Тебе и не снилось

Влас

— Вла-а-ас! — зовет Дэвид, помахивая рукой с кучей бисерных браслетов перед моим лицом. — Влас, ты здесь? Я для кого вообще распинаюсь? — А, да, прости, — бормочу на автомате, отвлекаясь от разглядывания очереди, двигающей подносы вдоль витрин с хавкой. — Задумался. Есть над чем. Не каждый день увидишь Турова и Барби в универской столовке. Не я один впечатлен и заинтригован: девчонки с дизайна за соседним столиком возбужденно перешептываются, косясь в сторону парочки. Что Барби, морща нос при виде моего любимого салата с тунцом, надеется здесь найти? Судя по тому, как она подставляет то талию, то зад в обтягивающей юбке под ладонь Турова и, ослепительно улыбаясь, засасывает его через каждые полметра очереди… всеобщее внимание? Ага. У нее прекрасно получается. Половина столовой пялится, потому что, будем честны, непросто оторвать взгляд от двух красивых людей в пышном облаке феромонов. Туров свежее, чем майская роза, особенно на контрасте с тем, как выглядел в выходные. Кажется, Барби дала ему проспаться. Ну или в уши нассала, что любит и кругом виновата за резкие слова на лестнице. Я еще вчера, когда у нас был первый волонтерский выезд, заметил, что Туров на пике сил и бодрости. Признаться, сам я дико перенервничал. Не для того я от волейбола в этом учебном году отказался, срубив полный лут маминых обеспокоенных «А спорт? А если ты опять жиром заплывешь?» и насмешек ее мужа, чтобы сесть в лужу перед полной аудиторией почтенной седины. И как это бывает, когда боишься облажаться… ты начинаешь, бля, лажать на каждом шагу. Презентация у нас была готова до последней запятой, я накануне даже пару шуток накинул между раундами викторины, но как только вышел с Туровым на сцену перед экраном и взял в руки микрофон, поймал ужасную панику. Я! Который в прошлом году концерт вел для двухсот человек, а не сорока! Откуда вообще вылез давний страх перед толпой? Думал, поборол его еще в седьмом классе, когда реально был упитанным и неуклюжим и затаскивал себя в мероприятия за шкирку, твердо решив вывозить на харизме. Но не тут-то было. Язык к небу приклеился намертво. Я бы, наверное, так и простоял под звук сверчков, потея на глазах у заряженных на игру пенсионеров, если бы Туров, поняв, что дело пахнет керосином, не взял все в свои руки. Он и вопросы озвучил. И за попытку списывать какую-то бабусю, чуть ли не флиртуя, пожурил, заставив ее вместе с подружками из команды смущенно, как школьниц, захихикать. И шутки мои, подглядев в сценарии, пошутил. И горного козла в сложном вопросе из блока животного мира жестами изобразил. Заставил вскользь улыбнуться хмурого пердуна в заднем ряду. А когда я одуплился и наконец вспомнил, что неплохо бы ему помочь, Туров махнулся со мной микрофоном погромче и ничего вроде «Каменский, ты охуел?» на ухо не прошипел. И после мероприятия, когда нас сменили Дэвид, Артемов и Цаплин со своими мастер-классами, не выкатил ни одной претензии за тупое молчание в первой половине. Но Туров то ли давно не выступал и не ловил эйфории от бурных аплодисментов благодарной публики, то ли вообще никогда. Он даже обратно поехал не на такси, а со мной в метро, чтобы еще раз обсудить по пути следующее мероприятие. Впечатлений у него были полные штаны. Так что уверен, Туров бы спустил мне с рук, даже если я бы прямо на сцене растянулся в позе плачущего тюленя и пролежал так всю викторину. Но задумался я, конечно, не над проведенным мероприятием. И это немного неловко, потому что кто, блин, вспоминает о неприличном в универской столовке? Я не думал об этом в воскресенье и понедельник, когда мы допиливали презентацию: все мысли уходили на волонтерский дебют нашего горе-кружка. И тем более не думал вчера, волнуясь за успех викторины. Так какого хера вспоминаю сейчас, глядя на Турова, который цапает с витрины мой любимый салат с тунцом? Просто… в субботу, вернувшись с ним в общагу, я долго не мог уснуть. Из головы не выходило выражение Туровской морды. Как бы я ждал и был морально готов, что