима, несмотря на вечную зажатость, отважился пригласить Катю и теперь топтался на месте, стараясь не наступить ей на ноги. Ну и кто тут говорил, что не собирается выбирать себе девочку, пока не сдаст сессию, не закончится колледж и так далее?       Егор, хитро улыбнувшись, подошёл к Лизе и что-то сказал ей. Она засмеялась и покачала головой — видимо, отказала. Егор развёл руками и отошёл, подмигнув Антону. — Чего никого не пригласишь? — крикнул он, подходя обратно к стене. — Да некого, — буркнул Антон. — Некого? — Егор усмехнулся. — Лизка вон одна стоит. Иди, пригласи. Она мне отказала       Антон посмотрел на Лизу. Она стояла у края танцпола, слегка покачиваясь в такт музыке и глядя куда-то в сторону. Вечернее платье, распущенные волосы — сегодня она была совсем не похожа на строгую старосту. — Иди, иди, — подтолкнул его Егор. — А то её кто-то другой пригласит, пока ты тут стоишь раздумываешь.       Антон чувствовал, как его толкают в спину — не физически, а взглядами. Какие-то парни уже переглядывались и кивали в сторону Лизы. Егор смотрел выжидающе. Даже Лизе, кажется, стало неловко стоять одной.       «Ладно, — подумал Антон. — Будь что будет».       Он сделал шаг, потом второй. Подошёл к Лизе, чувствуя, как колотится сердце. — Лиза, — сказал он, с трудом выговаривая слова. — Потанцуем?       Лиза подняла на него глаза. В них мелькнуло удивление, потом — лёгкая, тёплая улыбка. — Ты умеешь танцевать? — спросила она. — Нет, — честно признался Антон. — Тогда нам будет весело, — сказала она и протянула ему руку.       Антон взял её ладонь. Она была тёплой и мягкой в отличие от его — вспотевшей и подрагивающей. Он положил свою вторую руку ей на талию, она — ему на плечо. И они начали медленно покачиваться под музыку.       Антон двигался неуклюже — то наступал ей на ноги, то сбивался с ритма, то слишком резко дёргал плечом. Глазами они почти не встречались — было неловко. Лиза терпеливо поправляла его. — Не дёргайся, — шепнула она. — Просто двигайся плавно. Слушай музыку. — Не получается, — пробормотал Антон, чувствуя, как горят щёки. — Получается, — мягко сказала Лиза. — Просто расслабься. Мы ж не на экзамене.       Антон вздохнул и постарался выкинуть из головы мысли о правильности движений. Через минуту ему действительно стало легче. Он даже поймал ритм и перестал наступать Лизе на ноги. — Молодец, — улыбнулась она. — А говорил, не умеешь. — Всё равно неуклюже, — сказал Антон. — Никто не смотрит, — Лиза кивнула на танцующие вокруг пары. — Все заняты собой. Каждый чувствует себя так же неловко, поверь.       Они замолчали. Музыка играла медленная, немного грустная. Антон чувствовал тепло её руки на своём плече, видел её улыбку, даже пару раз пересëкся с ней взглядами. — Антон, — тихо сказала Лиза. — Ты сегодня молодец. На сцене. Ты сыграл отлично. — Спасибо, — смутился он. — Я сам не ожидал. — Похвала от Лизы, да и от всех ребят была какой-то не такой. Она была очень приятной, но ощущалась по-другому. Ему хотелось услышать её от литератора. Чтобы тот тоже высказал своё мнение насчëт его выступления. — А я ожидала, — сказала она уверенно. — Ты способный. Просто слишком сильно себя накручиваешь.       Антон не нашёлся, что ответить. Внутри разливалось что-то тёплое — не то чтобы романтическое, скорее благодарное.       Через некоторое время песня закончилась. Они остановились, и Лиза убрала руку с его плеча. — Спасибо, — сказала она. — Ты неплохо танцуешь, когда не думаешь об этом. — Спасибо, — повторил Антон, чувствуя, что краснеет. Не умеет он с девочками нормально разговаривать, сразу смущается.       Они отошли к стене, где их уже поджидал Егор с хитрым выражением лица. — О-о-о, смотрю, вы хорошо потанцевали? — подколол он. — Отстань, — буркнул Антон, но без злости.       Лиза рассмеялась и пошла к своим подругам. — Нормальная она, — неожиданно серьёзно сказал Егор, глядя ей вслед. — И красивая. И добрая. Антон кивнул, ничего не сказав.       Чуть позже ему захотелось выйти из зала. Слишком душно, слишком много людей, слишком много эмоций. Он пробрался сквозь танцующую толпу к выходу из помещения столовой, надеясь на глоток свежего воздуха.       В коридоре было тихо и пусто. Только охранник маячил в дальнем конце, проверяя двери. Антон прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. — Устали, Шастун?       