он глаза закатит и снисходительно ухмыльнется на мое неловкое извинение за фразу про куклу. А он посмотрел в ответ чернющими глазами, будто я его из огня спас, не меньше. Вот что это было? Ирония оскароносного уровня или он… реально чувствительный такой? Да не, бред же. Вертелся под одеялом с боку на бок, пока не забодал Федю вздохами и скрипом матрасных пружин настолько, что он достал наушники. И придвинулся, короче, ближе к стенке. По приколу подслушать, что Туров будет смотреть перед сном. Вот черт меня дернул, а? Сначала я угарнул от тишины. Типа, Туров теперь принципиально не станет врубать на громкости видосы про чудеса мира и ремонт тачек? И уже перевернуться собирался, клянусь. Но меня мурашками вдруг горячими прошибло от загривка до копчика, когда до слуха донесся протяжный выдох, сорвавшийся на тихий, сдавленный стон. Я подумал, что у меня крыша едет от недотраха, раз везде мерещится пошлый подтекст. Но стон повторился. Громче. Откровеннее. Будто Турову там так хорошо стало, что он банально себя не сдержал. Иначе бы вспомнил, как я ему спалил про слышимость через смежную стенку, да? Пиздец. В третий раз, красноречивее некуда намекнувший, что у Турова спирает в горле от близости оргазма, меня аж перетряхнуло под одеялом. Не знаю, что проняло сильнее. Что Туров вообще может так призывно, бесстыдно и почти уязвимо звучать, когда дрочит, или что меня… завело с полуоборота его проникновенное, довольно-расслабленное «Бля-а» под тяжесть сорванного дыхания. С заходящимся в висках пульсом я осторожно обернулся на Федю, но безучастное ебало в свете экрана телефона и капли наушников подсказали, что он пропустил соло Турова. Да и сколько раз я Федю таскал сюда и упрямо доказывал, что не пизжу про шум? Он сочувственно кивал, говорил про тонкую стенку и радостно сваливал к себе на кровать. Я проверял и до сих пор не понимаю, как это работает: с нее-то почти нихуя не слышно. За исключением грохота Туровской колонки и отжиманий с хлопками. Повезло Феде. Не он лежал с твердым членом и не понимал, сходить в туалет передернуть — это норм, или я Турову потом в глаза смотреть не смогу? Как выяснилось, смог. Не в том плане, что я передернул на Турова! Черт, нет. В туалет с собой взял телефон с фотками Антона. Решил, что на бывшего безопаснее, чем на тестостероновое недоразумение в трусах от «Томми Хилфигер». Получилось дерьмово. Учитывая, что я умудрился сразу после загнаться, что у Антона тоже есть мои дикпики. Снятые под очередной виток нашего я-так-соскучился-дышать-не-могу. Остаток вечера, пока не заснул, я потратил на самозабвенное трахание себе мозгов на тему, оставил ли Антон эти фотки и не засвистит ли у него однажды фляга кому-то их показать? Отличное отвлечение. Ставлю ему ноль из десяти. А про Турова и его перформанс я не думал. Разве что чуть-чуть. Немного. До настоящего момента. Вот он Барби целует на подходе к кассе в надутые губы, а я припоминаю зачем-то, что… во время их секса только ее и слышал, а его — не особо. — Влас, ты опять? — возмущается Дэвид. — Бля, сорян, братан, — втыкаю вилку в котлету, которой и так уже нанес ударов больше, чем Цезарю. — Я тут. Я сосредоточен. — Ага, — язвительно откликается Дэвид. — Меня даже кот внимательнее слушает. Черт. Он оборачивается, пытаясь понять, на что я так увлеченно пялился. Я даже за локоть его дернуть не успеваю. Разумеется, Дэвид видит Турова и Барби в обнимку. И оборачивается обратно на меня с полными подозрения щелками вместо глаз. — Нет, — произношу упрямо, отрицательно мотая головой. — Да, — возражает он строго. — Влас, только не говори, что… — Что ты там рассказывал про домашку для Акулы Павловны? Доклад надо? — пытаюсь слиться с темы, улыбаясь ему во все тридцать два. — Зубы мне не заговаривай, — шипит Дэвид, оглядывается на пустой столик справа и девчонок с дизайнерского слева, увлеченных разговором, и наклоняется ко мне ближе, чтобы еле слышно прошептать в столовском гвалте: — Не вздумай втрескаться в Турова, я тебя умоляю! — И не вздумаю! — отвечаю ему тем же шепотом. — Ты ебанулся? Где он, а где я? — Где ты, а где он, ты хотел сказать? — подсказывает Дэвид, вздергивая бровь. У него одна толще и сильнее пушится, чем другая, и это всегда очень забавно выглядит. Но не когда он несет откровенную чушь! — Неважно. — От очередного тычка вилкой котлета рассыпается на части. — Ты понял. Я не дурак. И давай… — оглядываюсь, но никто нас, конечно, не подслушивает. Как я Турова через стенку. И все равно не по себе. Я очень тесно дружу с паранойей после опыта в лаборантской. А-а-а, сука, Туров же знает, что я гей. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не должен даже в полунамеке понять, что я слышал, как он кончает. Я прошу сдавленно: — Давай не здесь это обсуждать… — А где? — ехидно откликается Дэвид, повертев башкой по сторонам. Его длинные губы изгибаются в ухмылке Гринча. — Есть место, где ты не будешь думать о… — он с секунду подбирает слово, — тунце? Дело плохо. Кодовым словом для Антона стал «русско-шведский разговорник», потому что тогда, в мае, Дэвид крепко упоролся по скандинавской культуре и собирался выучить новый язык. Грандиозные планы разбились о сессию, потом какое-то отвратительное шведское кино окончательно потушило страсть Дэвида. Только против того ассоциативного ряда и разговоров про Антона я ничего не имел, но зачем подбирать кодовое слово для Турова? Тем более — внаглую красть из тарелки. На Швецию мне фиолетово. А это мой любимый тунец! — А я-то думаю, в каких облаках ты витаешь третий день, — подливает масла в огонь Дэвид. Я наклоняюсь через стол и трескаю Дэвида по кучерявому затылку. — Прекрати, — прошу, чуть не рыча. — Это из-за выездов, а не из-за тунца. — Или из-за того, что на выездах много тунца? — накидывает Дэвид. Клянусь, его забота о том, как бы я снова не разбил себе сердце, иногда переходит все границы. В сентябре он чуть дыру сквозную взглядами не прожег в Лаптине, стоило мне один раз придержать бедолаге дверь (он нес тяжелые коробки) и помочь все отнести на кафедру (коробки были тяжелые!) Лаптина я еще пережил. Но если тунец будет атаковать меня из-за стенки, лично, в мыслях и через слуховой канал — стараниями Дэвида, я сойду с ума еще до сессии. — Эй, Каменский, — голос, раздающийся прямо у меня над ухом, заставляет оставить на время затею побить Дэвида справочником по PR-менеджменту. Ну разумеется. Кто же еще может явиться по мою душу в такой неподходящий момент? — Чего тебе? — я задираю голову и смотрю в черные глаза Турова с максимальной претензией. Нет. Дэвид может че угодно думать, но Туров по-прежнему меня бесит. Особенно сейчас, когда на нас все вокруг оборачиваются в радиусе трех столиков, будто мимо шествует коронованная особа, у которой не грех попросить совместное селфи. И когда за его широкой спиной маячит недовольная Барби со стаканчиком из кофейни. Разумеется, она здесь ничего не взяла пожрать. Не тот уровень. — Он хотя бы вкусный? — Туров, не замечая недружелюбных интонаций, кивает на тарелку с салатом у себя на подносе. Ах, да. У меня такой же. Вот почему он остановился. Дэвид хрюкает от смеха, неубедительно маскируя под кашель. Обоссаться как весело. Меня спросили, вкусный ли тунец. — Не жалуюсь, — цежу сквозь зубы. А можно, он уведет свою Барби подальше, чтобы она перестала рассматривать меня с выражением «Фу, Геша, с кем ты говоришь?» на ухоженном личике? Туров, удовлетворенный ответом, невозмутимо кивает. Прежде, чем пойти дальше, он зачем-то уточняет: — Вечером встретимся? — Типа того, — да чего ему неймется? Он мне утром в личку скинул дополнительную подводку к пулу советского кино в викторине. А еще мы оба есть в волонтерском чате, где поставили по плюсу под сообщением Цаплина, все ли едут сегодня в новый центр. — Тогда увидимся. Туров наконец уводит Барби к столику у окна, из-за которого как ветром сдувает компанию перваков. — Не смотри на меня так, — мрачно требую у Дэвида. Я не знаю, в честь чего Туров ходит окрыленный. И не хочу возвращаться мысленно к ночи субботы и подслушанному за стенкой. Но я тут ни при чем. И нам с Дэвидом реально нужно обсудить доклад для Акулы Павловны. Иначе ее челюсти, не ведая пощады, сомкнутся на наших шеях в грядущую пятницу. А нам сегодня и завтра мотаться по центрам с программой. — Не буду, — обещает Дэвид, вздыхая сдаваясь под натиском умоляющего взгляда, — если тунец не будет плавать вокруг тебя. Согласно киваю, а сам думаю, ну как он себе это представляет? Мы в одном замесе с волонтерством. Помимо всего прочего мы с Туровым еще раз сталкиваемся позже днем. Хорошо хоть, Дэвид сматывается помочь матушке с чакалакой к ужину, и я один коротаю время до выезда в опустевшем универском коридоре. — Твою мать! — выпаливаю от неожиданности, чуть не уронив телефон. Туров стоит прямо у меня за плечом. Он на цыпочках, что ли, подкрался? Эта потная груда мышц в шортах и серой спортивной майке, плотно облепившей торс? Или я настолько увлекся? Картинка прямиком из раздраконенной фантазии Дэвида. Взмокший Туров. Я. Пустой коридор. Хочется закатить глаза. Желательно так глубоко, чтобы они не возвращались к голым мускулистым бедрам ниндзя-тунца. Интересно, Туров для себя, или Барби не нравятся волосатые ноги? — Ты здесь откуда? — спрашиваю, покрутив башкой по сторонам. На пятом ни души. До прихода вечерников еще пара часов, в это время здесь обычно никто не шляется. — Из зала. — Туров показывает большим пальцем себе за спину. Я замечаю и полотенце на плече, и сумку, которую он приволок. Стоит ли спрашивать, захера он воспользовался университетским, если перед ним открыты двери лучших фитнес-залов? И куда дел вездесущую Барби? Не мое дело. — Иди сюда, — ну, раз он здесь очутился, пусть посмотрит тоже? Туров выглядит растерянным, делая шаг вперед. — Левее, — командую, хотя проще было бы за плечи поставить Турова куда надо. Мы сейчас упустим момент, который я караулю пятнадцать минут. — Еще немного. Стоп. — Там что-то должно быть? — интересуется Туров, щурясь от последних солнечных лучей, бьющих в окно, и блуждает взглядом по рыхлым сизым облакам над линиями электропередач. Погода сегодня отличная. Небо между двумя девятиэтажками на той стороне раскинувшегося внизу парка чистое-чистое. Когда еще такое застанешь поздней осенью? — Вот тут… — я все-таки осторожно касаюсь его гладкого мокрого подбородка и направляю в нужную сторону, чтобы не пропустил мгновение. Туров не вздрагивает. Но я чувствую, как напрягается его челюсть под пальцами. Надеюсь, это стоит того. — Жди. Туров послушно смотрит в небо между девятиэтажек и кромку закатного солнца, почти утонувшего за смутными очертаниями домов на горизонте. Я снова открываю камеру и держу руку с телефоном перед Туровым, из-за его руки поглядывая в экран. — Еще немного… — бормочу, держа палец у кнопки фото на экране. — Буквально… вот! Солнце ныряет в пропасть за горизонтом, и его последний луч, ударившись об окна одной девятиэтажки, рикошетом всего на миг, который хватаю на снимок, вспыхивает яркими рыжими пятнами на фасаде другой. — Да! Охереть! Я демонстрирую Турову экран телефона. Поймал такой же момент прошлой зимой. Совершенно случайно и только глазами. Свет тогда был по-январски холодным, а я до одури влюбленным и… наверное, поэтому очень впечатлительным? Но я не раз и не два в ясную погоду, если выдавалось свободное время, охотился за последним лучом у этого окна. А сегодня умудрился снять его на телефон. Другой, теплый, насыщенный свет, но по-своему волшебный. Момент короче секунды. Туров смотрит на экран, потом — на меня. По черным глазам не поймешь, о чем он думает, но Туров какой-то заторможенный. То ли после велотренажера, то ли потому, что ему никогда не пытались продать втридорога последний солнечный луч. — Что? — спрашиваю, не выдержав повисшего молчания. — Ничего, — негромко произносит Туров, и уголок его губ приподнимается в неуверенной ухмылке. Он отступает от окна и направляется в сторону лестницы, бросая напоследок: — Передавай своему злобному брату-близнецу, что салат на любителя.