Он вздрогнул и резко обернулся.       Арсений Сергеевич стоял у окна, в нескольких шагах от него. В руке — чашка кофе, на губах — та самая, знакомая усмешка. В полумраке коридора он выглядел почти призрачным — бледный, строгий, невозможный. — Арсений Сергеевич… — выдавил Антон, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Здравствуйте. Я просто вышел подышать. — Понимаю, — преподаватель кивнул. — Шумно там. Много людей. Много взглядов.       Он сделал паузу, и Антону показалось, что в его голосе слышится что-то большее, чем просто констатация факта. Будто он говорил о чём-то своём. О том, что тоже иногда устаёт от толпы. От необходимости быть на виду. Шастун вспомнил про их странный разговор на днях во время доклада. Арсений Сергеевич вновь показался ему уязвимым чувственным человеком, а не строгим преподавателем. — Вы хорошо сыграли сегодня, — неожиданно сказал Арсений. — Я не ожидал. У вас приятный голос.       Антон не знал, что ответить. Он правда так сказал? Комплимент от него? И даже без усмешки? Уже вторая похвала за неделю? Это было что-то новое. — Спасибо, — тихо сказал он, опуская глаза. — Но вы опять краснели, — продолжал преподаватель, делая глоток кофе. — Видно было даже из седьмого ряда.       Антон почувствовал, как сейчас тоже щёки заливает жаром. Он ненавидел эту свою особенность — краснеть при любом удобном случае. — Я… волновался, — признался он. — Видел, — Арсений поставил чашку на подоконник и повернулся к Антону. — Но вы справились. Не сбежали. Вопреки.       «Вопреки», — повторил про себя Антон. Он вспомнил тот вечер в коридоре, после репетиции, когда Арсений назвал его побег «слабостью». И сейчас — он услышал что-то похожее на похвалу? Или ему только показалось? — Вы… вы смотрели на меня, — вырвалось у Антона прежде, чем он успел подумать. — Весь номер.       Он поднял глаза и встретился с ним взглядом. Голубые льдинки напротив дрогнули. Всего на секунду. Но Антон заметил. — Вы слишком наблюдательны, Шастун, — тихо сказал Арсений, и в его голосе не было насмешки. Было что-то другое. Предостережение? Или одобрение? — Но и слишком самоуверенный. Я не только на вас смотрел, ведь на сцене были не только вы. «Ну он и сучка», — подумал Антон. — «Посмотрите на него, выкрутился из ситуации." — Да, а вы слишком пристально смотрите, — дерзко ответил Антон, сам не веря своей смелости. — Для преподавателя, который не выделяет студентов, — напомнил он преподавателю его же слова, сказанные на первом занятии. Он думал, что Попов разозлится за такую наглость, но повисла тишина. Такая напряжённая, что, казалось, можно было разрезать ножом. Антон слышал, как стучит его сердце. И, кажется, не только своё.       Арсений Сергеевич смотрел на него долгих несколько секунд. Потом его губы дрогнули в полуулыбке — не насмешливой, а какой-то другой. Почти грустной. Он на это ничего не ответил. Мужчина развернулся и сделал шаг к выходу из коридора, будто собираясь уйти. Антон хотел спросить что-то ещё, но слова застряли в горле.       Арсений остановился. Не оборачиваясь, произнёс: — И, Шастун… Танец у вас с Лизой был милый. Но в следующий раз смотрите партнёрше в глаза. А не в пол.       Он ушёл. Бесшумно, как тень. Антон остался стоять, прислонившись к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       «Смотрел на меня», — думал он. — «Весь номер. Видел, как я краснею. И почему-то запомнил, куда я смотрел, когда танцевал с Лизой».       Он провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение.       «В следующий раз смотрите партнёрше в глаза», — повторил он про себя. — «Он смотрел как я танцую. А ещё знал, что я смотрел на него, находясь на сцене. Всё время. И он смотрел в ответ».       Антон закрыл глаза и сделал глубокий вдох. В голове крутились обрывки их разговора. — Что это значит? — прошептал Антон в пустоту.       Ответа не было. Только музыка из зала и его собственное бешеное сердцебиение.       Он вернулся в зал — к музыке, к людям, к танцам. Лиза смотрела на него вопросительно, Егор подмигнул, но Антон их почти не замечал. Внутри всё ещё вибрировало эхо его голоса.       Он посмотрел в сторону выхода, туда, где скрылась стройная фигура в сером пиджаке. И понял, что этот вечер, кажется, изменил что-то.